Ёнька

Tekst
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Вступительное слово от автора

Для меня оказалось удивительным узнать, как много детского осело в моём характере. Как много взято из слов и поступков, принятых в нашей семье, как надёжно сохранено оно под печатью безусловной истины. Я был поражён тем, насколько беззащитно и некритично восприятие ребёнка. Насколько готово оно принять на себя ответственность за всё лишь по причине собственной чистоты и доверия к оценке взрослых.

Знание то лежало на поверхности, но, если бы не дружеское участие, так бы и осталось тайной. Под «дружеским участием» я имею в виду нерасположенность собственной натуры открыться внешним исследованиям и настойчивое желание другого человека, профессионала в области психологии, создать из знаний пользу.

Моё удивление и стало причиной написания этой книги. Она задумывалась как сборник коротких, простых и поучительных рассказов для детей и родителей, но в ходе работы образовалась в одну цельную историю мальчика по имени Ёнька. В «длинной форме» назидательность выветрилась, а характеры оформились и проступили ярче. Здесь всё так, как и должно быть в сказке, там, где «ложь, но в ней намёк…».

Очевидно, что за рождение этой истории я благодарен моему другу и психологу (по профессии и призванию) Елене Кольцовой. Спасибо за откровение, за детальный разбор поведенческих схем, за настойчивое терпение и поддержку при создании книги.

Предисловие. Стопка голубых тетрадок

В те времена, когда птицы и мамины волосы казались частью неба, случилась история, в которую я и сам теперь не готов поверить. В первой её части мне было шесть. Время подвигов, жизнь с открытыми глазами… Краски – яркие, лимонад – сладкий, а люди – добрые все до одного, кроме бабы Маши, которая котёнка палкой ударила.

Тогда, в сезон липкого снега, в дом к нам привезли кулёк с сестрёнкой, да так и оставили. Помню восторг родителей и свои наивные ожидания тоже помню – всё пустое. Толку от Светланки было мало, одно разочарование. Она не то что играть, она и глядеть-то нормально не умела, каждый раз промахивалась. День за днём я ждал, когда она вырастет. Уже и листья распустились, а перемен всё не намечалось.

Как-то в парке, когда мама присела на лавочку, я подошёл к коляске и заглянул внутрь, сверяя реальность с надеждами. Светланка спала, соска выпала изо рта, а до подушки тянулась слюна – прозрачная, словно стеклянная. Я вздохнул и двумя пальцами затолкал соску в рот. Коляска качнулась, Светка завозилась и заплакала. Мама отругала меня и принялась утряхивать рёву. Она тогда сказала:

– Ну что ты сделал? Только уснула. Иди уже поиграй где-нибудь!

Мне стало обидно.

Вообще мама любила, когда другие разглядывали Светланку. Все говорили: «Какая миленькая!» И часто: «Они с братиком такие разные». Каждая из фраз по отдельности мне нравилась, но вместе вызывали досаду. Мама же любила добавлять: «Доченька – копия папа. Чего же вы хотите?» При этом она смотрела на меня так сладко и грустно, что я начинал злиться. Хотелось спорить, но делать этого было нельзя. Мама всё равно победит. Или шутить начнёт – ещё обиднее выйдет.

В тот день, когда меня прогнали, я пошёл «поиграть где-нибудь». Парк – это вам не квартира, в которой можно найти уголок и выдумать себе друзей и подвиги. В парке солнце на дорожке шевелится и всегда что-то отвлекает. Я шёл по тропе, новой саблей отвешивал удары по веткам и глазастым цветам и даже не заметил, как дорожка увела в заросли.


Не знаю, куда бы я тогда забрёл, если бы не усатый чудак по ту сторону забора за парком. Чудак пребывал в некотором загадочном возрасте: взрослее, чем дяденька, но моложе, чем дедушка. Усами и лихим взглядом он напоминал пирата, одет был в тельняшку и лиловую жилетку, на голове носил красную косынку. Собственно говоря, с этого-то и началась та невероятная история, о которой я хотел бы здесь поведать. Сейчас, уже будучи взрослым, я понимаю, что человек этот одарил меня вниманием и чувством лёгкого превосходства над ним, взрослым. Всем тем, в чём так нуждается любой мальчишка. А ещё он явил неподдельное чудо.

Потом, значительно позже, возникла мысль стать писателем и рассказать об усатом друге. Обязательно в виде детской сказки. Я даже начал что-то, но понял, что детское никак не выходит. Во взрослой голове чувства тех дней скукожились, цвета стали блёклыми. Даже бабочки стали – не «ух, какими!» и всеми разными, а просто «павлиньими глазами» и мотыльками. Детская книга без сочных лучей – напрасный труд. Я уж и вовсе отбросил затею, но как-то вечером за разбором старых фотографий в мамином шкафу обнаружил стопку голубых тетрадей и конвертов, перевязанных лентой. В мире летающих машин, где каждая книжица расценивается как сокровище, такая находка не могла остаться незамеченной. Я принялся листать пожелтевшие страницы и уже на второй понял, что мальчик, о котором рассказывает автор, – это я. Захотелось выведать историю тетрадок, но к тому времени память в родительских головах совсем растворилась. Они не помнили даже вчерашний день. Впрочем, не было никаких сомнений, что записи оставил именно он – тот самый пират. А ведь я даже имени его настоящего не знаю. Как назвал Бамалеем, так оно и прижилось.

Как же сладко было мне спустя столько лет слышать в строчках старого текста хрипловатый голос друга. Бамалей явился мне, как и в жизни, всемогущим и добрым, хитрым и наивным. На некоторых листах он сделал зарисовки, но я на них выглядел слишком маленьким. Это казалось несправедливым. К тому же в тексте мой взрослый друг беззастенчиво приписывал бо́льшую часть заслуг себе. Это совершенно не могло быть правдой! Но, помня о его беззлобном нраве, обижаться я не стал.

Вместе с находкой ожила работа по написанию книги. Подхваченный воспоминаниями, я трудился день и ночь, однако в тетрадях оказалась только часть истории. В конвертах я нашёл разрозненные записи более поздних событий. После недолгих колебаний я решил тетрадный текст привести как есть, а остальное собрать из отрывков и дописать самостоятельно. Так и сложилась эта сказка. Я поделил её на две части. Первая – от Бамалея, а вторая – из записей и собственных воспоминаний.

Часть первая. Записи Бамалея

Тетрадь первая

Каракули на обложке

Ну вот я и взялся снова за перо. Сто раз бросал, но каждая мысль мимо листа – как утрата. Должен признаться, по части мыслей я жуткий скряга. Оттого и пишу. В остальном – безнадёжный лентяй. Оттого и не заканчиваю начатых историй. Думаю, что в этот раз всё будет всерьёз.



Дело в том, что несколько лет назад я встретил мальчика необыкновенной силы радости. Тогда свойство это сделало нас друзьями, а чуть позже – разлучило. По прошествии лет я нашёл своего друга иным – раненым и жестоким. Впрочем, обо всём по порядку. Начну с впечатлений от первого дня знакомства с Ёнькой.

Нападение на Причал

Раз уж опять всё снова, то нужно придумать правдоподобную легенду, «кто я прямо здесь и сейчас». Пускай так: я – мороженщик. А домик мой стоит на выходе из волшебного леса, а лес – внутри железного забора, а забор – в центре большого города. И пусть название у леса будет «Парк». Люди же любят огораживать лес забором и называть скучным словом. Что по мне, так ни тропки, ни скамейки не дают им такого права.

Так вот, в том волшебном лесу, о котором пойдёт речь, ко входу лежит множество дорожек, а вот на выход – только одна. Рядом с ней и находится мой домик. Жилище крохотное – с плоской крышей, большим раздвижным окном спереди, дверкой сбоку и четырьмя колёсами. На окне ряды фотографий, но не людей, а моих любимых брикетов и эскимо. С названием моего домика у гостей возникают разногласия: кто-то зовёт ларьком, кто-то – магазинчиком, некоторые – даже прицепом. Чтобы исключить путаницу, я приделал вывеску, на которой написал: «Причал». Стены раскрасил голубой волной, а на двери нарисовал айсберг в виде вазочки с пломбиром. Чайку тоже хотел, но места для неё не нашёл. Рыбу нарисовал, но тут же закрасил – запах не тот.

Когда-то Причал выглядел ярко, но с недавних пор поблёк. Впрочем, не он один. Цвет сошёл и с деревьев, и с цветов в тумбах, и даже с бантиков и туфелек. Уж я-то знал, что причина тут совершенно не природная. Непонятное и тревожное будущее туманило всё вокруг, но, кажется, никто, кроме меня, не замечал этого. Я же не находил себе места. Мир радости отслаивался. Люди сами взрезали шов, соединяющий средние миры с радостью. Они вычищали слова от радужного муара в угоду логике и практичности. Довели до того, что в «дружбе» остался расчёт, из «победы» выветрился азарт, а в «любви» звон денег слышался чаще, чем биение сердца.

Радость покидала нас. Чтобы как-то удержать её, я нырял в детские глаза, искал свет и силу, способную сшить миры заново. Собирал по искорке и латал ту часть шва, которая проходила через мою душу.

Впрочем, не с того я начал… Зовут меня здесь… Хотя и это неважно. Дело в том, что однажды, в яркий воскресный день, произошло событие, из-за которого пришлось сменить привычное имя.

Итак, ровно в 11:00 на мой Причал кто-то напал. Этот кто-то был настолько мал, что из окна я его не увидел. Показалось, что мелькнул и ударил по стеклу кончик пиратской сабли. Покупателей в тот момент у Причала не было, поэтому я открыл дверь и выглянул. В нескольких шагах от меня на газоне стоял мальчик лет пяти и сжимал в руке зелёную саблю. Много я повидал разных мальчишек, но такого, должен вам признаться, ещё не встречал. Первое, что бросилось в глаза, – необычайно решительный вид. Второе – лёгкие как пух золотые кудри и уши – красные, круглые и торчащие. «Хороший мальчишка», – решил было я, но тот так сурово посмотрел, что сказать ласково не вышло. Я спустился с крыльца и с улыбкой не то чтобы радостной, скорее заискивающей, поклонился. Малыш благосклонно принял поклон.

 

– Привет, – сказал я.

Мальчишка не отозвался. Он отвернулся и замер, о чём-то думая.

– Здравствуй, – попробовал я ещё раз.

Мой собеседник шмыгнул носом и снова промолчал.

– Ты не хочешь разговаривать?

– Угу, – произнёс он и оживился. Принялся крутить в руках саблю, постукивать ею, чертить что-то на земле.

Прошло несколько минут. Я задавал вопросы, а мальчик односложно отвечал, не глядя в мою сторону. Потом вдруг повернулся и с вызовом выпятил нижнюю губу.

– Дяденька, ты меня забеёшь! – заявил он тоном, не терпящим пререканий.

– Не планировал, – я почесал затылок. – А точно заберу?

– Мама сказала, что если я плохо буду себя вести, то меня забеёт Бамалей.

– Так то Бамалей… – растерялся я. – Или я похож?

– Да. Ты на каатинках был, – серьёзно произнёс малыш и махнул зелёной саблей. – Я слазу тебя узнал.

Я попробовал увидеть себя глазами мальчишки. Некоторое сходство с пиратом, несомненно, имелось. Я сделал шаг к малышу, чтобы рассмотреть себя получше. Едва приблизился, как мир вдруг раскрасился и зазвучал. Да так ярко, что в глазах зарябило. Зелёные деревья стали совершенно зелёными, небо вспыхнуло сияющей голубизной, а звуки сбежались отовсюду и полезли в уши. Сабля же мальчика перестала казаться игрушечной, да и сам он больше не выглядел забавным. Мне стало одновременно и весело, и страшно, и интересно. Взрослым умом я понимал, что вот он – тот герой, который может наполнить красками мир и всех вокруг спасти, но мне не хотелось думать об этом дольше одной секунды.

– Я пират! – произнёс я.

– Так я и знав.

– Как же тебя звать-то? – спросил я. Тело зудело от детских желаний, но я старался не показывать вида.

– Мне нельзя знакомиться с незнакомыми, – ответил он и отбежал в сторону – сделать что-то важное.

– Это правильно, что не знакомишься, – сказал я, когда мальчик вернулся. – Но разве я незнакомый, если ты знаешь моё имя?

Малыш переложил саблю в левую руку, а правой сердито потёр нос. Я немного напугался. Чтобы не казаться таким уж большим, присел на тёплый асфальт. Пускай увидит меня маленьким и не обижает.

– Меня зовут Ёнька, – шёпотом признался мальчишка, оглядываясь.

– Ёнька, – повторил я. – Интересное имя.

Малыш залез в волосы пятернёй и почесал так сердито, словно когти точил. В глазах промелькнула хитринка.

– Знаешь что, Бамалей… Если ты думаешь, что я буду тебя бояться, то нет – я не буду.

Как вы могли заметить, наш герой безнадёжно картавил. Честно говоря, сам я сразу же перестал обращать на это внимание. Да и сейчас воспроизвести его речь добуквенно у меня не получится, а дразниться не хотелось бы. Раз так, то я буду писать слова целиком – Ёнька же не виноват, что буква «р» хвостиком цепляется за язык. Не было бы хвостика – и каталась бы она спокойно себе, как «о». Ведь никто же не картавит на букву «о»? Правда? С буквой «л» у мальчика происходило вообще непонятно что. Иногда она ложилась на гладкую спинку и соскальзывала изо рта как новенькая. А иногда переворачивалась и вела себя точно так же, как «р». «Необычайно капризные эти буквы», – подумал я про себя, но вслух произнёс совершенно другое.

– Ёнька, если ты меня бояться не будешь, то что же ты тогда будешь делать?

– Я тебя победю, – гордо заявил он.

– Слушай, шансов у меня почти нет, но вдруг и я победю?

– Ты – нет, – ответил мальчик с некоторым сомнением.

– Почему же «я – нет»? – чуть было не обиделся я.

– Потому что я непобедимый Ёнька, – произнёс малец и задрал нос ещё выше. – Мне папа так говорит.

– Ёнька, – напугался я, – а уж не сражаться ли ты со мной пришёл?

– Да, – ответил он.

– Ну, раз так, то ты меня всё-таки боишься.

– Почему это?

– Ну, кто не боится, тот куда попало сражаться не ходит.

– Ничего ты не понимаешь, Бамалей! Когда боятся – убегают.

– Любезный мой, – снисходительно произнёс я и тут же осёкся и сменил тон. – Бояться можно по-разному. Вот я, например, знаю целых двенадцать способов бояться. А те, кто там и выше, – я указал вверх, – ещё больше знают.

– Ну да? Двенадцать? – удивился мальчик. – А это много?

– Подожди, – запоздало сообразил я. – Ты же ведь ещё не до конца большой? В школу ходишь? Где твоя мама?

– Я большой! – рассердился герой. – Я осенью в школу пойду.

– Не сердись. Я имел в виду, что ты размерами такой, что можешь случайно пройти под оградой. Тебе опасно ходить в одиночку, можешь выйти на дорогу и не заметить. Кого ты обычно берёшь, чтобы присматривать?

– За мной не надо присматривать! – разгневался мальчик и снова страшно почесал нос и волосы.

– Так не за тобой, а за заборами, – успокоил его я.

– За заборами надо, – согласился он. – Мама там, на лавочке сидит, – он махнул рукой в сторону ворот, выводящих из парка. – Светланку качает. Она маленькая.

– В волшебном лесу? Ты оставил маму и сестрёнку в этом жутком волшебном лесу?

– Это не лес, это парк, – Ёнька посмотрел на меня со снисходительной улыбкой. – И я не оставил её, – буркнул он. – Вон она, на нас повернулась.

Я проследил за взглядом моего нового друга и увидел совсем недалеко лавочку и женщину с коляской. Женщина неотрывно смотрела на нас.

– Ёнька, давай сделаем так: сейчас я закрою ларёк, чтобы другие пираты не разворовали мои сокровища, а потом сдамся тебе в плен. Ты отведёшь меня к маме, и вы вместе решите, что со мною дальше делать.

– Не хочу к маме, – ворчливо ответил Ёнька. – Она смеяться будет.

– Так это же хорошо, что она у тебя весёлая. Или нет?

– А ты скажешь маме, что я тебя победил? – спросил малыш, не ответив на мой вопрос.

– Нет, не скажу. Зачем тебе выдуманные подвиги, если вокруг настоящих полно? А пока бери меня в плен так, без победы.

– Ну ладно, – согласился мальчик. – Бамалей! – крикнул он мне, когда я поднялся. – Только ты не убегай, ладно? Я ещё не очень быстро бегаю в новых ботинках.

Он выставил правую ногу вперёд, и я ахнул от блеска совершенно красных ботинок с железными клёпками на носах.

– Не убегу, – пообещал я. – Я же гордый разбойник.

Закрыв дверь, я вернулся к своему новому другу и протянул руку, чтобы он был уверен в том, что я не собираюсь дать дёру. Ёнька цепко ухватил меня за два пальца, и красок вокруг стало ещё больше.

– Пойдём? – спросил я разрешения.

– Пойдём, – велел Ёнька.

И мы пошли, а точнее, полезли. Чтобы попасть к маме, нам пришлось карабкаться через забор. Мера вынужденная, но деваться некуда – никто через выход не входит.



Ёнькина мама

Вблизи Ёнькина мама оказалась необычайно похожей на Ёньку – те же золотые и лёгкие кудри, тот же нос и конопушки на круглом лице. Она походила на стройного мальчика гораздо больше, чем на маму, но была прекрасной, как и все мамы на свете. В детстве про красоту мам я знал наверняка, потом подзабылось, а вот сейчас снова вернулось в новом свете.

При виде нас с Ёнькой мама собрала между бровей столько строгости, что её хватило бы на трёх сыновей и десяток Бамалеев. Ёнька же оставался один, да и меня не стало больше, чем было.

– Ты зачем привёл чужого дядю? – мама посмотрела на мальчика ледяным взглядом.

– Это не дядя, – громче, чем нужно, произнёс Ёнька. – Это Бамалей. Он мой пленник!

– Ах Бамалей!.. – мама сделала из глаз щёлки.

Она оглядела меня с ног до головы, а я разглядывал её. Ёнькина мама виделась мне повзрослевшим шалуном, который вырос неожиданно для себя и с испугу запретил себе детское настроение. «Ну вот, – подумал я. – Эта мама рассчитана на воспитание сорванцов, а ей достался Ёнька. Как бы она его не помяла».

– Ты его не ругай – он мой друг. Я же молодец? Он хороший, – тем временем отстаивал и себя, и меня Ёнька. – Это я его нашёл… Ты же придёшь ко мне на день рождения? – спросил он у меня.

– Сегодня?

– Не-е-ет… День рождения у меня весной.

– Осенью, – поправила мама.

При всей строгости мамы вёл себя Ёнька достойно. Если другие дети пытаются разговаривать со взрослыми целико́выми мыслями – длинными и по-детски сложными, то он общался с мамой предельно просто. Вспомнилась мысль знаменитого француза, которая сводилась к тому, что детские уровни абстракции для взрослых недостижимы в принципе. Я даже открыл рот, чтобы поделиться ей, и не смог. Строгие мамины глаза спрямили выходящие фразы до нелепой простоты.

– На самом деле я – волшебный полицейский, – выпалил я и сам себе удивился. Фраза ни по цвету, ни по звучанию не подходила ни к одной из граней беседы. – И мне нужен ваш сын. Он, и только он, может совершить подвиг, чтобы нас спасти.

– Класс! – выдохнул Ёнька.

– Ну да? – усомнилась мама. Её брови поднялись, в глазах блеснул иней. – Мой малыш? Подвиг? – Мама засмеялась.



– Молчите! Я должен предъявить вам два обвинения! – тон моих фраз стал театрально-жёстким. – Первое – не смейте так смотреть и не вздумайте шутить с таким взглядом! Это холодно и нельзя. Ни на рыжих мальчиков, ни на полицейских.

– Это почему же? – удивилась мама.

– У нас сердце простудится!

– Какой бред, – пожала плечами мама. – Ну, допустим. А что у нас на второе?

– А второе – не смейте не верить в сына! Если вас в детстве напугали Бамалеем, то нечего и его тоже… – В этом месте мне вдруг захотелось поумничать, но правильные мысли, которые я думал, перепутались с глупыми словами, которые я произносил. Я запнулся.

– Вот тут вы, может быть, и правы, – нехотя согласилась мама. – Молчи! – приказала она Ёньке, когда тот открыл рот.

– Ужасно! Я ужасно прав! Вы посеяли в сыне зёрнышко страха.

– Ну, допустим, не посеяла, а просто дала своё на время… В воспитательных целях, между прочим. Поносит и выбросит. Могу и сама забрать.

– Как у вас всё просто! – возмутился я. – Да его же срочно нужно спасать! Надо же узнать, в какой именно страх выросла ваша дурацкая семечка! Тут душу открывать придётся! Тут искать и вырывать! Он же чудо!

– Интересные у вас методы, – глаза мамы снова превратились в щёлки. – А если вы не то вырвете? С чего это вы решили, что я позволю вам открывать моего сына?

– Потому что некогда! – вскрикнул я совершенно по-мальчишески. – Ему мир спасать, а вы…

Ёнькина мама собралась было рассмеяться, но тут в коляске завозилось и засопело. Мама отдала всю улыбку туда, вместе с «уси-пусиньками». Успокоив дочку, посмотрела на меня обвиняюще. Я принялся шептать, тараторя и сбиваясь.

– Из-за вашей семечки в Ёньке теперь вырастет корявое дерево и не даст вашему сыну свободно двигаться. Вон их сколько таких, – я махнул рукой за спину. – Корявые все внутри и напуганные. Пошевелиться не могут. Надо, надо, чтобы её… срочно выдернуть! Эту семечку… Пока маленькая! Иначе там, – я ткнул пальцем в небо, – радости на всех не хватит. И так красок не хватает.

– Перестаньте уже! – возмутилась мама, продолжая смотреть в коляску.

– Бамалей, – вмешался Ёнька шёпотом. – Ты чего какой? – было видно, что другу стыдно за меня. – Ты зачем пугаешь мою маму?!

– Не бойся, Ёнька, – прошептал я. – Это только кажется, что я пугаю. На самом деле всё наоборот.

– Ты правду говоришь? – усомнился он и снова залез пятернёй в волосы.

– Конечно правду, – ответил я. – В нашей полиции все говорят правду. Хочешь, я и тебя на работу возьму? И маму твою, и сестрёнку.

– Хочу!

– Не хочешь! – отрезала мама. – Я не позволю своему сыну с таким типом связываться, – добавила она, покачивая коляску.

– Вы боитесь потому, что в вас дерево страха.

– Я боюсь потому, что мне страшно. За моего ребёнка страшно, а не из-за вашего выдуманного дерева, – сказала самая рассудительная в мире мама. – Какой-то вы странненький. И тельняшка у вас какая-то…

– Мам, ну давай в полицию? – попросил Ёнька. – Ты не бойся, я тебя защитю. А Бамалей защитит меня. Он мой пленник и должен меня защищать. Да, Бамалей? – спросил мальчик.

– Несомненно, – подтвердил я.

В моей голове созрел совершенно безумный план спасения и Ёньки, и мира, но воплотить его не удалось. Светланка в коляске расплакалась, и в маме проснулся самый неудержимый страх всех мам – страх детской ненакормленности. Уже через минуту я остался один. Почему-то мне стало тревожно за Ёньку. Настолько, что захотелось плакать. И я всплакнул. Как это ни странно, от слёз мой новый яркий мир не растворился. Напротив, его словно бы промыли. Листья на деревьях засияли сочной зеленью, а цветы на клумбе затанцевали в обнимку с лёгким ветерком. «Какая же сила в этом мальчике! – подумалось мне тогда. – С такой можно или всех спасти, или всё разрушить».