Czytaj książkę: «Жизнь и приключения Гаррика из Данелойна, рыцаря, искавшего любовь», strona 4
Глава 5
В безмолвии и уединении тайного своего обиталища равнодушная судьба продолжала тем временем собирать и переплетать нити отдельных человеческих жизней, выстраивая цепочку событий, неотвратимо вытекающих одно из другого.
На рассвете следующего за балом у Паллеков дня с почтового тракта Илка – Монадаль свернули на дорогу в Вэ два примечательных всадника. Один из них был щуплый старичок с пышными седыми волосами и такой же бородой, в парадном черном одеянии придворного мага, а подобный наряд нечасто можно увидеть в провинции. Был старичок к тому же бос, и ноги его болтались по бокам лошади с полным пренебрежением к стременам. Второй всадник, пожилой лысоватый человек в скромном дорожном костюме, отличался тем, что имел на плече птицу, да не простую, а райскую. Это было сразу видно по ее пестрому праздничному оперению и удивительному тельцу, более напоминавшему человеческое, чем птичье. И хотя птица спала, окутавшись крыльями, внимание путники привлекали немалое – и прохожие, и проезжие глазели на них разинув рот, а те, кто попроще, из низшего сословия, и вовсе вставали столбами на дороге и провожали их долгими взглядами.
Человеку с птицей – Баламуту Доркину, любимому советнику и шуту короля айров – это весьма скоро надоело. Он и так с каждым часом пути, приближавшего их к месту назначения, становился все нервознее. Его равно раздражали и неуемное любопытство встречных, и философское спокойствие собственного спутника, великого колдуна из иного мира. Потому, завидев впереди уютную рощицу, клином выдававшуюся из леса в поле, он придержал коня и предложил:
– Передохнем, почтеннейший!
Старец-колдун вскинул косматые брови.
– Ты, кажется, только что ужасно торопился? Впрочем, не откажусь. Бедные мои косточки совершенно не отдохнули за ночь…
– Пора бы тебе привыкнуть к верховой езде, – заметил Доркин, съезжая с дороги.
– Пора бы вам научиться строить автомобили! – огрызнулся колдун. – Удивительное дело – раздаешь людям волшебные талисманы, полагая, что они воспользуются ими для расширения своих познаний, ан не тут-то было! Они только дерутся из-за этих камушков! Вот скажи мне – что лично ты вынес из странствия по чужим мирам?
– Что дома лучше, – кратко отвечал королевский шут, соскакивая наземь.
– И меня, – сказала вдруг птица, замахав крыльями, чтобы сохранить равновесие на его плече.
– Ну, ты-то, конечно, лучшее мое приобретение! Слезай, разомнись…
Они расселись в траве вокруг бутыли с вином, которую Баламут вытащил из заплечного мешка. Босоногий старец разворчался:
– То-то и оно! А прогресс, а цивилизация? Сколько научных открытий, сколько бытовых удобств, и все это никому не нужно! За триста лет, что данелойнцы пользуются моими талисманами и шарятся по чужим мирам, могли хотя бы электричество провести…
– Могли бы, – согласился Доркин. – Да и проведем когда-нибудь, к чертям собачьим! Не мое это дело, колдун. У нас ученые люди есть, пусть они и стараются.
– Единственное, что сделали ваши ученые – подправили свои космогонические представления! – не унимался старец. – Ввели доктрину о планетарном строении Вселенной и о множественности миров! Когда крестьянам вашим нужны элементарные трактора для обработки земли, а от города до города приходится неделями добираться!
– Ну, ни к чему нам пока эти ваши трак… трактора, – раздраженно сказал Доркин. – У меня от одного их вида мурашки бегают. А уж вонища-то!.. Оставь, колдун. Не до прогресса мне сейчас. Скажи лучше – ты уверен, что мы найдем парнишку в Вэ? Что-то мне тревожно…
– А коли тревожно, что ты тут расселся? – возмутился колдун. – Поехали! Через три часа будем у наместника и все узнаем.
– Душа у меня болит, – пробормотал Доркин. – Хочется поскорей надавать ему тумаков, да боюсь, как бы он мне не надавал – здоровый уже лоб-то!
– Не ври, Баламут, – вмешалась в разговор райская птица. – Не оттого болит у тебя душа. И мне тревожно, как будто случилось что-то или вот-вот случится. Это предчувствие. Но боги молчат…
Чудесное существо, привезенное королевским шутом из иных миров, называлось ча́тури и принадлежало к роду вещих птиц. К словам его следовало прислушиваться, даже если оно, как сейчас, не могло сказать ничего вразумительного, не получив дополнительного откровения от своих богов.
– Да… мне попросту страшно, – признал Баламут. – Но ехать надо.
В молчании они допили вино, в молчании уселись вновь на лошадей. И весь оставшийся до города путь королевский шут гнал во весь опор. На лице его застыло суровое, непроницаемое выражение. Птица чатури, заняв свое обычное место у него на плече, нахохлилась и прикрылась крылом от встречного ветра. Босоногий колдун скакал следом. Невзирая на нелюбовь к верховой езде, держался он в седле довольно ловко и не отставал от своего спутника.
* * *
…Все удалось, все сложилось как нельзя лучше. Ивин и не подозревал раньше, что человек может быть настолько счастлив. Земля танцевала у него под ногами, солнце светило для него, цветы цвели и птицы пели для него, для него одного. И для его возлюбленной Даники.
Он возвращался из церкви святого Нефелина. Отец Кахон, сей почтенный муж, только что обвенчал их с Даникой – тайно, без свидетелей, но по всем Божеским и человеческим законам. И теперь она была его женой, девушка, о существовании которой он еще вчера не знал, не ведал, что живет на земле такое чудо.
Ему везло буквально во всем. Ночью он сумел-таки ускользнуть из-под надзора брата и потихоньку пробрался в сад Паллеков. Любимая его не спала – она сидела на открытой террасе, словно ждала Ивина, и почти не удивилась, увидев его перед собою. Они объяснились. Они не могли жить друг без друга с первого мгновения, когда встретились взглядами. Вражда между отцами была им безразлична. Конечно, эту вражду следовало принимать во внимание, но потом, потом!.. И всю ночь они говорили только о любви, которая овладела ими безраздельно.
Уходя на рассвете, Ивин встретил на улице отца Кахона, раннюю пташку, и, разумеется, не смог не поведать ему, как самому доверенному своему человеку, о великой радости, переполнявшей сердце, выплескивавшейся наружу, охватывавшей весь мир. И мудрый священник, преодолев первоначальную оторопь от такой новости, вдруг возликовал тоже. Он сам предложил молодым людям заключить тайный брак, увидя в нем средство прекратить в будущем многолетнюю вражду между двумя достойными семействами.
Когда в полдень служанка Даники отыскала Ивина на центральной городской площади, для венчания было все готово. Служанка отнесла госпоже эту радостную весть, и Даника не колебалась ни секунды. Под каким-то предлогом она выбралась из дома и через час стояла бок о бок с Ивином в церкви святого Нефелина, трепеща от любви и волнения.
И теперь Ивин не шел, а летел по раскаленным от зноя улицам, не чая, как дожить до ночи – благословенной ночи, до новой встречи с Даникой, до нового блаженства… Отец Кахон скажет, когда придет пора открыться, объявить об их браке родителям и всему свету, а пока придется встречаться тайно. Никто не должен ничего знать, даже самые близкие люди… а жаль – он был готов принять в свои объятия весь мир, поделиться радостью с каждым встречным!..
* * *
Гаррик, в отличие от брата, пребывал с утра в самом дурном настроении.
Ему опять, после долгого перерыва, приснился чудесный город над морем, о котором он зачем-то рассказал накануне Ивину. Видимо, ненужный рассказ этот и разбередил с новой силой ему самому не до конца понятные устремления души, мечты о какой-то иной участи, яркой и интересной жизни – той, что так щедро и лживо сулили странные сновидения.
О, жизнь!.. Никому он не сумел бы объяснить, чем именно она его не устраивает. Так жили все вокруг – обеды, балы, приемы, турниры; юноши развлекались, отцы семейств управляли домами и поместьями и развлекались тоже. Под крылом отца Гаррик ни в чем не знал нужды, да и о будущем мог не беспокоиться – Ивин, став главой дома и рода, никогда не отказал бы любимому брату ни в крыше над головой, ни в обеспеченном и беззаботном существовании. Но Гаррику этого было мало.
Возможно, виной всему были как раз эти проклятые сны – они рассказывали о чем-то большем, что выходило за рамки привычных представлений и потому было почти не доступно для понимания и совсем не доступно для пересказа. Обитатели сновиденного города вели какую-то другую жизнь, круг их интересов был значительно шире, чем у знатных айров, а главное, там, с ними, Гаррик был своим, равным среди равных. Когда-то он считал их ангелами – ведь они умели летать и были сказочно красивы, потом решил, что все это вздор… Сны, несмотря на свою необычность, ничего не предвещали и уж точно ничего не меняли в его жизни.
Но как же он тосковал всякий раз, просыпаясь после них, возвращаясь в тусклую явь! Там, в сновиденном городе, он всем был желанен и нужен, не то что здесь, где за оружие его так часто заставляло хвататься слово «выродок», брошенное каким-нибудь бараном с семимильной родословной!..
Да, здесь он порой смертельно тосковал. Никто не знал – кроме Ивина, конечно, – как он на самом деле ненавидит свою жизнь, как ему хочется уехать куда глаза глядят, найти хоть какое-то занятие по душе!.. Он не мог этого сделать. Барон Ашвин до сего времени следил за ним с подозрением, так и не простив не достойного рыцаря желания сделаться шутом. И был прав, ибо Гаррик своего намерения не забыл – шутовское ремесло привлекало по меньшей мере тем, что давало право говорить все, что думаешь… Но удерживала его не только боязнь нанести удар гордости Дамонтов и оскорбить приемного отца, от которого он не видел ничего, кроме добра. Он помнил о сделанном ему когда-то предсказании. Куда бежать, если прожить действительно суждено так мало – всего двадцать пять лет!
Однако сегодня он как никогда был близок к тому, чтобы махнуть на все рукой, оседлать коня и пуститься в безрассудное путешествие – в поисках приключений или доброго хозяина, или даже смерти. И пусть барон его проклянет…
Смерть – он сидел и думал о ней, когда около полудня пришел гонец и пригласил его к королевскому наместнику. Он думал о ней по дороге во дворец герцога.
Последний сон не шел из головы. В чудесном городе нынче бушевала гроза, пьянившая, будоражившая, полнившая душу весельем… А вдруг эти таинственные сны являются видениями из загробной жизни и предвещают ранний уход из мира? Ему уже двадцать пять. Быть может, он живет последний год, быть может, последний день? Он так устал влачить далее свое бессмысленное существование, и скорей бы, право, наступил уже хоть какой-нибудь конец!..
Занятый этими невеселыми мыслями, он прошел богато убранным коридором к приемному кабинету герцога, и его сразу пригласили войти, хотя несколько человек уже сидели под дверью в ожидании. Такое предпочтение Гаррика мимолетно удивило. Но в тот момент он и представить себе не мог, для чего вызвал его королевский наместник.
* * *
У Баламута Доркина дрожали руки. Как только герцог Ловеко ответил им, что – да, у одного из здешних баронов действительно имеется приемный сын двадцати пяти лет отроду, найденный младенцем в лесу, и они могут увидеть юношу, когда пожелают, нервы у королевского шута сдали окончательно. Он не в состоянии был далее поддерживать разговор и предоставил это своему спутнику-колдуну, а также чудесной птице чатури, каковою наместник был совершенно очарован. За юношей отправили гонца, и все время до его прихода Баламут провел как во сне, ничего вокруг не видя и не слыша. Он встрепенулся, только когда в дверь постучали, и жадно впился глазами в вошедшего человека.
Поиски увенчались успехом. На юношу не надо было смотреть два раза, чтобы это понять. Даже всегда невозмутимый герцог приподнял брови. Он переводил взгляд с одного лица на другое и видел между ними лишь ту разницу, которую создавал возраст.
Баламут видел несколько больше. Да, это было его собственное лицо в молодости – с острыми светлыми глазами, ястребиным носом, твердым ртом, – но отмеченное легкой асимметрией черт, видимо, следствием уродства женщины, которая произвела этого мальчика на свет. Слава Всевышнему, ничего более от нее в нем не наблюдалось…
Тишину нарушил Гаррик. Он поздоровался, поклонился старшим, после чего, выпрямившись, вопросительно посмотрел на герцога. Тот откашлялся.
– Здравствуйте и вы, мой друг. Вас, собственно, хотели видеть эти господа, и вы приглашены сюда по их просьбе. Знакомьтесь – придворный маг его величества, Босоногий Колдун. Королевский советник и шут Баламут Доркин. А это – рыцарь Гаррик Дамонт, приемный сын барона Ашвина.
И опять воцарилась тишина. Гаррик ждал продолжения, с любопытством рассматривая высокопоставленных гостей герцога и недоумевая, зачем бы он им понадобился. А те переглядывались между собою, словно не зная, как начать разговор.
– Ну, – сказала вдруг человечьим голосом красивая птица, сидевшая на плече у королевского шута, – подойди же, мальчик, обними своего отца!
И Гаррик отшатнулся.
Баламут ожидал чего угодно, только не этого. Хорошо еще, тактичный герцог сразу же оставил их наедине, сославшись на срочные дела. В присутствии малознакомого человека переносить такое унижение было бы еще тяжелей.
Проклятый мальчишка поначалу вообще ничего не хотел слушать. Он смотрел на новоявленного отца зверем, даже судороги пробегали по его лицу, ставшему невыносимо холодным и отчужденным. Благодарю за все, только и твердил, позвольте мне уйти! И не будь рядом колдуна – многомудрый все-таки старец! – так бы, наверное, и ушел, сбежал бы, как черт от ладана.
– Сядь и успокойся! – гаркнул, рассердившись, колдун. – С тобой не юнцы какие-нибудь разговаривают, а почтенные мужи! Чем ты недоволен? Тебе же объясняют, что не виноват ни в чем папенька твой несчастный, он сам всего лишь месяц назад узнал о твоем существовании! А мог бы и вовсе не узнать, спасибо чатури, что выпросил у богов откровение!
Гаррик дикими глазами взглянул на вещую птицу.
У Баламута сжалось сердце. Мальчик тоже не виноват… слишком уж неожиданно они свалились ему на голову. Наверное, нужно было сначала как-то предупредить, письмо написать, подготовить. А так у любого голова пойдет кругом – отцы, колдуны, чатури какие-то!
Все-таки слову колдуна Гаррик внял. Сел наконец, глядя исподлобья, вроде бы согласившись выслушать…
– Ну вот, – ворчливо продолжил босоногий старец, – так-то лучше. Хочу добавить еще, что мало найдется на свете таких отважных, честных и благородных людей, как твой отец. Едва он узнал о тебе, так бросился на поиски, хотя не оправился толком от тяжелой раны…
– Как вы нашли меня? – хмуро спросил Гаррик. – И где моя мать?
Колдун вздохнул с облегчением, и Баламут Доркин тоже. Хотя разговор предстоял совсем непростой, но упрямый юноша начал хотя бы задавать вопросы.
– Она… – начал было колдун.
– Матери твоей нет в живых, – перебил Баламут напряженным голосом. – И это к лучшему.
Гаррик переводил взгляд с одного на другого, молчал.
– Позволь говорить мне, – нахмурился босоногий старец. – Чем больше я думаю об этой истории, тем больше подозреваю в ней некий потаенный смысл. Не все так просто, Баламут, ты же судишь слишком пристрастно. Помолчи пока. Итак, дитя мое, – неожиданно мягко обратился он к Гаррику, – ты спрашиваешь о матери. Укрепи свое сердце, ибо повесть ее тяжела и печальна. И не следуй примеру отца, не суди поспешно. Хотя всякому, пожалуй, нелегко было бы услышать, что мать его – колдунья и предательница…
Да, она была великой колдуньей. Никто во всем Данелойне не мог сравниться с нею. Но неизвестно почему – потому, возможно, что она отличалась необыкновенным безобразием и озлобилась на весь свет, – она избрала темный путь, и чудесное уменье ее не приносило пользы людям. Она служила Черному Хозяину Данелойна, продала ему душу ради знаний, которые только он мог ей дать. Ибо колдунья Де Вайле никого и ничего не любила, кроме знания, – старец вздохнул. – Лишь однажды, двадцать пять лет тому назад, желая понять, что такое любовь между мужчиной и женщиной, она приняла облик красивой девушки и обманом соблазнила твоего отца, королевского шута Баламута Доркина, утаив от него свое имя и последовавшее рождение сына.
Никто не знает, что заставило ее бросить ребенка в лесу. И уже не узнает. Колдунья Де Вайле участвовала в похищении принцессы Маэлиналь, что едва не привело к войне между вашими двумя королевствами. И погибла она от руки Баламута, защищавшего принцессу. Лишь после ее смерти, благодаря откровению вещей птицы, твой отец узнал, что у него есть сын от Де Вайле. Отыскать тебя было бы очень трудно, ибо, кроме того, что ты чрезвычайно похож лицом на отца и усыновлен знатным человеком, чатури ничего сказать не мог. Но, по счастью, среди вещей умершей колдуньи нашлась одна, которая помогла напасть на след. То была шкатулка, спрятанная в укромном месте, очень красивая и дорогая шкатулка, и ее содержимое показалось мне странным – несколько жалких медяков. С помощью магии я определил, что последней к этим медякам прикасалась когда-то детская рука. Я предположил, что это могла быть рука ребенка, которого мы ищем. И я не ошибся. Амулет, изготовленный мною, привел нас сюда, в Лавию, в город Вэ. Так мы нашли тебя…
Гаррик вспомнил нищенку, изредка появлявшуюся у ворот замка, где он провел свое детство, безобразную нищенку, которой он подавал порой завалявшуюся в кармане монетку. Загорелое лицо его побледнело. Неужели он видел тогда свою мать? Как она заговорила с ним в последний раз – как с равным!.. И речи ее были речами колдуньи, странными и непонятными. Она умерла. Кто объяснит теперь, от чего она хотела предостеречь сына, зачем подарила ему ключ?
Сын шута и колдуньи. Господь милосердный! Его родители – не нечистая сила и даже не чудовища в человеческом обличье. Шут и колдунья.
Он вновь попросил разрешения уйти.
– Я ни в чем не виню вас, отец, – последнее слово он выговорил с некоторым усилием. – Мне надо прийти в себя… подумать обо всем услышанном. Я бы не хотел винить и свою мать тоже. Мне кажется… ее бесчеловечный поступок и вправду имел какой-то смысл, известный лишь ей одной.
– О чем ты говоришь? – взорвался Баламут. – Она бросила тебя на верную погибель! И это чудо, что ты остался жив! Никогда не прощу…
Тут он осекся, вспомнив, что речь идет об умершей.
– Она не бросала меня, – возразил Гаррик, с непреложной уверенностью понявший вдруг, что так оно и было. – Но лучше бы бросила.
– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Баламут.
– Ничего.
– Ладно, отпустим мальчика, – вмешался Босоногий Колдун. – Ему, конечно, надо подумать и малость опомниться. Мне вот тоже интересно – а была ли олениха, вскормившая Гаррика, простой оленихой? Чатури вечно что-нибудь напутает…
– Идите к черту, – сердито сказал Баламут. – Никто и никогда не переубедит меня.
Вид у него был довольно измученный.
– Я рад, что нашел тебя, мой мальчик. Нам многое нужно обсудить – я кое-что знаю о твоих безумных намерениях. Может быть, в тебе говорит кровь, но меньше всего на свете я желал бы для тебя повторения моей судьбы. Ступай пока… мне тоже не мешает передохнуть. Но мы встретимся сегодня же – я должен повидаться с бароном Ашвином, поблагодарить его за все, что он сделал для моего сына. И, как только сможем, мы уедем с тобой в Монадаль.
Глядя на него, Гаррик ощутил вдруг странную усталость. Ведь это исполнение всех желаний – отыскать своих настоящих родителей, уехать из Вэ… отчего же он испытывает так мало радости? Почему на сердце тяжесть?
Они распрощались. Наверное, разумнее было бы прямо сейчас всем вместе отправиться к барону Ашвину, но Баламут Доркин пожаловался еще раз:
– Старею я, сынок. Разнервничался, признаться, да и рана дает себя знать. Надобно полежать немного… Жди меня к вечеру!
Так и вышло, что Гаррик вышел из герцогского дворца один, в полном расстройстве мыслей и чувств, и отправился навстречу судьбе, едва ли замечая что-то вокруг. Примерно в это же время Ивин вышел из церкви, расставшись с молодой женой, и полетел домой на крыльях любви, исполненный радостных предчувствий и нимало не подозревающий, что ждет его через час.
Глава 6
Сын шута и колдуньи! И в страшном сне ему не могло присниться такое.
Теперь Гаррик думал, что лучше было бы так никогда и не узнать, кто его родители. Он больше не хотел стать шутом. Невероятная глупость, пустое ребячество… Барон Ашвин сделал-таки из него рыцаря, но понял это Гаррик только сейчас.
Что с того, что его настоящие отец и мать были одними из самых, может быть, высокопоставленных лиц королевства! Это ничего не значило. Немилость короля могла в любую секунду обратить их в пустое место, меньше, чем в ничто. В глазах дворянина и рыцаря любой крестьянин пользовался бо́льшим уважением на своем скромном месте, чем шуты и колдуны. Где, в каких краях подобное происхождение послужит ему достойной рекомендацией? Пусть отец его не просто шут, а еще и главный советник короля Фенвика, но кем станет он сам, чем будет заниматься при королевском дворе в Монадале? Вряд ли в столице живется намного интересней, чем здесь, в далекой провинции. Нравы и обычаи везде одни и те же, а люди могут оказаться куда более злыми. Барон Ашвин не раз рассказывал о дворцовых интригах, о жадных и завистливых придворных, вечно домогающихся более высоких постов и доходов. Что делать среди них незаконнорожденному сыну королевского шута, на что он может рассчитывать?
Гаррик с тоской вспомнил свои недавние мечты. Еще несколько месяцев назад Айрелойн готовился к войне с Дамором, и Гаррик готовился тоже. Война казалась ему единственным шансом отличиться, заслужить, может быть, награду из рук самого короля – в виде титула и поместья. А став таким образом независимым, самому себе хозяином, он мог бы жениться на скромной, незнатной девушке, не спрашивая ни у кого дозволения, и родить детей, над которыми не довлело бы уже клеймо неизвестного происхождения. Если же ему суждено было пасть на этой войне, что ж, он мог хотя бы погибнуть достойно.
Однако войны так и не случилось. А жаль, он по-прежнему предпочел бы поле битвы всякому иному пути к благополучию. Хотя сейчас мечты эти казались изрядно потускневшими. На что ему, в самом деле, поместье и титул! Ужели провести остаток жизни, ухаживая за садами и пашнями или разводя лошадей? Нет, лучше бы мать и впрямь бросила его в лесу, не защитив своим колдовством, дала бы ему погибнуть, прежде чем он узнал эту жизнь со всей ее бессмыслицей и жестокостью!
Сердце у него болело, мысли путались, и тут, выйдя на площадь Роз, он увидел Ивина. Первым побуждением было пройти мимо – он еще не чувствовал себя способным говорить о случившемся. Но Ивин тоже заметил Гаррика и помахал рукой.
На лице младшего Дамонта сияла блаженная улыбка. Он стоял у фонтана и плескал себе в лицо воду полными пригоршнями, отчего, намокнув, русые волосы его прилипли ко лбу и потемнел кожаный колет.
Гаррик, отогнав на время беспокойные свои мысли, ответил на улыбку брата кривой гримасой и присоединился к нему в этом весьма приятном в такую жару занятии.
– Что ты невесел? – спросил Ивин, усаживаясь на бортик фонтана.
Гаррик фыркнул.
– Однажды, когда я был весел, со мной приключилась следующая история… Как бы она и с тобой не приключилась, ибо ты, смотрю, радуешься за четверых!
– Есть чему, – сказал Ивин и снова засиял.
– Чему же?
Младший брат промолчал. Он щурился в небо, запрокинув голову, улыбаясь всем лицом, и Гаррик вновь ощутил глухое раздражение, ставшее для него привычным за последние дни.
– Неужели твоя милая решила наконец преподнести своему жениху подарочек и назначила тебе тайное свидание? – язвительно спросил он.
Ивин заметно вздрогнул, и лицо его посерьезнело.
– Я пока ничего не могу сказать тебе, брат. Но, может быть, скоро…
– Ладно уж, не нужны мне твои секреты, – Гаррик смахнул с лица капли воды и сел рядом. – Самому есть что рассказать. Вот только не знаю, с чего начать.
Ивин посмотрел на него не без любопытства.
– Я абсолютно счастлив, Гаррик, – сказал он и снова разулыбался. – Хотелось бы мне, чтобы и ты… Что же у тебя случилось?
Ответить тот не успел.
Судьба в этот момент равнодушной рукой в очередной раз соединила нити на своем ткацком станке. И до слуха обоих братьев донеслись вдруг громкие голоса, смех и звяканье шпор.
С одной из прилегающих улиц на площадь Роз вывалилась веселая компания – человек десять молодых рыцарей. Солнце било им в глаза, и почти все приложили руки козырьком ко лбу, пытаясь разглядеть, кто сидит у фонтана. В следующий же миг, растолкав своих спутников, вышел вперед и остановился перед братьями, подбоченясь, высокий красивый юноша с синими глазами, в синем бархатном камзоле. Они знали его прекрасно – то был сын барона Каприо, заклятого врага, Данис Паллек.
– Тебя-то мне и надо, Дамонт, – процедил он, не сводя с Ивина злых, сощуренных глаз. – Ты мне ответишь – что делал ты вчера на празднике в нашем доме и как посмел танцевать с моей сестрой, ублюдок?
Ивин вскочил на ноги. Гаррик остался сидеть, недобро ухмыляясь, однако в полной готовности – подобравшись для прыжка и опустив руку на эфес шпаги.
Лицо Ивина вспыхнуло, но почему-то он сдержался. И повел себя самым неожиданным образом. Широко улыбнулся и протянул руку:
– Оставь это, Данис. Я на самом деле рад тебя видеть. И поверь, у меня есть причина для радости. Ты дорог мне, как брат…
Молодой Паллек оттолкнул его руку и попятился, подозревая подвох. А Гаррик расхохотался. Младший брат, похоже, наконец-то научился язвить…
– Спятил, – с деланным удивлением сказал Данис, обращаясь к сотоварищам, и те дружно засмеялись. – Солнце в голову ударило!.. Эй, – он снова повернулся к Ивину, – я, кажется, задал тебе вопрос! Как смел ты прикоснуться к моей сестре?
– В том, что я танцевал с нею, – учтиво отвечал Ивин, – я не вижу никакого оскорбления. Не думай обо мне плохо, прошу тебя. Я не хотел никого обидеть.
– Да один твой вид – уже оскорбление для Паллека! Вынимай шпагу, слышишь? Или ты совсем не в себе? Я тебя вызываю!
– Я не буду драться с тобой, – Ивин отступил. – Не могу. Когда ты все узнаешь…
– Я уже узнал все, что хотел. И намерен получить удовлетворение! – Лязгнула сталь, и в руке Даниса, отразив солнечный луч, сверкнул обнаженный клинок.
Ивин, покачав головой, сделал еще шаг назад, и Гаррик впал в недоумение. Похоже было, за странным поведением брата крылось нечто другое, нежели желание подразнить врага…
– Оставь, Данис, – тихо сказал между тем один из спутников Паллека. – Может, он и вправду не хотел ничего дурного. Все мы знаем Ивина, как благородного и доброго юношу…
– Он вошел в наш дом тайком, без разрешения! – не унимался тот. – И должен ответить мне за это!
Гаррик решил не дожидаться продолжения. И, как бы лениво потянувшись, вдруг оказался на ногах – нос к носу с разошедшимся юнцом.
– Не хочешь ли спросить ответа у меня? – поинтересовался он, неторопливо вытаскивая шпагу из ножен.
Глаза Даниса сверкнули.
– Подойдешь и ты, шут!
Окружающие опомнились, только когда клинки уже замелькали в воздухе.
Дуэлянтов попытались унять. Кто-то что-то кричал, кажется, о наместнике и запрете на дуэли, но они не внимали. Данис дорвался до желанной драки, а рассудок Гаррика на время застило нанесенное оскорбление. Сегодня слово «шут» обожгло его как никогда. Довольно он наслушался!..
Некоторое время они ожесточенно обменивались ударами, не замечая ничего и никого вокруг, однако довольно скоро оба все же начали приходить в себя. Запрет на дуэли действительно существовал с недавних пор, и смертная казнь угрожала каждому, кто отнимет жизнь из-за пустяка. Королевский наместник желал сам вершить справедливый суд, и более, чем на других, он гневался на Дамонтов и Паллеков, которые слишком часто нарушали спокойствие в городе. Не стоило доводить поединок до кровавой развязки. Оба вспомнили об этом одновременно. Но останавливаться Гаррику не хотелось. Неизвестно откуда взявшаяся щемящая, холодная и сладкая боль сжимала сердце, голова сделалась блаженно пустой – исчезли все тревожившие его мысли; он не чувствовал под собою ног, не чувствовал рук, словно кто-то другой руководил каждым его движением. Поединок превращался в танец. Прыжок, выпад, звон стали, уход. Поворот, выпад, звон.
– Браво! – крикнул кто-то рядом.
Гаррик широко улыбнулся. Данис ответил такой же улыбкой.
Холодная боль не отпускала.
Тем временем количество зрителей у них возросло. Откуда-то на площадь сбежалась куча праздных зевак, из окон повысовывались более степенные горожане. Кто-то подбадривал дерущихся, кто-то кричал:
– Да разнимите же их!
Пора было заканчивать. Гаррик мельком глянул на Ивина, который, утратив все свое блаженное спокойствие, метался в опасной близости от дуэлянтов, затем подмигнул Данису.
– Ну что, не слишком легко меня достать?
– Не больно-то и хотелось, – уже вполне весело ответил тот, наступая.
Выпад, звон клинков, уход.
– А и достал бы, так не помогло бы! – сказал Гаррик, вскакивая на бортик фонтана. – Ведь у меня, как у кошки, девять жизней!
Он нарочито неловко отклонился от удара и скатился в фонтан, но не успел Данис занять его место на бортике, как Гаррик уже поднялся на ноги и, зачерпнув обеими руками воды, щедро плеснул ее противнику в лицо.
Публика смеялась.
– Ничего, – отфыркиваясь, сказал Данис. – Я еще пощекочу твою шкурку. А вдруг эта жизнь как раз девятая!
Он тоже смеялся. Оба выбрались из фонтана, зрители подались назад, освобождая место. Поединок превращался в безобидное развлечение.
Тут-то Ивин, не поняв этого, и предпринял еще одну попытку их остановить. Он отважно бросился между противниками, взывая к благоразумию Даниса. Но молодой Паллек именно в этот момент сделал очередной выпад, и никакая сила на свете не смогла бы уже задержать его руку.
Какое-то мгновение Гаррик, похолодев, думал, что Ивину пришел конец. Отбить удар он не мог – Ивин стоял как раз между ними. Но острие клинка Даниса, чудом миновав брата, прожгло его собственную грудь.
Данис отдернул шпагу, увидел кровь на лезвии и попятился. Увидели ее и приятели Даниса. Все разом всполошились.
– Бежим! – крикнул кто-то, и приверженцы дома Паллеков поспешно отступили, увлекая за собой растерянного предводителя.
Ивин повернулся к Гаррику.
Тот стоял белее мела, чувствуя дыхание смерти на своих щеках, и держался рукой за грудь, словно пытаясь зажать рану. Бесполезно… удар был слишком силен, рана – глубока, и сознание уже мутилось. Но при виде испуганного лица брата он заставил себя удержаться на ногах. И даже изобразил кривую усмешку.
