Czytaj książkę: «Жизнь и приключения Гаррика из Данелойна, рыцаря, искавшего любовь», strona 5
– Какого черта ты сунулся между нами?! Он достал меня… а ведь все могло обойтись…
Гаррик пошатнулся, Ивин бросился к нему.
– Ты ранен? Покажи!..
– Я умираю! Кто-нибудь, позовите лекаря…
Он все еще держался на ногах и улыбался, и кое-кто в толпе вокруг хихикал – умирает, как же! Даже Ивин улыбнулся в ответ, не веря. Это был конец. И последним чувством было не облегчение, как Гаррик представлял себе раньше, измученный бессмыслицей своего существования, а смертельная тоска – вот и вся его жизнь… бесцельно… нелепо… никому не нужно…
Сквозь толпу кто-то продирался, отчаянно пихая бестолковых зевак:
– Пропустите, я лекарь!
Толпа сопротивлялась, не понимая. Только один из горожан, посторонившись, шепнул:
– Поздно…
Ивин, стоя на коленях над безжизненным телом Гаррика, некоторое время с ужасом смотрел на его грудь, где расплывалось кровавое пятно. Затем вскочил на ноги, озираясь по сторонам. Шпага, выпавшая из руки Гаррика, лежала тут же, рядом. Ивин подхватил ее и бросился, вне себя от горя и бешенства, вдогонку за Паллеком.
Остановить его никто не успел.
Он догнал врага очень скоро – Данис не слишком торопился, полагая, как и все, что Гаррик ранен легко. И захватил убийцу врасплох, ибо тот не ожидал подобной прыти от столь мирного так недавно юноши.
Поединок вышел жестоким и коротким. Всего через несколько минут Ивин, весь дрожа от гнева, стоял над телом мертвого Даниса. И по мере того, как гнев остывал, утоленный местью, до него доходил ужас совершившегося, сознание непоправимости двух смертей и неотвратимости последствий для его собственной жизни.
Он потерял своего брата и убил брата своей жены. Что могло его теперь ожидать – горе родителей и ненависть Даники?!.. Поэтому Ивин не сопротивлялся, когда спутники и товарищи Паллека схватили его и поволокли во дворец королевского наместника. Смертная казнь – так смертная казнь. Бежать бессмысленно, некуда и незачем.
Сквозь толпу наконец пробился мальчик, совсем юный, лет пятнадцати на вид, с сумкой в руках.
– Да отойдите же! – Он с силой растолкал склонившихся над Гарриком людей. – Я – лекарь!
Мальчик поспешно опустился на колени и схватил Гаррика за руку, нащупывая пульс. Затем расстегнул сумку и вытащил оттуда престранного вида металлическую коробку, в которой оказались не менее удивительные предметы из стекла и металла. Пальцы у него дрожали, он выронил одну из стекляшек, чертыхнулся, подхватил ее снова и разломил.
– Молод еще лечить, – осуждающе сказал кто-то за его спиной.
– Подите к дьяволу, – огрызнулся мальчик. – От вас-то толку!..
Больше он не говорил ничего, полностью погрузившись в загадочные манипуляции – из одной стекляшки набрал жидкость в другую, с иглой на конце, затем одним движением разорвал рукав Гарриковой рубахи и вколол эту иглу прямо ему в руку. В толпе охнули. Затем мальчишка рванул рубаху у него на груди – сострадательный горожанин охнул снова – и принялся поливать рану другой жидкостью, из флакона. Одной рукой поливал, второй собирал кровь и излишки жидкости при помощи комка, сделанного из невиданного в Данелойне пушистого белого материала. Все это он вытаскивал из своей сумки, оказавшейся при ближайшем рассмотрении тоже довольно необычного вида – квадратной, из твердой кожи, с красным крестом на боку.
– Ужели надеешься покойника оживить? – насмешливо спросил другой горожанин, по-видимому, лишенный сострадательности. – Али это волшебство какое?
Мальчик не отвечал. Он снова попытался уловить биение сердца – сначала взяв Гаррика за руку, потом припав ухом к его груди. На лице его, не по-детски сосредоточенном, появилось выражение беспокойства. Мгновение поколебавшись, он взялся было снова за свою штучку с иглой, но потом, передумав, разломил новую стекляшку и вылил ее содержимое прямо в приоткрытый рот Гаррика. И стал ждать, с беспокойством поглядывая на странный предмет у себя на руке – браслет с круглой картинкой под стеклом, где были нарисованы какие-то знаки и двигалась крохотная стрелочка.
Через несколько секунд ахнули все, кто стоял поблизости и не уходил из любопытства. Ибо грудь Гаррика вдруг приподнялась в едва заметном вздохе, а с лица его стала медленно исчезать смертная синева.
Мальчик тоже вздохнул с облегчением и, подняв глаза к небу, осенил свое чело и грудь широким крестом. То ли это был священный, то ли колдовской знак, но круг любопытных на всякий случай несколько отступил. Лекарь или не лекарь, но мальчишка сотворил настоящее чудо – кто его знает, с чьей помощью!
Тот собрал тем временем свои инструменты и, поднявшись на ноги, огляделся по сторонам.
– Принесите носилки! Его надо переправить домой. Кто знает, куда идти?
– К Дамонтам, вестимо, – откликнулись из толпы. – А вон, кстати, ихние слуги идут, с рынка, надо думать…
Крик, который подняли слуги из дома Дамонтов при виде поверженного Гаррика, странный юнец прекратил одним мановением руки.
– Быстрее – на носилки и в дом! – сказал он повелительно. – Я иду с вами. Вашему господину еще потребуется моя помощь.
И пошел – никто не решился сказать ему слова поперек, невзирая на его молодость и явную невозможность для него быть настоящим врачом. В лучшем случае ученик – но, видно, из молодых да ранних! Горожане посудачили о нем, расходясь, но, в общем-то, все были довольны таким исходом дела. Как бы там ни было, а жизнь человеческая спасена.
Хотя нашлись и такие, кто сотворил тайком знак от нечистой силы – на всякий случай. Уж больно ни на что не похожи были медицинские инструменты мальчишки…
Глава 7
Слишком душно для такого раннего часа, раздраженно думал Баламут Доркин. Хотя чего другого и ожидать, находясь летом на юге королевства?…
До поры сохраняя инкогнито, он сидел в глубине одной из лож, что располагались галереей вдоль стены зала. Чувствовал он себя еще хуже, чем накануне, был нервен и зол, но следил за происходящим в зале с неослабевающим вниманием – во дворце герцога Ловеко шло судебное разбирательство. Сам герцог тоже с большим трудом сохранял присущую ему обычно сдержанность.
Суд состоялся на следующий же день после печальных событий, и присутствовали на нем, помимо старших представителей обоих враждующих семейств, человек десять очевидцев этих самых событий. Их тщательно отобрали из многочисленной толпы жаждущих под любым предлогом попасть во дворец, дабы только взглянуть одним глазком, каково живется королевскому наместнику. Избранные все были людьми солидными по возрасту и положению – герцог полагал, что таким можно больше доверять, – за исключением двух приятелей Даниса Паллека, сопровождавших его накануне.
Несмотря на то, что народу было немного, разбирательство происходило слишком бурно, чтобы кто-то из присутствующих мог сохранять спокойствие. Барон Каприо и барон Ашвин припоминали друг другу все до единой обиды. Жены их молча, но безостановочно рыдали. Одна оплакивала уже потерянного сына, вторая – сына, которого могла потерять. И та и другая были в трауре и выглядели совершенными старухами.
Очевидцы хоть и заслуживали на вид доверия, однако показывали кто что, вразнобой, то и дело спорили друг с другом, и трудно было понять, как же все произошло на площади Роз на самом деле. Кто был зачинщиком, кто кого оскорбил, кто нанес первый удар? Лишь один юноша – тот самый спутник Даниса, что пытался его образумить, – сумел толково и правдиво рассказать о случившемся, подчеркнув при этом, что Ивин всячески пытался уйти от ссоры и Данис сам навлек на свою голову несчастье. Ивин же всего лишь отомстил за брата, которого полагал убитым.
Барон Ашвин не удержался и перебил свидетеля:
– Что значит – полагал? Гаррик все равно что убит! Не сегодня-завтра мы можем его потерять, ибо даже этот искусный молодой лекарь, который сумел удержать его на краю могилы, не берется утверждать, что сын мой выживет!
Баронесса Катриу зарыдала еще горше.
Баламут Доркин с силой стиснул подлокотники кресла.
Дурное предчувствие не обмануло. Не успел он найти сына, не успел даже толком заявить свои отцовские права, как может расстаться с ним снова, на этот раз – навсегда. Как назло, Босоногий колдун, непревзойденный кудесник, который умел исцелить любую смертельную рану, вчера покинул его, покинул и сам Данелойн, сославшись на неотложные дела в своем родном мире. Кто же знал, что помощь его опять потребуется, да еще так скоро! Ох уж эти молодые балбесы, не живется им спокойно – вражда какая-то, свары, поединки!..
Наконец герцог Ловеко поднялся с места, готовый огласить свое решение. Шум в зале затих, обе баронессы перестали плакать и впились в него глазами.
– Я выслушал всех, – медленно, тяжело сказал королевский наместник. – Я понял все. Зачинщиком я считаю Даниса Паллека, нарушившего мой указ. Он нанес смертельный удар Гаррику Дамонту и по моему закону должен был быть казнен. Ивин Дамонт, отомстив за брата, свершил тем самым правосудие, как свершил бы его я. Однако это не снимает с Ивина Дамонта вину, ибо только мне одному принадлежит право судить и выносить приговор, но лишь смягчает ее. Посему я приговариваю Ивина Дамонта не к смертной казни, которую он заслуживает, а к изгнанию – вечному изгнанию из провинции Лавиа. Таково мое решение!
Тут герцог не сдержался и с силой ударил кулаком по столу. Голос его загрохотал, отдаваясь эхом под высокими сводами зала:
– Вам, однако, надлежит помнить – вам, Ашвин, и вам, Каприо! Из-за ваших нелепых ссор гибнут молодые люди, здоровые, красивые и полные сил, – ваши сыновья, продолжатели рода, – ибо это вы воспитываете их в традициях вражды, вместо того чтобы забыть былое и примириться раз и навсегда. И в следующий раз, случись что-нибудь подобное, отвечать будете вы – отцы!
Дамонт и Паллек обменялись взглядами, отнюдь не предвещавшими мира. Герцог заметил это.
– Я предупредил, – угрожающе сказал он и закончил: – Ивин Дамонт должен покинуть Вэ не позднее чем через двадцать четыре часа. Если он задержится дольше этого срока, его ждет смерть. Смерть ждет его также, если он посмеет когда-нибудь возвратиться сюда. Я не потерплю никаких более недоразумений между вашими семьями. Теперь ступайте и помните о сказанном!
В гробовой тишине все удалились – Паллеки и Дамонты вышли первыми, за ними – остальные. В зале для судебных разбирательств остались лишь королевский наместник и королевский шут.
Баламут Доркин выбрался из своей ложи и с тяжелым вздохом опустился в кресло возле стола.
– Вот видите, почтеннейший, – после некоторого молчания промолвил наместник, – чем мне приходится заниматься. Ума не приложу, как положить этому конец!
– Да уж, – неопределенно ответил Баламут. – Не возьмусь вам ничего присоветовать, господин герцог. Да и, признаться, волнует меня сейчас другое… Уместно ли мне при таких трагических обстоятельствах являться к Дамонтам, чтобы навестить сына? Уместно ли вообще говорить с бароном о моем отцовстве? Вот вопрос!
Герцог ненадолго задумался.
– Отложим, пожалуй, это до завтра, – предложил он. – С утра пошлем гонца справиться о самочувствии вашего сына, а после уж навестим. Я охотно составлю вам компанию.
Доркин почувствовал прилив сил.
– Благодарю вас! – воскликнул он от души. – Мне будет значительно легче объясняться с бароном в вашем присутствии. И надо же было приехать в столь неудачный момент! Днем раньше – и сейчас я уже вез бы Гаррика в Монадаль…
Герцог хмыкнул:
– Не думаю. Боюсь, вы совсем не знаете этого юношу, если полагаете, что он способен безропотно подчиниться вашему желанию. Для Гаррика как будто вообще не существует ничего святого – он готов высмеять любого в этом городе, включая и меня, королевского наместника. Авторитетом для него является один барон Ашвин, да и то лишь потому, что сумел внушить ему чувство благодарности. А барон Ашвин вряд ли придет в восторг, узнав, что истинным отцом Гаррика являетесь вы.
– Не понял, – озадаченно сказал Доркин.
Герцог посмотрел на него как-то странно.
– Наверно, я должен предупредить, – он покачал головой. – Разговор вам предстоит достаточно трудный. Лет пять назад в семье Дамонтов случился большой скандал. Гаррик, переживая из-за своего происхождения, неожиданно для всех решил сделаться шутом при дворе какого-нибудь знатного человека. Теперь представьте себе, как мог отнестись к подобному решению барон…
Баламут стиснул зубы, и герцог умолк.
– Понятно, – проскрежетал королевский шут. – Будь проклята эта женщина, которая навлекла на мою голову столько несчастий! Почему она сразу не отдала мне мальчишку?! Воистину, от судьбы не уйдешь, и лучше никогда не давать зарока, ибо от чего бежишь, то и получаешь!
Он заметил вежливое недоумение герцога и прервал свои сетования.
– Простите. Раз уж мы так с вами откровенны, я поясню. – Он сделал паузу и без особой охоты продолжил: – Когда-то я и сам переживал из-за своего происхождения – ведь я потомственный шут. И дал клятву не жениться и не иметь сына, чтобы прервать таким образом эту проклятую династию. И вот вам результат! Кровь!.. Расти мальчик со мной, уж я бы постарался с младых ногтей отвратить его от шутовства. Но она достойно отомстила мне, ведьма, как будто знала заранее, что умрет от моей руки!
Доркин горько, невесело рассмеялся.
– Не волнуйтесь, господин герцог, – в этом мы с бароном сойдемся. Я спешил разыскать сына, ибо был осведомлен о его намерении, крайне мне неприятном, и больше всего на свете хочу удержать Гаррика от подобного опрометчивого поступка. Король обещал мне подыскать достойное занятие для моего сына, и он сдержит слово. Я же, со своей стороны, скорей собственноручно убью мальчишку, чем позволю ему пойти по моим стопам!
Наместник задумчиво покивал головой.
– Барон Ашвин сказал тогда примерно то же самое… Однако, уважаемый Доркин, не стоит говорить о будущем. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. Ведь может случиться…
Он не договорил, но Баламут Доркин понял.
Лицо королевского шута еще более помрачнело. Он промолчал, но про себя подумал, что, если Гаррик не выживет, род Паллеков приобретет еще одного врага. И в городе Вэ нескоро воцарятся мир и покой…
* * *
Три дня пребывал Гаррик между жизнью и смертью, и мальчик-лекарь не отходил от него ни на шаг.
Домочадцам и слугам, озадаченным видом его медицинских принадлежностей не меньше зевак с площади Роз, мальчик коротко объяснил, что является учеником самого искусного во всем Данелойне врача, намного опередившего своих коллег. Все эти стекляшки, иголки и прочее были, по словам мальчика, новейшим изобретением его целительского гения. Ученика же звали Герит, и приехал он в провинцию Лавиа по поручению учителя за некоторыми целебными травами, произрастающими только в Медвежьем бору. И, конечно же, врачебный долг не позволил ему пройти мимо умирающего человека, тем более что у него оказались при себе все необходимые средства. Учитель будет доволен мной, говорил Герит, – а теперь оставьте меня в покое, я должен сделать больному перевязку и еще один укол.
Что он делал с Гарриком на самом деле, не видел никто – мальчишка с первого дня не позволял присутствовать при этих процедурах даже старой кормилице, которая любила найденыша едва ли не больше, чем собственных детей. И никто не подозревал, что подобное лекарское искусство не ведомо ни одному врачу в обоих королевствах…
Все это время Гаррик лежал без сознания, неподвижный и бледный, никак не реагируя на то, что проделывал с ним юный Герит, и ничего не зная о событиях в доме. Перед отъездом Ивин зашел проститься с братом, будучи сам полуживым от горя, и прощание ограничилось тем, что он поцеловал Гаррика в холодный лоб.
Младший Дамонт уехал, увезя свою тайну с собой в изгнание. Один только отец Кахон и знал, что он повидался все-таки перед отъездом с Даникой, любовь которой к мужу оказалась сильнее ненависти к убийце брата. Для Ивина это было теперь единственным утешением.
Не ведал Гаррик и о том, что отец его встретился с бароном Ашвином и что между ними состоялся разговор, нелегкий для обоих. Барон, как и предсказывал герцог Ловеко, почернел лицом, услышав, что его приемный сын происходит из династии королевских шутов, и был близок к тому, чтобы спустить Баламута с лестницы. Однако мало-помалу они объяснились. Дружеских отношений между ними, правда, так и не возникло. Барон, узнав о намерении Доркина забрать Гаррика в Монадаль, заявил, что окончательное решение должен принять сам Гаррик, ежели, конечно, оправится с Божьей помощью. И с превеликой горечью добавил, что не станет возражать, если тот предпочтет уехать и оставить семью Дамонтов вовсе без сыновей.
Да, для семьи Дамонтов это было очень трудное время. И ничего Гаррик о том не знал, пребывая в холодном забытьи, в сером безжизненном тумане, в котором лишь изредка ему являлось живое лицо, прекрасное, бесконечно нежное и исполненное сострадания, – лицо ангела из сновиденного города. От сияющего взгляда его глаз туман, окутывавший Гаррика, как будто становился теплее. Но ангел исчезал, и не было сил позвать его, задержать хотя бы на мгновение. Ни чувств, ни мыслей не было тоже.
На рассвете четвертого дня Гаррик впервые очнулся и долго смотрел на расписной потолок над собою. Роспись казалась смутно знакомой. Постепенно он понял, что лежит в собственной спальне. Вслед за тем услыхал за окном редкие еще, робкие голоса просыпающихся птиц.
«Утро», – вяло подумал он.
Шевелиться не хотелось. Глаза закрывались сами собой, словно от сильной усталости, но тут он расслышал, помимо пения птиц, еще и чье-то тихое, мерное дыхание рядом. Гаррик повернул голову и увидел маленькую фигурку, скорчившуюся в неудобной позе в кресле, что стояло у изголовья кровати. Почему-то он не удивился присутствию постороннего человека в своей спальне. Закрыл глаза и снова провалился в забытье.
Когда он очнулся во второй раз, был вечер. Это Гаррик понял по закатному свету, струившемуся в окно. Стены и мебель казались розово-золотистыми, необыкновенно красивыми. «День проспал?» – поразился он. Хотел приподняться на подушках и охнул от неожиданности – тело не повиновалось.
В тот же миг послышались быстрые шаги, и возле кровати появился какой-то человек.
– Слава Всевышнему! – сердечно и благочестиво воскликнул он, и Гаррик увидел перед собой незнакомого подростка, одетого в цвета Дамонтов – черный и голубой, – но не в платье слуги, а в костюм вроде тех, что носили они с братом.
Гладкие щеки юнца еще не знали бритвы, и Гаррик, заметив это, не пропустил, по обыкновению, возможности понасмешничать.
– Откуда такая куколка? – спросил он, щурясь на мальчишку, и удивился тому, как неожиданно слабо и хрипло прозвучал его голос.
Незнакомец сдвинул брови.
– Меня зовут Герит, – ответил он, стараясь говорить басом. – И я тебе не куколка, а лекарь.
По-прежнему хмурясь, он деловито взялся проверять у Гаррика пульс.
– Лекарь? – снова удивился тот. – Разве я болен?
Мальчик фыркнул.
– Ты жив и будешь жить, а это, пожалуй, главное! Позволь-ка… – Не дожидаясь позволения, он откинул простыню и принялся легонько прощупывать пальцами грудь Гаррика и разминать ее в некоторых местах.
Гаррик опустил глаза и в полном изумлении обнаружил, что грудь у него перевязана.
– Что за черт… – начал он и запнулся. Вспомнил – площадь Роз, палящий зной и смертный холод, коснувшийся лица…
– Теперь отдыхай, – сказал Герит, натягивая простыню обратно. – И не вздумай шевелиться. А я схожу обрадую твоих домочадцев – они едва ли спали спокойно все это время.
Сквозь напускную суровость лицо и у него самого светилось радостью. Гаррик отметил про себя, что мальчишка на редкость красив – выразительные, искрящиеся темные глаза с длинными пушистыми ресницами, темные густые волосы, отливающие рыжиной, маленький прямой нос, прекрасного рисунка рот; все черты соразмерны и правильны, как на старинных портретах, писанных великими мастерами. И откуда только взялся этот Герит в доме его отца?
Он проводил мальчика глазами до дверей, чувствуя сильную усталость и слабость во всех членах. Значит, все-таки выжил… радоваться этому или огорчаться?
Припомнив теперь все разом – события, предшествовавшие дуэли, свои размышления в тот день, встречу с отцом и давнишнее предсказание гадалки, – Гаррик невольно поморщился. Жить на самом деле хотелось, только не решая при этом никаких вопросов и не гадая о том, что будет завтра.
Лучше спать и не думать вообще ни о чем…
* * *
Слабость и усталость преследовали его еще долго.
Герит поил его какими-то отварами, которые даровали желанный сон, и почти все время Гаррик спал, но в редкие минуты бодрствования он неизменно видел мальчика рядом. Тот никому не доверял ухода за больным и даже и теперь проводил все ночи в кресле у его изголовья. Сознавая, что Герит много о нем заботится, Гаррик был весьма благодарен юному лекарю, но засыпал обычно раньше, чем успевал об этом сказать.
Время от времени у его ложа появлялись барон Ашвин, баронесса Катриу, однажды побывал и отец, Баламут Доркин. Разговаривать с ними у Гаррика не было сил. Все они выглядели смущенными и печальными, но улыбались ему. Говорили что-нибудь ласковое и исчезали, а он снова погружался в сонное забытье. Хотелось еще раз увидеть ангела, который грезился ему в тумане между жизнью и смертью, но тот больше не показывался. Смерть отступила. Выздоровление, пусть долгое, было всего лишь вопросом времени.
Однажды, проснувшись, он увидел в кресле старую кормилицу. Она сидела и мирно вязала, но, заметив, что Гаррик смотрит на нее, засуетилась, отложила рукоделье и протянула ему кружку с питьем. Руки у доброй старушки дрожали, в глазах стояли слезы.
– Не плачь, кормилица, – сказал Гаррик, сделав несколько глотков и отдышавшись. – Видишь же, не умер я. И не собираюсь покуда.
Старушка ничего не ответила. Покачав головой, поднесла к лицу платок и принялась сморкаться.
Гаррик, не зная, как еще утешить ее, обвел взглядом комнату и нигде не обнаружил своего бдительного лекаря.
– А где Герит? – спросил он, стараясь говорить бодро и весело. – Как это он оставил меня без присмотра?
– Сказал – ничего, – откликнулась наконец кормилица, убирая платок. – Ничего, мол, с тобой уже не сделается. А ему, вишь, понадобилось срочно в церковь сходить. И то сказать, давно не мешало…
Она запнулась, и Гаррик посмотрел на нее с любопытством.
– Ну-ну, продолжай.
– Вздор все это, – отмахнулась старуха. – Бабьи сказки. Колдуны, вестимо, в церковь не ходят.
– Колдуны?
– Да вишь, болтают тут некоторые… будто бы чудной больно Герит этот, и говорит как-то не по-нашему, и ходит не так, и лечит не так. Колдовство, мол, тут какое-то, не иначе. А я вот что скажу – колдовство не колдовство, а молодец мальчишка, и учителю его великое спасибо. Видала я рану твою – охти, страсти-то! Не живут с такими, голубчик мой, уж я-то знаю. Спас Герит тебя от смерти неминучей, и за это я век молиться за него стану. А что он к отцу Кахону нынче пошел, так и славно, меньше болтать будут.
– К отцу Кахону… – рассеянно повторил Гаррик, пытаясь поймать ускользающую мысль. – Что-то я хотел… ах, да! Кормилица, а почему ко мне Ивин не заходит? Он как, здоров?
Старуха всплеснула руками, снова выхватила платок и залилась слезами.
– Что случилось? – Гаррик забеспокоился.
В этот миг в комнату быстрым шагом вошел Герит.
– Что случилось? – повторил он вопрос Гаррика. – Бабушка, что за слезы? Я же просил ни в коем случае не волновать больного!
Кормилица торопливо засеменила к двери.
– Я и пойду, и пойду, голубчик…
Она исчезла, позабыв свое вязанье, а Герит стремительно двинулся к кровати, вглядываясь на ходу в лицо Гаррика. То, что он там увидел, ему, похоже, не понравилось. Но едва он профессиональным жестом взялся за руку Гаррика, как тот вырвал ее и попытался сесть.
– Зачем ты ее прогнал? Я хочу знать, что с Ивином!
– Я скажу, – Герит бережно, но решительно помешал ему подняться. Впрочем, вряд ли это Гаррику и удалось бы. – Я все тебе скажу. Но сначала – возьми, выпей это!
– Хочешь снова меня усыпить? Я должен знать…
– Узнаешь, рыцарь, узнаешь. Но пока что ты в моей власти, и все будет так, как я велю.
Он настойчиво протягивал Гаррику кружку, и тот вдруг почувствовал, что питье это ему ненавистно и лежание в кровати осточертело… не хватает еще, чтобы щенок какой-то им командовал!
– Это не сонный напиток, – мягко сказал Герит, предупреждая взрыв негодования. – Он успокоит тебя, только и всего.
Гаррику пришлось сдаться. Он не мог пока даже оттолкнуть проклятую кружку, а не то что по-настоящему сопротивляться. И вынужден был допить ее до конца, сердито сопя носом. Только тогда Герит поведал ему о том, что произошло после рокового удара, нанесенного Данисом Паллеком.
Мальчик-лекарь был осторожен и тщательно выбирал слова. Он говорил о доброте и справедливости герцога, особо подчеркивал, что Ивин все-таки жив, пусть и находится в изгнании, вдали от родных мест и близких людей. Он призывал уповать на милосердие Господне, каковое может все изменить однажды чудесным образом и вернуть Ивина домой… Голова у Гаррика, пока он слушал, начала кружиться. Питье, похоже, и впрямь было колдовским. Спокойный голос мальчика завораживал. Сердечная боль переходила в сладостное обмирание, кровать как будто покачивалась, перед глазами возникали странные видения, исчезавшие прежде, чем их можно было разглядеть. В ушах звенело… Однако, несмотря на принятое лекарство, услышанное произвело на Гаррика столь сильное впечатление, что закончилось все это обмороком, и целые сутки еще он не приходил в сознание, возвратившись в холодный серый туман, предвестник смерти.
