Czytaj książkę: «Жизнь и приключения Гаррика из Данелойна, рыцаря, искавшего любовь», strona 3
Барон побагровел и начал задыхаться.
– …поскольку никому тогда не будет дела до того, чей он сын, – закончил герцог. – Простите.
– Оба они сошли с ума, – еле выдавил из себя Ашвин. – И Ивин, и Гаррик. Позвольте… позвольте мне удалиться, господин герцог… я должен немедленно повидать Гаррика!
Он с трудом поднялся на ноги.
– Конечно, конечно, – любезно произнес герцог, тоже вставая. – Я так и подумал, и так я и сказал ему – что вопрос этот он должен прежде всего обсудить со своим отцом… с человеком, который, во всяком случае, был для него отцом. Имя Дамонтов слишком много значит в нашей провинции, оно известно и при королевском дворе, и подобные инциденты совершенно ни к чему почтенному роду…
Ужасный это был день. Но барон Ашвин не зря пользовался уважением и авторитетом. Он все-таки сумел взять себя в руки. Вернувшись домой, отправил Ивина беседовать с матерью, а сам вызвал Гаррика. Он не бушевал и не упрашивал. Лишь сухо и коротко напомнил неблагодарному старшему сыну обо всем, что было для него сделано, упомянул данное им когда-то обещание вести себя достойно имени Дамонтов и закончил совсем уж коротко:
– Прокляну.
Это возымело действие. Гаррик с минуту молчал, потом взглянул на отца в упор.
– Как же мне жить дальше? – спросил он.
– Как хочешь. Но если ты и впрямь собираешься стать шутом, ты должен забыть, как и с кем ты прожил всю предыдущую жизнь. Должен взять другое имя. И убраться подальше от провинции Лавиа. Лучше даже в другое королевство. Ибо если я встречу где-нибудь в замке у знакомых шута Гаррика, я просто убью его.
Гаррик еще немного помолчал. Он вспомнил предсказание гадалки. Никаких надежд и смерть в двадцать пять лет… так не все ли равно?
– Позвольте мне не решать сейчас, – попросил он. – Я обещаю…
– Довольно с меня обещаний, – жестко сказал барон. – Сегодня же ты должен выбрать – либо ты остаешься моим сыном, Гарриком Дамонтом, со всеми вытекающими последствиями, либо ты никто и ничто, звать тебя никак, и ты уходишь из этого дома навсегда.
Братья встретились вечером в саду и долго молчали, не поднимая друг на друга глаз. Наконец Ивин тяжело вздохнул.
– Мы, кажется, оба не правы, Гаррик, – нерешительно сказал он. – Мама так плакала…
– Да, пожалуй, лучше нам уступить, – отозвался старший. – Мы не можем бросить их и уйти. Отец хоть и не плакал, но… Они не вынесут этого.
Ивин кивнул.
– Как бы там ни было, одна обязанность у нас есть. Быть их сыновьями, пока они живы…
Глава 4
Трудно представить себе такое, но в тот же самый день, в невероятном далеке от Яблоневого Сада, прекрасного Данелойна, в мире, отделенном от него расстоянием, которое невозможно измерить ни в каких географических понятиях, некий человек напряженно размышлял о братьях Дамонтах, силясь понять далеко идущие замыслы Судьбы.
Человек этот был стар годами на вид, но глаза его смотрели живо и проницательно, а разум отличался силой и глубиной, какими наделен мало кто из смертных. Кроме того, в нелегкой задаче исчисления судеб старику помогали магические знания.
Он сидел у высокого окна в библиотеке, за столом, заваленным книгами и рукописями, и неторопливо изучал старинный свиток, писанный на чужом для него языке.
Да, опять та же самая история…
«Эли мантайя камини шер загаф» – «Жили некогда два благородных рода»…
Старик развернул свиток далее, ища главное, ради чего и добывалось великими трудами это древнее сказание одного из иных миров.
«В ту же ночь забрался Дарах, всеми правдами и неправдами минуя стражу, в покои своей любимой. И сказала ему Алия: «Зачем так случилось, что родился ты сыном нашего врага? Когда бы не это, я любила бы тебя без опаски, и сладостным было бы наше соединенье, освященное благословением матерей и отцов!» Дарах же отвечал ей так: «Забудь мое имя, о, краса мира! Помни только обо мне самом! Ибо влюбленных соединяет Творец всего сущего, и неужели в час Великого Суда Он спросит, была ли наша любовь освящена какими-то простыми смертными?» И тогда Алия прильнула к его груди, и он…»
Старик пропустил еще часть сказания и впился глазами в следующий ключевой отрывок текста.
«Я бы охотнее сразился с Дарахом! – воскликнул в ярости Фатих. – Но поскольку этот трус избегает меня, за бесчестие моей сестры заплатишь ты, Отай! Не одна ли кровь течет в ваших с ним жилах? Воистину подлый род, и не зря враждовали наши прадеды! Но Творец нас рассудит…»
Маг заглянул в конец свитка.
«Велик был гнев правителя, мудрого амира Хосамну, и повелел он Дараху покинуть пределы цветущей Асахийи и никогда более не показываться ему на глаза. «Хотя ты и по справедливости отомстил за смерть своего родственника, – сказал амир, – но ты все же пролил кровь, нарушив мой указ, и потому должен быть наказан…»
Да, все так. Старик отложил свиток и в задумчивости откинулся на спинку стула. Затем взял со стола другую книгу, на приобретение которой тоже ушло немало труда.
«В двух семьях, равных знатностью и славой,
В Вероне пышной разгорелся вновь
Вражды минувших дней раздор кровавый…»
Он неторопливо перелистал страницы, останавливаясь на отмеченных закладками местах.
«Ромео:
– …Предчувствует душа, что волей звезд
Началом несказанных бедствий будет
Ночное это празднество. Оно
Конец ускорит ненавистной жизни…»
Точно так же и в этом далеком мире влюбленные встретились во время праздника… Затем последовал роковой поединок.
«Меркуцио:
– …сведи меня ты в дом
Куда-нибудь, иль я лишусь сознанья.
Чума, чума на оба ваших дома!
Я из-за них пойду червям на пищу…»
Историю, рассказанную в третьей книге, которая тоже лежала у него под рукой, старик помнил и без перечитывания. Она была написана автором, жившим много веков назад в его собственном мире, и называлась «Повесть о бедных влюбленных».
«Отшельник Лус низко поклонился правителю. «Я хотел сделать как лучше, – сказал он сокрушенно. – Хотел примирить два высоких рода. Это по моему совету Алето тайно женился на Лиселотте, дабы позднее объявить родителям о своем супружестве. Разве мог я подумать, что дальнейшая судьба этих прекрасных молодых людей сложится столь печально? Разве мог я предположить, что на следующий же день любимый друг юного Алето, благородный кавалер Магнус, падет от руки брата Лиселотты?…»
Старик решительно поднялся на ноги. Взмахнул рукой – и стол перед ним сделался чист от книг и рукописей. Взмахнул снова – и появился большой лист бумаги. Склонившись над ним, маг начертал в центре карандашом первую диаграмму.
Дальнейшие его действия были вовсе не понятны для непосвященных, но к утру следующего дня лист уже полностью покрывали загадочные знаки, схемы и формулы.
Старик, однако, остался не удовлетворен результатами. На его кротком, благообразном лице отразилось разочарование.
– Нет, нет, – пробормотал он себе под нос, рассматривая сделанное. – Это ничего не проясняет.
И, разорвав чертеж, принялся за работу заново.
* * *
Нельзя сказать, что все шло гладко в семействе Дамонтов в последующие пять лет, но столь сильно переживать из-за своих сыновей барону Ашвину до поры до времени больше не приходилось.
И было лето, и был праздник в городе Вэ, как и во всем королевстве Айрелойн. Фенвик, король айров, выдавал замуж старшую дочь, принцессу Маэлиналь. Свадебные торжества в Монадале продолжались две недели. Ровно столько же веселились и в провинциях. По такому поводу в Вэ съехались из своих поместий даже самые худородные либо обнищавшие дворяне, что обычно стеснялись являться ко двору наместника.
Красавица принцесса нашла жениха по сердцу, угроза войны с даморами из-за ее скандального похищения миновала – словом, все закончилось прекрасно. Город разукрасили флагами и гирляндами, балы и званые вечера следовали один за другим, вина лились рекой. И по ночам не было покоя – по улицам шатались с факелами, распевая заздравные песни, юноши из знатных семейств со своими пажами и оруженосцами. Герцог Ловеко устроил даже рыцарский турнир в честь принцессы Май, и затем, разумеется, праздник в честь победителя, награду которому вручала красивейшая девушка города.
Покоя, кажется, вообще ждать не приходилось, ибо этим летом в самом воздухе как будто витала любовь. Все словно с ума посходили…
Верно, романтическая история принцессы и ее брак с молодым королем из другого мира повлияли таким удивительным образом на умы и сердца тех, кто уже или еще способен был влюбляться. По ночам чуть ли не под каждым балконом звучали серенады, а днем торговцы цветами опустошали свои сады и теплицы, радостно подсчитывая прибыль. Неплохо зарабатывали и гадалки, также бойко шла торговля всевозможными амулетами и талисманами, и за какой-то месяц в городе Вэ было сговорено столько женихов и невест, сколько не набиралось и за два года.
Не избежал общего поветрия и младший Дамонт, красавец Ивин, которому только-только исполнилось двадцать и который был предметом воздыхания многих девиц на выданье. Что и говорить – женихом он был завидным, обладая, помимо красоты, титулом, богатством и добрым нравом. Весь мир лежал у его ног. Однако душа Ивина, полностью лишенная практичности и цинизма, жаждала тайны, романтики и – видимо, в силу юных лет – даже страданий. А чтобы страдать, нужно иметь неодолимые препятствия. Должно быть, поэтому из всех возможных кандидаток Ивин выбрал ту, что была уже просватана. Теперь он таил свои чувства и лелеял безысходную печаль.
Только это и было известно Гаррику и прочим друзьям и товарищам Ивина. Даже имени своей избранницы тот не открыл никому. Но все знали зато, что ночами он бродит, вздыхая, по окрестностям города и почти каждый день исповедуется у отца Кахона. Он и от Гаррика отдалился, не желая терпеть насмешек над своим чувством, ибо старший брат, пережив неудачное сватовство, к сердечным мукам относился теперь крайне скептически.
Казалось, само слово «любовь» приводило Гаррика в неистовство. При этом он был весьма привлекателен для женщин, как часто бывают привлекательны для них остроумцы с тонкой нервической натурой. Особенной красотой Гаррик не отличался, но он был изящен, строен, тонок в кости, а птичьи, резкие черты его лица, отмеченные легкой асимметрией, будили в душе у каждого, кто видел его, чувство странной, непонятной тревоги, невольно западали в память. Женщинам хотелось его утешить – неведомо от чего. Поэтому соблазнять их было легко, и список побед у Гаррика был не маленький. В него входили, в основном, девицы низшего сословия, которые охотно дарили свою благосклонность многим, но и несколько замужних дам-дворянок не обошли Гаррика сердечным вниманием. Однако это лишь усиливало его недоверие к женщинам. Достойной уважения он признавал только одну из них – баронессу Катриу, свою приемную мать.
В то лето пищи для его злого языка было предостаточно. Гаррик просто бесился, глядя на ополоумевших приятелей. Кто-то из них был истинно влюблен, а кто-то не желал отставать от других и срочно подыскивал себе предмет воздыхания – так или иначе, здравомыслящих людей вокруг почти не осталось. Когда же и младший брат попал в силки и, утратив вкус к обычным развлечениям, стал похож на сонную муху, пришел конец последнему добросердечию Гаррика. Потерять Ивина, единственного друга, которому он безоговорочно доверял, из-за какой-то девчонки, способной, как все они, вынуть душу из наивного юнца, – воистину, было от чего утратить самообладание!
Однако он пока еще сдерживался. И в тот злополучный день, что положил начало многим бедам, тоже старался держать себя в руках. Со стороны могло даже показаться, что Гаррик настроен непривычно благодушно.
Ивину так и показалось, когда он вышел из спальни и увидел брата, картинно возлежавшего с открытой книгой в руках на подоконнике широкого витражного окна, что смотрело в сад позади дома. Было уже за полдень, солнце стояло высоко. Ветер раскачивал деревья в саду, и на лице и всей фигуре Гаррика играли цветные блики вперемежку с тенью.
– О, проснулся наконец, – сказал он, откладывая книгу и садясь. – Я уж и не надеялся. Как спалось?
– Плохо, – сумрачно ответил Ивин.
– Что так? Неужели мысли мешали?
Ивин бледно улыбнулся.
– Откуда у меня взяться мыслям? Кошмары…
Он зашагал к дверям в конце коридора, ведущим в сад, и Гаррик, соскочив с окна, догнал его.
– Рассказывай, – велел. – А я растолкую. Тебе сегодня какие толкованья по вкусу – зловещие?
Ивин поморщился.
– Мне не до шуток, Гаррик. Ты знаешь, я верю в сны. А в этих ничего веселого не было.
Они вышли в сад, и жара окутала их удушливым облаком. Ветер был горячим, тень давала мало облегчения. Ивин сел на каменную скамью среди отцветших уже кустов жасмина и прикрыл глаза.
Гаррик остался стоять, глядя на него сверху вниз.
– Да, – протянул, – судя по бледному виду твоему, ты не иначе как в аду побывал. О, тень брата моего… поведай мне о своих ночных странствиях! Ты спал ли вообще? Или опять шатался где-то всю ночь?
– Я спал, – буркнул Ивин.
– И что ж такое страшное видел?
– Не знаю, стоит ли рассказывать…
– Говори уже, не тяни!
Ивин передернул плечами.
– Я дрался на дуэли, – начал он неохотно. – Из-за чего – не помню, а с кем… – он запнулся на мгновенье, – не знаю. Лицо этого человека скрывала маска. Он был силен. Играл со мной как с малым ребенком. И… убил меня.
Гаррик фыркнул.
– Не смейся! – Ивин открыл глаза, взглянул на него с упреком. – Это не конец. Далеко не конец.
– Я слушаю, – примирительно сказал старший брат. И, не удержавшись, добавил: – Потому что однажды, когда я не дослушал до конца, со мной приключилась…
Ивин вновь поморщился.
– Я умолкаю.
– Все, все, прости, малыш. Я вправду слушаю, и очень внимательно!
Ивин тяжело вздохнул.
Чего и ждать от Гаррика, кроме шутовства?
Но испытанные во сне чувства переполняли его, хотелось высказать их. А брат на самом деле как никто другой способен был развеять своей неистребимой веселостью душевную смуту. Поэтому он все же продолжил:
– Во сне я умер… И проснулся – в смятении. Когда же понял, что это был сон, успокоился кое-как и снова заснул. Но кошмар вернулся. Моя отлетевшая душа витала над улицей, где мы дрались. Я видел с высоты свое тело, лежащее на земле, свои открытые мертвые глаза, кровь на груди… и смеющегося незнакомца в маске. И тут откуда-то появился ты. Выхватил шпагу у меня из руки и бросился на него. Вы начали биться, ты острием клинка сорвал с него маску. Она слетела. Он улыбнулся. То было лицо самой смерти…
Ивин задохнулся, сделал паузу, переводя дух.
– Тут я опять проснулся. На этот раз гораздо дольше не мог уснуть, но все же мне это удалось. И я увидел, как вы стоите над моим телом – ты и этот страшный незнакомец – и смотрите друг на друга. Он все улыбался – о, видел бы ты его лицо!.. Во сне ты силился улыбнуться ему в ответ, но не мог. И тогда он вонзил шпагу тебе в сердце…
– Довольно, – с деланной сердитостью перебил Гаррик. – Ну и вздор! И это-то тебя напугало? Да тут и толковать нечего, спроси хоть у нашей няньки!
Он скорчил гримасу и непостижимым образом сделался похож на старую кормилицу.
– Миленький, – прошамкал Гаррик, – сие видение, хоть оно и мечтание пустое, предвещает вам обоим долгую и счастливую жизнь. Смерть снится к жизни, жизнь – к смерти, а шпаги… ох, не пристало мне, старухе, о таких шалостях…
Ивин только скривился, жалея, что поддался слабости и все рассказал.
Гаррику легко смеяться. Для него дуэли – дело обычное, словно он никогда не думает о смерти. Или не боится ее.
– Перестань, – сказал он и взялся рукой за грудь. – У меня теперь сердце болит. И тоска такая…
– Ну, тоской ты меня не удивишь, – хмыкнул Гаррик. – Месяц уже ею томишься – с тех пор, как спятил и влюбился. Или влюбился и спятил?… Поэтому тебе и сны дурные снятся – ведь в каком настроении ляжешь, в таком и встанешь.
– Неправда. Я лег вчера в прекрасном настроении.
– Неужели? Твоя красавица тебе улыбнулась? Или хотя бы заметила твою трепещущую тень под своим балконом?
Ивин помрачнел еще больше.
– Не говори о том, чего не понимаешь.
– Конечно, где уж мне! Впрочем, я и так, покуда ждал тебя, собирался говорить о другом. Как раз о том, что очень даже хорошо понимаю. Но ты меня отвлек своими кошмарами. Вот что… пора тебе развеяться, малыш. Побыть немного среди живых людей, а не грез.
– Не хочу.
– Убил, – Гаррик плюхнулся рядом на скамью, изображая уныние. – А я-то думал, что у меня есть брат. Верный друг на все времена. Я, между прочим, чертовски соскучился по этому своему брату! И только размечтался, как вытащу его прогуляться, так на тебе – ему приснился сон! Эх, знал бы ты, малыш, какие я вижу сны…
* * *
Младший брат наконец-то посмотрел на него с интересом.
– И какие же?
– Не поверишь. Я вижу то, чего на свете нет. И быть не может. Поэтому и называю сны пустыми видениями.
– И как же выглядит то, чего на свете нет?
Ивин как будто слегка ожил. На губах мелькнуло даже подобие улыбки.
«Да, правы мудрецы. Хочешь человека увлечь – говори с ним о том, что его волнует», – смешливо подумал Гаррик.
Вслух же сказал:
– Вот уже десять лет подряд мне снится какой-то незнакомый город. Очень красивый. Он стоит на склоне горы над морем, и я брожу по его крутым улицам, ищу кого-то… и встречаю прохожих. Странные люди там живут – они одеты не по-нашему, и тоже очень красивы – все до единого. А еще у них светятся глаза – как у кошек в темноте… Порой я вступаю с кем-нибудь в разговор, и каждый встречный чрезвычайно приветлив со мной. Говорить с ними увлекательно… но, к великому моему сожалению, я всегда забываю, проснувшись, о чем шла речь. Что еще?… Они умеют летать, жители этого города, они добры, и меня тянет к ним, как к близким друзьям…
Гаррик умолк.
Сам не ожидал, что так разволнуется, впервые рассказав кому-то об этих дурацких снах. Конечно, дурацких – а как еще их назовешь, если в них ни смысла, ни проку?…
Но Ивин слушал его внимательно.
– И ты ни разу не обращался к толкователям? – спросил он.
– Нет! – резко ответил Гаррик. – Зачем? Разве можно истолковать то, чего нет? – Он стиснул зубы, пытаясь успокоиться, но волнение не оставляло. – Как ни странно, после этих снов я тоже просыпаюсь в тоске. Порой мне кажется, что там – мой дом, настоящий дом, и эти люди на самом деле – моя истинная семья…
– И вправду странно, – сказал Ивин. – Мне думается, это не пустые сны.
– Довольно, – Гаррик вскочил на ноги. – Хотел тебя позабавить, а расстроился сам, как дурак. Умоляю, не будем больше о снах. Меня с нетерпеньем поджидают Лавой, Ампан и еще десяток таких же шалопаев. Может, все-таки пойдем, развлечемся? Или тебя, как мартовского кота, привлекают только горестные вопли под безответным окном?
Ивин заколебался.
Идти ему явно никуда не хотелось. Как и развлекаться. Но похоже было, что непонятное волнение Гаррика слегка смутило его и «малыш» сообразил наконец, что и вправду изрядно подзабыл брата за последнее время.
– Пойдем, – неохотно ответил он.
И короткое слово это бесповоротно решило судьбу обоих братьев, прозвучав в роковую минуту рокового дня.
* * *
День был очень жаркий. Может быть, поэтому он показался Ивину ужасно длинным. На самом деле с того момента, как они встретились с приятелями и зашли с ними в первую таверну, минуло всего несколько часов, и солнце уже склонилось к закату.
Вечер принес с собой прохладу, ветер – запахи загородных лугов. Томление разлилось в воздухе, отрадное для влюбленного сердца, и с неудержимой силой повлекло Ивина к заветному дому. Вдруг сегодня владычица души выйдет на балкон, и можно будет увидеть ее, вроде бы случайно проходя мимо…
Он стал прикидывать, как бы половчее улизнуть от компании. После первой таверны была, конечно же, вторая, и третья, все молодые рыцари успели изрядно выпить, и Гаррик – больше других, так что до Ивина как будто никому не было дела. Он жалел, что вообще согласился пойти. Старший брат не обмолвился с ним и тремя словами после разговора в саду.
Но тут Гаррик, который еще в первой таверне принялся намекать, что на вечер им задумано какое-то необычное развлечение, поглядел в темнеющие небеса и громогласно объявил:
– Пора! Зажигаем факелы, друзья, и в путь! Слушайте, слушайте! В доме Паллеков нынче праздник. Не то свадьба, не то похороны – не знаю точно, но объявлен бал. Предлагаю заглянуть туда на часок!
Ивин вздрогнул. Это было уже чересчур!
– Ты спятил? – осведомился и Лавой, самый отчаянный после Гаррика повеса во всей компании, состоявшей, разумеется, из приверженцев дома Дамонтов. – Вас с Ивином тут же и прирежут!
Гаррик только отмахнулся. Пожалуй, он и вправду многовато выпил. Глаза у него как-то слишком блестели.
– Во-первых, мы наденем маски, – сказал он. – Во-вторых, затеряемся среди гостей. Там будет настоящее столпотворение. А в-третьих, даже если нас узнают, никто не посмеет тронуть. Все помнят, что наместник пригрозил смертной казнью любому из нас, закадычных врагов, кто затеет драку. Хотя я и не прочь дать пинка первому Паллеку, какой подвернется!
Предложение взбудоражило всех юношей. Не подраться – так потанцевать, не потанцевать – так подраться! Только Ивину было не по себе. Он протолкался к брату и схватил его за рукав.
– Ты и впрямь спятил! Оставь эту затею!
Гаррик уже увлеченно обсуждал с Лавоем, где взять маски, и повернул к Ивину непонимающее, горящее от возбуждения лицо.
– А, это ты, – сказал он и снова отвернулся.
Но Ивин не отставал.
– Гаррик!
– Ну что, малыш?
– Не надо этого делать!
– Почему?
– Слишком опасно! Вдруг нас все-таки узнают, да и зачем?…
– Ты трусишь?!
Ивин вспыхнул.
– Нет, – твердо ответил он. – Просто не хочу неприятностей. Гаррик! Вспомни мой сегодняшний сон!
Старший брат недобро оскалился.
– Кто не хочет – может не идти! – крикнул он, обращаясь к приятелям.
В ответ раздались радостные вопли и смех. Идти хотели все.
Ивин в растерянности отошел в сторону. Затея выглядела совершенно безумной, но как остановить брата? Сказать отцу? Не успеть, да и не хочется, чтобы отец лишний раз рассердился на Гаррика. А рассердится он ужасно… Может быть, все обойдется, никто их у Паллеков не узнает? Страшно подумать, что будет в противном случае. К чему дразнить врага?…
Он стоял и терзался, покуда развеселая процессия с факелами не тронулась в путь. А потом бросился вдогонку. Как бы там ни было, лучше ему находиться рядом с братом.
В дом барона Каприо они прошли благополучно. Почти все гости и впрямь были в масках, и никто не спрашивал у входа ни имени, ни звания. Слуги принимали факелы у новоприбывших и с поклонами провожали их навстречу музыке, доносившейся из бального зала. И ничем не отличалось веселье в доме врага от веселья в собственном доме – то же радушие, то же угощение, те же танцы.
На душе у Ивина немного полегчало. Может быть, и обойдется. Потанцуют и уйдут…
Гаррик подмигнул ему из-под маски и тут же церемонно расшаркался перед полной дамой в желтом платье, украшенной венком из пшеничных колосьев. Костюм Девы плодородия… Дама благосклонно вошла за кавалером в круг танцующих, и, вздохнув с облегчением, Ивин прислонился к одной из колонн, поддерживавших балкон для музыкантов. Кажется, Гаррик не так уж и рвется в драку.
Было душно в переполненном зале, густо пахло благовониями и живыми цветами, стоявшими всюду в напольных вазах. Скромная полумаска Ивина неприятно липла к лицу. Он взял кубок с освежающим напитком с подноса проходившего мимо слуги, отпил и рассеянно огляделся по сторонам. Танцевать ему не хотелось, а наблюдать за гостями, беззаботными и раскованными под прикрытием масок, было более или менее забавно.
Тут-то он и увидел ее – девушку в роскошном бархатном наряде, синем, как летние небеса. Она стояла неподалеку от Ивина и слушала какую-то пожилую даму, почтительно опустив очи долу, лишь изредка бросая по сторонам короткие взгляды. Маски на ней не было, и красота ее буквально приковала Ивина к месту. Он застыл с недопитым кубком в руке, забыв отвести его от губ.
Глаза ее были синими, как небеса, как ее наряд. Она заметила пристальное внимание незнакомца, застенчиво улыбнулась и отвела взгляд. И сразу же посмотрела на него снова.
Все вокруг перестало существовать для Ивина. Он забыл, где находится, забыл о Гаррике, забыл свою безответную любовь и благочестивые разговоры с отцом Кахоном. Он знал одно – перед ним та, с кем он хочет связать свою судьбу и не разлучаться до смертного часа. И, едва дождавшись конца ее разговора с пожилой дамой, Ивин шагнул к девушке и склонился перед нею, приглашая на танец.
Конечно, он снял маску. Ведь Даника – так ее звали – должна была увидеть его лицо. Он снял маску, как только они оказались в укромном углу, в тени за колонной – а как они там оказались, Бог ведает. Его тянуло к этой девушке, как тянет к роднику в жаркий полдень, как голодного тянет к хлебу. Ивин совсем не думал, что делает, все получалось само собой. Их руки встретились там, в тени за колонной. В синих глазах Даники мелькнуло смятение, тут же сменившееся радостью и такою же жаждой, что томила его.
– Как ты хороша, – шептал он, не зная, откуда берутся эти слова и почему слетают с языка с такой легкостью, – как чисты твои глаза, как свежи губы! Ты – прекрасный цветок из райского сада, и как бы я хотел сорвать тебя и унести с собою, у сердца!
Улыбка ее была такой же смятенной, как до этого – взгляд; юное сердце и боялось, и хотело этих речей, и Ивин читал на лице Даники все ее мысли, как в открытой книге. Он был потрясен и взволнован до глубины души – и девушка тоже – внезапно открывшейся им сияющей бездной любви и желания.
– В залог того, что я тебя еще увижу, – один поцелуй…
Девушка вспыхнула, потом побледнела. И закрыла глаза, не отвечая. Ивин коснулся ее губ своими и замер, опаленный неведомым доселе огнем. Тут ее позвали:
– Даника, Даника!
Голос слышался совсем рядом. Она с трудом отстранилась от Ивина, с трудом открыла глаза. Он в последний раз заглянул в синее пламя, и она выскользнула из-за колонны.
– Ах, вот вы где! Быстрее, вас ищет матушка…
Опомнившись, Ивин вышел следом. Синее платье Даники мелькало уже возле лестницы, ведущей на второй этаж. Сердце кольнуло смутное, недоброе предчувствие. И не мешкая он обратился к пожилому господину, с добродушной улыбкой наблюдавшему за танцем:
– Не скажете ли, почтеннейший, кто эта девушка в синем… вон та, с серебряной сеткой в волосах?
Тот вытянул шею и закивал.
– Да, да, конечно! Это же дочь нашего хозяина, прелестная Даника, чье шестнадцатилетие мы сегодня празднуем!
…Хорошо, доброму господину не пришло в голову задуматься – что делает в доме Паллека человек, не знающий ни его дочь, ни того, что за праздник сегодня?
Ивин же стоял как громом пораженный и, конечно, дождался бы в конечном итоге неприятностей на свою голову. Но некая маска налетела на него ястребом, дала хорошего пинка и повлекла за собою прочь из бального зала. Он услышал сиплый от бешенства голос Гаррика и только поэтому подчинился, дал себя увести. А Гаррик шипел:
– Не знаю, кто из нас спятил… идиот! Надень маску – на тебя смотрит Данис Паллек, сын старого барона!
