3 książki za 35 oszczędź od 50%

Отрезанный

Tekst
13
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Отрезанный
Отрезанный
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 67,84  54,27 
Отрезанный
Audio
Отрезанный
Audiobook
Czyta Алексей Березнёв
28,46 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Глава 2

– Проклятье! Ошибки быть не может! Я его не трогала! – в истерике кричала в телефон Линда. – Я точно помню, как сама повесила полотенце на трубу отопления!

Безуспешные попытки ее успокоить, которые предпринимал брат художницы на другом конце провода, злили Линду еще больше. Кровь прилила к голове. И хотя Клеменс не мог видеть свою сестру, он знал ее настолько хорошо, что по одной интонации сразу же догадался, что она покраснела. Ведь такое происходило с ней всякий раз, когда Линда приходила в возбужденное состояние.

– Успокойся, малышка, – сказал он голосом одного из героев столь любимого им фильма, повествующего о преступном мире Нью-Йорка. – Я все уладил, и тебе нечего больше бояться.

– Ага! – выдохнула в мобильник Линда. – А как ты объяснишь мокрое полотенце? Это точно почерк Дэнни!

«Дэнни, – одернула себя Линда. – Ну почему я продолжаю называть этого негодяя так ласково?»

От мысли, что она спала с подобной мразью, причем неоднократно, ей стало плохо. При этом Линда не могла отрицать, что об отвратительных качествах Дэнни ее не предупреждали.

«Насколько хорошо он выглядит, настолько плохо все закончится», – пророчески говорила ее мать.

Не остался в стороне и отец, который всегда попадал в самую точку, давая оценку людям: «Меня не оставляет ощущение, что он еще не показал свое истинное лицо».

При всей оторванности от жизни ее добропорядочных родителей, проводивших все свое время за проверкой школьных контрольных работ и на педагогических конференциях, за тридцать лет преподавательской работы разбираться в людях они все же научились. Во всяком случае, им не потребовалось обладать даром ясновидения, чтобы сразу понять, что отношения их дочери с Дэнни окончатся плохо. А ведь Даниэль Гааг, между прочим, был в числе авторов, произведения которых Линда иллюстрировала, причем одним из самых успешных. И поэтому можно было сказать, что он являлся в каком-то роде ее боссом, а интрижки с начальством, как известно, обычно заканчиваются плохо. Однако никто, в том числе и ее родители, не мог даже предположить, насколько плохо!

Все начиналось довольно безобидно, и надо признать, что в подобных случаях обычно именно так все и происходит. От Линды взрывной темперамент Даниэля, конечно, не укрылся. Однако поначалу она воспринимала его вспышки ревности с улыбкой. Особенно когда он, например, злился на ничего не значащий стандартный комплимент официанта или начинал упрекать ее в том, что она не слишком быстро ответила на его эсэмэску.

Линда осознавала, что ее прямота смущает парней. Она любила рассказывать грязные анекдоты, часто и громко смеялась, а также легко относилась к сексу и не стеснялась проявлять в постели инициативу. При этом после долгой танцевальной ночи в клубе девушке нравилось отправляться утром в Национальную галерею и проводить там своеобразные экскурсии. Надо было видеть, с каким интересом ловили незнакомые люди каждое слово Линды, когда она экспромтом начинала рассказывать о выставленных там произведениях искусства.

Парням, знавшим о ее эксцентричности, легко удавалось завоевать сердце девушки. Однако многие ухажеры быстро уставали и вскоре буквально валились с ног, а чтобы оправдать себя в собственных глазах, начинали распространять слухи о том, что Линда – просто сумасшедшая дешевая курица, легко прыгающая в постель к мужчинам. Но это не соответствовало действительности.

Линда так скоро прерывала свои знакомства по одной-единственной причине: она не могла долго выдерживать «заурядных экземпляров», то есть парней, которые не принимали такой образ жизни и не понимали ее юмора. Девушка даже разработала весьма примитивный тест, на основании которого уже в первую ночь определяла, имеют ли начинавшиеся отношения хоть какую-нибудь перспективу. А тест заключался вот в чем: как только покоренный ею молодой человек засыпал и отворачивался к стенке, она начинала яростно его тормошить. Когда же тот просыпался, Линда, не давая ему прийти в себя, наигранно грозным голосом спрашивала:

– Признавайся, где твои деньги?

Столь примитивный тест за все время успешно прошли лишь два человека, которые восприняли такой вопрос как шутку и расхохотались в ответ. С первым она прожила пять лет, а вот отношения со вторым, именно с Дэнни, продлились около года. Однако теперь Линда воспринимала те дни как целую вечность, поскольку они оказались самыми худшими в ее жизни.

Из этих воспоминаний к действительности Линду вернул голос брата, который, услышав про Дэнни, заявил:

– Малышка, разве я не обещал тебе, что мы позаботимся насчет этого типа?

Линда с удивлением обнаружила, что ходит по спальне по-прежнему голой и мокрой, оставляя на паркете следы влажных босых ног. Ей стало холодно, но сама мысль о том, что надо притронуться к сырому полотенцу, вызывала у нее отвращение.

«Да, ты так говорил, – мысленно ответила она брату, плотно прижимая телефон к уху. – Ты обещал отучить Дэнни от подобных штучек, но, может быть, на этот раз задачка оказалась тебе не по плечу?»

Однако вслух произносить что-либо подобное Линда не стала, поскольку это все равно ни к чему хорошему бы не привело. Ведь у ее «большого» брата была одна слабость – он считал себя непобедимым. И не зря – одно только его появление обычно повергало противников в трепет и обращало в бегство. Да иначе и быть не могло! Можно только представить, что испытывали эти люди, увидев перед собой настоящую гору мышц ростом под два метра, да к тому же натренированную в уличных боях, которым Клеменс посвящал все свое свободное время.

От него так и веяло огромной физической силой. К тому же многочисленные стычки не могли не оставить характерных следов на его лице. Но больше всего противников повергала в ужас татуировка у него на лбу, изображавшая входное отверстие от пистолетной пули. Этот «шедевр» Клеменс нанес себе при помощи одного сотрудника кельнской тату-студии.

Конечно, находились, пусть и немногие, глупцы, которые все же отваживались противостоять этому громиле. За свою дерзость они расплачивались долгим пребыванием на больничной койке.

– Что вы сделали с Дэнни? – поинтересовалась Линда, стоя перед чемоданом со своими нехитрыми пожитками.

Она находилась на острове уже четырнадцать дней, но так и не удосужилась разобрать вещи и повесить одежду в шкаф. Схватив джинсы, Линда натянула их прямо на голое тело, потребовав при этом от своего брата:

– Скажи, Клеменс. Я имею право знать!

Линда была, пожалуй, единственным человеком на всем белом свете, кому дозволялось безнаказанно называть этого атлета по имени. Все остальные, даже родители, обязаны были обращаться к нему по фамилии, поскольку он считал, что «Камински» звучало более мужественно. По его мнению, имя Клеменс, которое избрала для него мать, подходило разве что какому-нибудь педику, но никак не ему. То, что он вообще разговаривал со своими родителями, можно назвать настоящим чудом, особенно после того, как начал вести избранный им образ жизни, предав, по их мнению, все те идеалы, ради осуществления которых они горбатились всю свою жизнь.

– Тебе достаточно знать, что этот Дэнни больше с тобой ничего не сделает! – коротко бросил Клеменс.

– Ты так думаешь? Неужели вы сломали ему пальцы, которыми он настрочил мой некролог?

Сказав это, Линда невольно прикрыла глаза и постаралась отогнать от себя нахлынувшие на нее воспоминания. Однако они никак не хотели улетучиваться. Перед ее мысленным взором вновь возникла публикация в воскресной газете размером в половину страницы, обведенная черной траурной рамкой и со скромным крестом возле ее фамилии. При этом в качестве даты смерти Дэнни обозначил тот день, когда она разорвала с ним отношения.

– Вы выкололи ему глаза, которыми он пялился в объектив видеокамеры? – придя в ярость от нахлынувших на нее видений, спросила Линда. – Те бесстыжие глаза, с которыми этот негодяй снимал меня тогда, когда я встречалась со своими подругами? Когда ходила в магазин за покупками? Когда спала?

Художница попыталась взять себя в руки, но это ни к чему не привело – она только распалилась еще больше:

– А может быть, вы отрубили его поганые руки, которыми он подмешивал кислоту в мой крем для кожи? После того как я пригрозила донести на него, если он не прекратит донимать меня своими приставаниями?

Выкрикивая это, Линда непроизвольно дотронулась до своего безобразного рубца на лбу.

– Нет, – услышала она бесстрастный голос брата. – Так легко этот идиот от нас не отделался.

– Он далеко не идиот! – бросила Линда.

И действительно, Дэнни Гааг отнюдь не был идиотом. Скорее наоборот. Хотя Даниэля и отличала вспыльчивость, его нельзя было назвать ни глупым, ни чересчур эмоциональным человеком, не умеющим контролировать свои поступки. Все, что он делал, совершалось им только после тщательного осмысления, взвешивания всех за и против и подробного планирования. Дэнни начинал действовать только тогда, когда был убежден, что это не причинит ему вреда. К тому же для него не являлось проблемой длительное время находиться в ожидании, когда можно будет нанести повторный удар, да так, чтобы не давать полиции повода в чем-нибудь его заподозрить.

По мнению полиции, нападки, которым подвергалась Линда, были не типичны для одного преследователя, поскольку способы их осуществления не повторялись, и между ними имелись достаточно большие временные интервалы. Такое, на их «просвещенный» взгляд, было характерно для действий большого числа мужчин.

– Просто Линде не повезло с мужиками, – был их вердикт. – Возможно, это дело рук фанатичных читателей ее комиксов!

Полицейские просто не хотели принимать во внимание то обстоятельство, что именно к таким выводам их и подталкивал Дэнни, организуя свои провокации. К тому же он считался популярным автором с хорошим достатком, да и внешность его внушала доверие. В общем, его относили к числу людей, которым такие действия были просто ни к чему. Ведь он мог с легкостью выбрать себе любую девушку.

 

Именно такую оценку услышала Линда из уст одной служащей полиции, которая записывала ее показания. Из того, что сказала эта женщина-полицейский, выходило, будто бы художница вообще не достойна того, чтобы Дэнни к ней приставал. Вот и получалось, что Линда его просто оговаривала.

А ведь Клеменс, давая оценку действиям полиции, после того как выслушал жалобы своей сестры, так сразу и сказал:

– Их законы – просто курам на смех, а тюрьмы – настоящий детский сад. Нет, сестренка, такое дело следует брать в свои руки!

После этого Клеменс отправил Линду на остров, чтобы во время ее отсутствия в Берлине «позаботиться» о Дэнни.

– Ты же мне обещал, что здесь я буду в безопасности! – принялась упрекать брата Линда.

– Так и есть, малышка. Дом принадлежит моему приятелю Олли. Ты его знаешь! Это кремень! Скорее римский папа начнет раздавать презервативы, чем Олли откроет рот!

– А если меня кто-нибудь видел на пароме?

– Тогда этот кто-то навсегда лишится языка, прежде чем сказать что-либо твоему Дэнни, – в присущей ему грубой манере заявил Клеменс. – Ну как еще объяснить тебе, чтобы ты ничего не боялась?

Между тем зубы у Линды начали выбивать мелкую дрожь – перекошенные оконные рамы не могли сдержать ураганные порывы ветра, в комнате сильно сквозило, и с каждой минутой художнице становилось все холоднее. Одной рукой надеть на себя пуловер она не могла, а прерывать разговор с братом хотя бы на секунду ей не хотелось. Поэтому, крепко прижимая телефон к уху, Линда подошла к кровати и откинула покрывало, намереваясь в него закутаться, чтобы согреться.

– Скажи, что мне нечего бояться, – потребовала испуганная женщина, присаживаясь на матрас.

– Я клянусь тебе в этом, – заявил Клеменс.

Но этого она уже не слышала – едва голова Линды коснулась подушки, как из ее груди вырвался истошный крик!

Глава 3

– Что там у тебя, черт подери, происходит? – раздался из телефона встревоженный голос брата.

Но Линда не ответила, а только резко вскочила с кровати, как будто укушенная неведомым чудовищем.

– Эй, ты где? Ответь же!

Однако Линде понадобилось некоторое время, чтобы взять себя в руки и немного успокоиться. На этот раз прикосновение к подушке вызвало у нее гораздо большее отвращение, чем прикосновение к сырому полотенцу. Теперь доказательства того, что в доме творится что-то неладное, были еще ощутимее.

– Кровать… – задыхаясь, выдавила из себя Линда.

– Проклятье! Что с ней?

– Я хотела прилечь.

– Да, и что?

– Она теплая! Пропади все пропадом! – не в силах сдержаться, завопила художница. – Клеменс! Ты понимаешь, что это значит?

Кто-то явно лежал на кровати!

Линда чуть было не разрыдалась и, чтобы взять себя в руки и не наговорить глупостей, прикусила себе язык:

– И этот запах! Это его запах!

Кровать пропахла лосьоном, которым пользовался Дэнни после бритья!

– Хорошо! Хорошо! Я тебя понял! – начал успокаивать сестру Клеменс. – А теперь послушай! У тебя просто разыгралось воображение!

– Ничего подобного! Он был здесь!

И тут до Линды дошло, какую ошибку она совершает, сказав, что Дэнни «был» в доме – постель по-прежнему оставалась теплой, а запах отчетливо ощущался.

Нет, ее преследователь не «был», а «находился» в доме!

Охваченная подобными мыслями, Линда попятилась к двери, а затем стремглав бросилась по лестнице вниз, на первый этаж, где возле вешалки с одеждой начала натягивать на ноги резиновые сапоги.

– Что ты задумала? – спросил ее Клеменс, пытаясь по доносившимся до него звукам определить действия своей сестры, продолжавшей одеваться.

– Я смываюсь отсюда!

– Интересно, а куда?

– Не знаю! На улицу!

– Но там же бушует ураган!

– А мне по барабану!

С этими словами Линда сорвала с крюка зеленую ветровку, быстро натянула ее на себя и открыла входную дверь. Она в первый раз с момента своего появления на острове осмелилась переступить порог дома. Однако в тот день, когда она сюда приехала, на Гельголанде светило солнце, было светло и не так холодно.

От резких порывов ветра глаза начали слезиться, а попытки застегнуть молнию на куртке одной рукой ни к чему не приводили. Все ее усилия оказывались напрасными. На какое-то мгновение Линда потеряла ориентацию в пространстве – из-за охватившего ее возбуждения она выбрала дверь черного хода, располагавшегося рядом с кухней, и теперь оказалась перед каменной оградой, за которой не на шутку разыгралось бушующее море.

– Пожалуйста, будь благоразумной! Подожди немного! – слышались из мобильного телефона возгласы Клеменса.

Но Линда уже не обращала внимания на слова брата. Она лишь помнила, что кратчайшим путем добраться до поселка можно было по тропинке, спускавшейся к морю в сторону южного порта.

– Я перезвоню, как только доберусь до людей… – пытаясь перекричать завывания ветра, заявила Линда.

– Нет! Не отключайся! Да послушай же меня, черт подери! Между тем Линда добралась до тропинки и посмотрела на свинцовые тучи, нависшие над беснующимся морем. Однако здесь она чувствовала себя ничуть не лучше, чем в доме. Напротив, штормовой ветер только усилил растущее в ней чувство опасности.

Этой зимой снег на острове не выпал, но почва с травяным покровом основательно промерзла и покрылась ледяной коркой. Линда остановилась и, насмерть перепуганная, все еще ощущая запах лосьона после бритья, затаив дыхание, стала смотреть сверху на море, которое, подобно разъяренному зверю с широко раскрытой пастью, кидалось на беззащитное побережье.

«Он здесь! Я чувствую это! Он здесь!» – пронеслось у нее в голове.

Тогда Линда обернулась и посмотрела на дом.

Никакого движения не наблюдалось. Мужчины в окнах дома она не увидела. Не было даже подобия тени и за занавесками. Горел только свет в ее мастерской на чердаке под крышей, который Линда второпях забыла выключить.

– Ты должен забрать меня отсюда обратно, Клеменс, – сказала она и сама почувствовала, насколько истерично прозвучал ее голос.

Произнеся это, Линда вновь повернулась к морю.

– Ты чокнулась, сестрица? – нервно бросил Клеменс. – Никто сейчас не сможет добраться до острова! Ни я, ни твой бывший дружок!

«Не называй его моим «дружком»!» – хотела было в ответ крикнуть Линда, но тут ее внимание привлек к себе какой-то большой темный предмет, выброшенный волнами к каменной стенке, защищавшей берег от морского прибоя.

До этого момента она действовала чисто рефлекторно, убегая от опасности, которую не видела, но тем не менее отчетливо ощущала. Теперь же у нее появилась цель, и Линда стремглав побежала по тропинке вниз. Вскоре она уже была на берегу.

– Похоже, ты находишься в своеобразной аэродинамической трубе. Используй это и проветри свои мозги. Постарайся понять, что у тебя просто сдали нервы. Ты обязательно выберешься из этой ситуации, но при условии, что не будешь то и дело выскакивать на улицу.

Из-за усиливавшихся порывов ветра Линда почти не различала слов брата. Она стояла уже примерно в пятнадцати метрах от того места, где заканчивалась полоса прибоя, и долетавшие до нее брызги, попадая на лицо, ясно давали понять, каким может быть истинное влажное дыхание разъяренного моря.

– Я позже тебе перезвоню! – прокричала в мобильник Линда, стараясь перекрыть шум волн, с невероятным грохотом разбивавшихся о берег.

Между тем море разбушевалось не на шутку. Как будто рассердившись на весь мир, оно гнало на сушу огромные волны, увенчанные белыми шапками. Под злобное завывание ветра они с невероятной силой обрушивались на беззащитную сушу и старались отгрызть у нее кусок побольше, захватывая и катая, словно пушинки, достаточно крупные булыжники.

– Перезвони обязательно, а сейчас глотни свежего воздуха и постарайся поглубже дышать.

В ответ Линда только кивнула – брата она уже почти не слушала. Медленно, но неотвратимо, охваченная сильным волнением, она приближалась к каменной стенке, не отводя глаз от громоздкого темного предмета, застрявшего в бетонных лапах волнореза.

– И поверь мне, этот негодяй больше не сможет причинить тебе вреда! Ты меня поняла? – вновь прорвался через шум прибоя голос Клеменса из мобильника.

– Он мертв! – воскликнула Линда.

– Давай не по телефону! – немедленно отреагировал Клеменс, услышавший ее голос, но не понявший, что сестра разговаривает вовсе не с ним.

Линда сделала шаг назад, сдерживая подступившую к горлу тошноту, и хотела было броситься прочь от этого страшного места, но вид открывшегося ей зрелища буквально сковал ее тело.

«Мне никогда не нарисовать такой прекрасной картины», – подумала она, совсем позабыв про мобильник, который выпал из ее рук.

Позднее Линде стало стыдно за посетившие ее в тот момент мысли, но первое, что пришло в голову художнице, когда она увидела искаженное гримасой лицо мертвеца, было понимание: ей никогда не удастся так великолепно изобразить на бумаге облик смерти, каковой она предстала перед ней в тот момент.

Потом Линда разрыдалась – возможно, сказался шок от пережитого, но, скорее всего, причиной тому явилось осознание, что труп, застрявший в волнорезе, Даниэлю Гаагу не принадлежал! Это она поняла с первого взгляда.

Глава 4

День спустя. Берлин

«Сейчас мне точно морду набьют» – именно такая мысль возникла у Пауля Херцфельда.

Профессор замедлил шаг и подумал, не стоит ли ему перейти на другую сторону улицы. Всего несколько метров отделяли его от обнесенного лесами многоквартирного жилого дома и крытого перехода на тротуаре, защищавшего пешеходов возле стройки из соображений безопасности.

У входа в этот переход Пауля поджидала группа крепких мужчин. Их было четверо – один внушительнее другого. На лице одного из крепышей с кувалдой в руках играла улыбка, не предвещавшая ничего хорошего.

«Проклятье! – подумал Херцфельд. – Почему они вообще вышли сегодня на работу?»

Он никак не ожидал, что в такую погоду кто-либо отважится послать рабочих на строительные леса. Ведь даже в Антарктике были более уютные места, чем Берлин в феврале – мало солнца, зато так много снега, что складывалось впечатление, будто на строительных рынках закончились лопаты для его уборки. К тому же синоптики предсказывали настоящую бурю.

«Как могло произойти, что эти идиоты снова оказались на стройке? Да еще так рано?» – вновь удивился Пауль.

Солнце еще не взошло, как это часто бывало по утрам, когда Херцфельд спешил на работу. За те четыре года, в течение которых он работал ведущим судмедэкспертом Федерального ведомства уголовной полиции Германии, Херцфельд ни разу не появился в зале по вскрытию трупов позже времени начала работы. И все же необходимость столь раннего прихода на службу, несмотря на то что первое утреннее совещание проходило в половине восьмого, его сильно раздражало. Ведь теперь он был одинок и мог бы после развода с женой еще глубже окунуться в ночную жизнь Берлина.

«Как будто трупы не могут подождать!» – частенько думал он, выпивая на ходу свой утренний кофе, торопясь к метро.

В то же время ему было ясно, что ненормированную нагрузку, характерную для сотрудников Федерального ведомства уголовной полиции, могли выдержать только люди, привыкшие рано вставать. В тот день, например, Херцфельду предстояло вскрыть шесть трупов. Мир все больше захлестывало насилие. Чтобы убедиться в этом, не стоило становиться руководителем спецподразделения «экстремальных преступлений», специального отдела, который привлекался для судебно-медицинских экспертиз особо жестоких убийств. Достаточно было бросить беглый взгляд на газету.

«Сегодня у меня были хорошие шансы заполучить свой собственный секционный стол», – подумал профессор, приближаясь к рабочим.

Он почувствовал, как напряглись его икроножные мышцы, и чуть было не споткнулся. Нервно сжал руку в кулак в кармане пальто, и боль в костяшках пальцев напомнила ему о случившейся накануне неконтролируемой вспышке гнева. Он до сих пор не мог понять, как такое вообще могло с ним произойти. Ведь обычно его отличало самообладание, просто необходимое для людей его профессии. Хладнокровие следовало сохранять даже в том случае, если приходилось сталкиваться с самыми жестокими преступлениями. И это качество Херцфельд старался в себе поддерживать. По крайней мере, до вчерашнего дня.

Это произошло по дороге домой после обычного трудового дня – все утро профессор провел за секционным столом, а после обеда корпел уже за столом письменным, заполняя различные бумажки и соблюдая неизбежные формальности, связанные с вскрытием трупов.

По пути домой из головы Пауля никак не выходил случай, произошедший с трехмесячным младенцем. Еще в утреннюю смену с хирургической точностью он со своими ассистентами удалил ему глаза, чтобы, исследуя кровоизлияние в сетчатку, доказать, что малыш умер от сотрясения мозга.

 

Ход мыслей судмедэксперта неожиданно прервала внезапно появившаяся щенная собака, которая пробежала у его ног, волоча за собой поводок. Судя по всему, эта собака отвязалась от стойки для велосипедов, установленной возле магазина напротив, и теперь металась в поисках своего хозяина. Тогда Херцфельд решил не допустить, чтобы она вновь пересекла оживленную дорогу, рискуя оказаться под колесами автомобиля. Присев на корточки, он стал подманивать собаку.

– Иди ко мне, малышка! – восклицал Пауль.

Вначале казалось, что это ему удалось, – собачонка остановилась возле пешеходного перехода. На фоне легкой измороси ее черная шерсть отчетливо блестела. Испуганно моргая, она почесалась. Однако, как только Херцфельд стал спокойным голосом подзывать ее к себе, хвост животного перестал висеть как замороженный и трусливо зажатый между ее задних лап – он завилял.

– Не бойся. Или ко мне, моя хорошая, – продолжал звать к себе собаку Херцфельд.

Собака поглядела на судмедэксперта и вроде бы стала проникаться к нему доверием. Но тут появился он – рабочий.

Этот мужик возник словно ниоткуда, такой же высокий и худощавый, как и Херцфельд. Однако та легкость, с какой рабочий нес тяжелый ящик с инструментами, говорила о том, что этот человек по своей силе явно «играл в другой лиге».

– Пшел отсюда! – воскликнул мужчина и грязно выругался.

Как выяснил позже Херцфельд, этот неотесанный мужлан работал на стройке кровельщиком и имел прозвище Рокко[3].

Вначале Пауль подумал, что грубость адресована ему, но затем произошло нечто такое, что не поддается никакому объяснению – работяга со всей силы ударил беременную суку по животу тяжелым, подбитым железными скобами сапогом.

Собака взвыла, и ее вой был одновременно невыносимо громким и предельно обиженным. От этого душераздирающего вопля у Херцфельда в мозгу что-то щелкнуло, как будто переключился выключатель, встав на отметку «слепая ярость». В то же мгновение разум перестал управлять его отнюдь не тренированным телом сорокатрехлетнего человека, и профессор стал походить на настоящего зомби. Не отдавая отчета своим поступкам и не думая о возможных последствиях, он начал действовать так, словно им управлял кто-то другой.

– Эй, ты, трусливый недоносок! – услышал Херцфельд свой собственный яростный голос.

Это произошло как раз в тот самый момент, когда работяга намеревался вторично ударить ногой загнанную в угол собаку.

– Чего? – Рокко повернулся и посмотрел на профессора так, как будто перед ним стояло ведро с помоями. – Что ты там вякнул, педрилло?

Мужчин отделял друг от друга всего лишь маленький шажок. В руках кровельщика ящик с тяжелыми инструментами смотрелся как пустая картонная коробка из-под ботинок.

– Какое из произнесенных мною слов ты не понял? – задал вопрос Пауль. – Трусливый или недоносок?

– Погоди! Я выверну тебе все кишки так, что ты говном изойдешь! – Рокко хотел было добавить что-то еще, но стал захлебываться от злости и глотать слова так, что собравшейся толпе зевак разобрать их было просто невозможно.

Херцфельд использовал элемент внезапности – словно распрямившаяся пружина, он бросился вперед и нанес головой сильнейший удар по квадратному лицу мучителя животных.

Послышался хруст, и кровь потоком хлынула из носа рабочего. Однако Рокко не издал ни звука – он был ошеломлен от такой наглости. Между тем собачонка, которая по счастливой случайности вроде бы не получила серьезных травм, осторожно выбралась из опасной зоны и подбежала к своему вновь появившемуся владельцу. Он стоял среди других зевак и наблюдал за неравным боем между тщедушным профессором и мускулистым Голиафом.

Пауль защищался как умел и отразил пару тычков, но, получив тяжелейший удар в грудь, зашатался. Казалось, что с ним покончено. Однако везение взяло верх над правом сильного – работяга наступил на обледенелую плитку, поскользнулся и грохнулся на тротуар, ударившись затылком. Но он не отключился и попытался подняться с намерением отколотить своего противника, представляя при этом достаточно легкую мишень для зимних ботинок Херцфельда.

Судмедэксперт наносил Рокко удар за ударом, попадая то в голову, то в живот, то в грудь и опрокидывая его на спину. Когда же громила все же смог найти точку опоры и вновь приподняться, то профессор со всей силы ударил его кулаком в лицо. Пауль продолжал бить работягу до тех пор, пока тот не потерял сознание.

Позже Херцфельд узнал у полицейского, бравшего с него показания, что Рокко чуть было не получил тяжелую черепно-мозговую травму и, по оценке врачей, в течение целого месяца будет прикован к больничной койке, принимая одну только жидкую пищу. Сам же профессор отделался опухолью кисти руки, которая, естественно, пройдет гораздо быстрее. Тем не менее Пауль понимал, что потребуется время, прежде чем он вновь сможет безболезненно делать надрезы своими поврежденными пальцами.

Однако после выхода из полицейского участка об этом Херцфельд старался не думать. Его мало беспокоило и то, что начальство вряд ли обрадуется, узнав, что руководитель отдела криминальной полиции, в отношении которого возбуждается уголовное дело, оказался в одном ряду с правонарушителями.

Именно поэтому профессора вызывали после обеда в отдел кадров. Но сейчас Херцфельд был озабочен гораздо большей проблемой, надвигавшейся на него, чем перспективой предстоящего возможного увольнения.

Приблизившись к рабочим, преградившим ему дорогу, он узнал в них коллег того самого работяги, которого накануне отлупил так, что тот попал на больничную койку.

– В чем дело? – глубоко вздохнув, спросил профессор.

Сердце у него бешено забилось, а ворот рубашки неожиданно стал давить на шею. Херцфельд почувствовал, как адреналин стал распространяться по его жилам, но не настолько, чтобы мобилизовать все внутренние силы, как накануне. На этот раз он не смог бы противостоять даже одному из этих силачей, а о том, чтобы отбиваться от всех четверых сразу, вообще не могло быть и речи.

– У Рокко сильные боли, – вместо приветствия произнес самый низкорослый из рабочих, в руках у которого была кувалда.

Это был жилистый человек с рябым лицом и начисто обритой головой.

– И что?

– А то, что ему совсем хреново.

– Ничего, это пройдет, – бросил Херцфельд и хотел было протиснуться через шеренгу рабочих.

Однако бритоголовый грубо ткнул его в грудь рукой и произнес:

– Не так быстро, профессор.

При этом он посмотрел на своих ухмылявшихся коллег, явно ища их одобрения.

«Профессор? Проклятье! Они знают, кто я!» – вихрем закружились мысли в голове у Херцфельда.

Но тут один из здоровяков, который явно был у них за главного, под одобрительные кивки и ухмылки остальных работяг заявил:

– Мы только хотим кое-что вручить вам.

Херцфельд приподнял плечи, напряг мышцы живота и внутренне приготовился к первому удару. Однако, к его величайшему изумлению, верзила сунул ему в руку кувалду. Только тогда профессор увидел, что к рукоятке грозного инструмента был прикреплен синий подарочный бант.

– В следующий раз, когда вознамеритесь проломить засранцу череп, возьмите кувалду с собой. Договорились?

Рабочие громко рассмеялись, затем расступились, пропуская профессора, и, сняв свои рабочие рукавицы, принялись хлопать в ладоши. Проходя мимо них с несколько растерянной улыбкой на лице, Херцфельд ощущал, как бешено бьется у него сердце. А вслед ему раздавались выкрики:

– Браво!

– Отличная работа!

– Наконец-то кто-то смог проучить этого Рокко!

От такого неожиданного поворота дела Херцфельд забыл поблагодарить рабочих за подарок и вспомнил об этом только тогда, когда вошел в прозекторскую – помещение, где вскрывали трупы.

Ему предстояло разобраться с самым сложным и страшным случаем в своей практике.

3Рокко – в переводе с итальянского означает шахматную фигуру «тура» или епископский посох.