Czytaj książkę: «Раскольники», strona 4

Матвей довольно закивал и дал братьям знак тащить сестру в телегу, сам же вновь упал на колени.

– Век не забуду, отче.

Братья под руки вынесли Ульяну из хижины схимника и бережно уложили на телегу. Крестьяне, окружив плотной толпой самодельный иконостас у могилы святых старцев, стали поочередно выходить и прикладываться к образам.

Старец Елеазар посмотрел на них и, улыбаясь, сказал Матвею:

– Смотри, Матвей, ибо сказано: «Всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят».

Братья Ульяны взяли в руки поводья лошади и направились в сторону деревни.

Едва густой туман скрыл с пристани маковки куполов монастыря, Волохов дал знак стрельцам собираться.

– Пятидесяти стрельцов хватит, – заключил Волохов.

Стрелецкий старшина неудовлетворенно покачал головой, глядя на то, как выделенный для акции отряд разбирает оружие, проверяет порох и амуницию. Стрельцы рассаживались кто на камни, кто на бревна и сдергивали с ног сапоги, проверяя подошву. Вокруг них тут же крутился полковой сапожник, заглядывая стрельцам через плечо, очевидно, не доверяя их глазам. Служивым людям, промерившим Русь своими ногами не одну сотню верст, такое внимание сапожника не нравилось. Стрельцы фыркали и про себя посылали сапожника Кузьму, но все это было без особой злобы. По-свойски. Все понимали, что в дальнем походе без хорошей обуви стрелец как без рук. Никто не потащит за собой обоз с обувью.

Чинили тут же, на месте, а у сапожника Кузьмы глаз был наметан. Увидев подошву, что не пройдет и десятка верст, он выхватывал сапог у стрельца из рук и тащил к своему сундуку. Там при помощи шила, молотка, сапожных гвоздей и толстых кожаных заплат Кузьма лихо мастерил и накладывал заплаты и с довольным видом протягивал починенную обувь обратно служивому.

Сейчас же, на Соловецком острове, Кузьма остался без работы. Сапоги у всех были в порядке, как и прочая амуниция. Полковой интендант выдал на каждого из стрельцов по полмешка сухарей да вяленой говядины, полковой дьяк прочитал молитву и перекрестил стрельцов согласно новым канонам.

Стрельцы разделились на пять десятков и молча, не проронив ни слова, тронулись в путь. Идти было недалече – шесть верст. Может, и того меньше. Обошли Святое озеро и двинулись по проселочной дороге к Филипповской пустыни по указателю в виде могильного креста с голбцом.

Сам крест почернел от времени, но надпись еще читалась. «Со святыми упокой Христе душу раба твоего…». Имени преставившегося было уже не разобрать. Стрельцы остановились напротив безымянной, как им показалось, могилы. Молча выдохнули, перекрестились и, насупив брови, тронулись дальше.

– Приказано идти молча, – ворчал стрелецкий старшина, заметив, если кто из стрельцов открывал рот.

Шли тихо, стараясь понапрасну не тревожить окрестных птиц. Но это мало помогало. Заметив людей, сороки подняли треск. Бесноватый дьяк из Москвы грозил сорокам кулаком.

– Ишь, раскричались, трещотки бесовы, ироды стокрылатые.

Сороки, совершенно не обращая внимания на угрозы дьяка, продолжали поднимать в лесу шум. Теперь настало время волноваться и стрелецкому старшине. Сороки не унимались.

– Может, вернемся? – предложил один из стрельцов.

– Будем приказ воеводы исполнять! – взвыл московский дьяк. – Велено остров прочесать. Холопов монастырских, кои остались, свести на пристань.

– Разбегутся все, коли дале пойдем, – пробубнил бородатый стрелец Сенька. Росту Сенька был выше всех, в плечах косая сажень.

– Тебя, Семен, издали видать, – съязвили стрельцы, – вот сороки и раскричались.

– Что же мне, на коленках ползти? – пробубнил в ответ Сенька.

– Не грех и на коленках, – тихо и беззлобно рассмеялись остальные. – К святому месту идешь.

Услышав это, московский дьяк скривил рожу и что-то недовольно пробубнил про себя.

– Все, баста, ребята, – оборвал их разговор старшина. – Что-то и вправду птицы разволновались. – Он тревожно огляделся и запустил пятерню в бороду. – Нужно повременить немного.

Московский дьяк с ним согласился.

– Айда вон в тот лесок! – скомандовал старшина. – Посидим в нем малеха, а как утихнет все, тронем. Федор! – окликнул старшина одного из стрельцов.

Стрелец, лихо поддернув ремень с берендейками, очутился перед лицом старшины.

– Дуй, Федор, обратно на пристань.

Служилый сделал кислую морду.

– Да не дуйся ты! – погрозил старшина. – Передай воеводе, что встали недалече. Причину назови: птицы окрестные, мол, раскричались, словно учуяли что-то. Решили переждать, пока успокоится.

Федька кивнул.

– А сколько нам еще до той пустыни идти? – поинтересовался Федька. – Вдруг воевода спросит, сколь осталось идти.

– Передай, версты три, не более, – ухмыльнулся старшина.

Федька кивнул головой:

– Это я мигом.

Федька засверкал каблуками стрелецких сапог. Пищаль и саблю он передал товарищам, чтобы сподручнее было бежать. Перекрестился и рванул.

– Быстро добежит, – успокоил себя старшина.

– Молодой, – согласились с ним стрельцы.

Два десятка стрельцов молча расположились меж рыжих сосен, переглядываясь меж собой и ожидая знака от старшины. Сюда уже не долетал морской ветер, и сразу сделалось душно, несмотря на крышу от крон деревьев. Сосновые иголки пахли свежей смолой.

– Я в отрочество свое, – начал тихо один стрелец, – помогал отцу смолу собирать. Из местных мы, из поморских.

– И куда ты с батькой смолу ту девал? – с усмешкой поинтересовались товарищи.

– Ясно дело, суда чинил! – степенно заявил стрелец.

– А мы думали, жинке позади сарафан мазал, чтобы к соседу не сбежала.

Ни разу не уязвленный стрелец из поморов только махнул рукой. Сороки уже успокоились, и старшина дал знак осторожно выбираться на дорогу.

– А если холопы вырываться будут? – тревожно поинтересовался стрелец из поморов.

Старшина резко обернулся и цыкнул на него. Стрельца из поморов тут же догнал московский дьяк и дернул костлявой ладонью за рукав кафтана.

– Ежели вырываться будут, то держи их и вяжи. На что вам воевода веревки дал?

Стрелец молча покачал головой, соглашаясь с дьяком. Стрелять приказа не было.

– Попробуем миром обойтись, – поддержал дьяка старшина.

Старшина маленького отряда стрельцов, что все ближе подходил к Филипповой пустыни, был воякой старым и умудренным опытом.

«Надо было бы и сабли в лагере оставить, – размышлял он по дороге. – Чай не с войском сражаться идем. Холопы монастырские, может, и не холопы вовсе, но к монастырю отношение имеют. Не может монастырь без работников. На заезжих купцах не заживешь. Сами иноки уже третий месяц за стенами безвылазно сидят. Сидят, как пни, и переговорщиков не шлют. Ведают монахи то, что воевода Волохов не ведает».

Вышли на открытое место. С моря подул свежий ветер и согнал прочь стаи гнуса. Стрельцы заулыбались. У стрельца-помора вся рожа красная от укусов.

– В лагерь возвернемся, залечит лекарь.

Впереди маячила темная стена леса.

– Где-то там, – улыбнулся старшина.

– Там, там, – тихо заверещал дьяк. – Там у них и часовенка деревянная, и прямая дорога через лес до деревни.

– А ты откуда знаешь? – удивился старшина.

Дьяк остановился и почесал редкую бороденку. Борода дьяка была не пойми какого цвета. Присутствовала в ней и седина, пробивался и черный волос, но все же седых волос было больше.

– Был я послушником при Соловецком монастыре, – оскалившись, начал дьяк. – Все в здешних местах знаю. Все помню. Вот и возвернулся. – Он натянул на себя зловещую ухмылку.

Старшине на миг показалось, словно и не дьяк рядом с ним вышагивает, а сам черт дорогу к святым местам указывает. Только черт этот в личине дьяка и рясе.

– Что-то ты зол на монастырь соловецкий не в меру, – предположил старшина, поправляя широкий кожаный ремень.

– Есть за что! – фыркнул дьяк.

– Не поделишься, отче, чем тебя здешние монахи обидели? – поддержал старшину какой-то стрелец из строя.

– Это ты у меня исповедоваться должен, а не я у тебя.

Дьяк еще раз недовольно фыркнул и отстал от строя. Он стоял посреди грунтовой дороги, усыпанной желтым песком, и смотрел в небо. Затем он неестественно дернулся и бросился догонять стрельцов. Впереди уже маячил густой ельник.

Дьяк Леонтий десятью годами ранее подвизался в Соловецкой обители послушником. Характер он имел скверный. К учению радел, но и гордыню имел немалую, за что братия монастырская его недолюбливала.

– Придерживаемся мы отческого благочестия, – говорили монахи. – Ты же, Леонтие, в гордыне погряз. На службу вечернюю не спешишь, святое причастие пропускаешь. Зачем ты здесь?

Беседы с настоятелем ни к чему не приводили.

– Не быть тебе монахом! – как отрезал Никанор.

Леонтий затаил злобу, которой на острове в студеном море и выплеснуться-то некуда. Собрал свою котомку Леонтий и тронул в Москву. Прошел мимо своего села, откуда знатные беломорские мореходы происходили. Даже не зашел проведать. Злоба песком на зубах скрипела.

Закончив общий молебен, крестьяне стали собираться в обратный путь. Заскрипели телеги, зафыркали лошади. На лесной поляне вновь раздались девичьи крики. Елеазар молча стоял у дверей своей хижины, с благостной улыбкой наблюдая за суетой мирских.

Перед ним вновь возник староста Матвей и, упав на колени, бросился лобызать руку.

– Полно тебе! – успокоил его старец. – Ступай со всеми.

Матвей поднял голову вверх и попытался заглянуть старцу в глаза.

– А она, дочь моя, – сиротливо протянул он, – она больше не того?

Матвей до сих пор не верил своим глазам и сомневался в силе чудотворной молитвы старца. Аще привезут братья Ульяну в дом, а на следующий день бесноватость вернется? Именно этот вопрос прочитал Елеазар во влажных глазах старосты.

– Ступай и не печалься, ибо сказано в Писании: «И сказал Господь Петру, протягивая ему Свою руку: „Маловерный! Зачем ты усомнился?“»

Матвей согласно закивал головой и отстранился от руки. Как тут возразишь? Слезы у старосты стали высыхать, а уголки губ поднялись. Матвея обнадежил такой ответ. А точнее, счастье вновь вошло в его сердце, и Матвей очень надеялся, что в этот раз навсегда. Ульяну отдадут замуж, и все в его жизни покатится привычной чередой.

От лесной поляны, где крестьяне загодя скосили поднявшуюся траву, исходил запах свежести и благоухания. Солнце медленно двигалось на запад, оставляя тени там, где еще недавно красило золотом стволы деревьев. Елеазар улыбался. Скоро здесь станет тихо, и он вновь сможет взять в руки молитвослов и Псалтырь, занять свою жизнь тем, ради чего он принял постриг. Но крестьяне не так торопились, как хотелось бы убеленному сединами старцу.

К нему подбежал Макарка и потянул его за рукав.

– Я в обитель иду, отче, – быстро протараторил он. – Напиши настоятелю, в чем имеешь нужду, я принесу.

Старец потрепал мальчишку по голове.

– Ничего писать не надо, – улыбнулся Елеазар. – На словах передашь. Все как прежде.

Макарка кивнул головой и улыбнулся:

– Завтра на зорьке возвернусь, отче. Жди.

Елеазар открыл Псалтырь на сорок пятом псалме. За маленьким оконцем хижины ухнул выстрел пищали, завизжали девки и бабы.

– Стрельцы! – разнеслось по пристани.

Елеазар отложил Псалтырь, перекрестился и встал. В хижину влетел испуганный Макарка.

– Святый отче, стрельцы! – отряхивая от хвои рубаху, проревел он.

На глазах Макарки блестели слезы. Рукав рубахи был порван.

– Чуть не поймали, – всхлипнул мальчонка. – Насилу убег.

– Много стрельцов-то? – поинтересовался у Макарки старец.

– Не считал, отче, толком. Куда там. Но не меньше десятка.

– Ты вот что, малец, – Елеазар притянул Макарку к себе за ворот рубахи, – побегай в монастырь. Скажи Никанору, чтобы подмогу прислал. Людей у стрельцов отбить надо.

Макарка утер слезы и кивнул.

– Сам сюда более не возвращайся, – напутствовал его Елеазар.

Елеазар благословил оставшихся крестьян, не успевших уехать в деревню, и остался рядом с ними. Холопы молча сжались в кучу и сели на траву. Все молчали. Вдали куковала кукушка, словно отмеривая свой срок оставшимся на пустыни.

– Крепитесь, чада, – тихо молвил он. – Уж не знаю, зачем пожаловали сюда слуги антихристовы, но помолились мы хорошо. Помози нам всем Боже. Аминь.

Как только старец произнес последние слова, из-за косматых елей на поляну вывалилось два десятка стрельцов.

– Хватай их! – орал московский дьяк.

Стрельцы бросились на людей, пытаясь прикладами пищалей сбить их в общую кучу.

– Уйди, старик! – грозно пробурчал стрелец, пытаясь отодвинуть в сторону внезапно возникшего перед его лицом Елеазара.

Старец не двигался, а лишь напряженно смотрел прямо в глаза стрельцу, не давая тому двинуться вперед.

– Уйди, говорю, по-хорошему.

Стрелец обозлился. Упрямый старик с седыми прядями волос настойчиво преграждал ему путь, не выказывая никакого повиновения. В глазах старца не было ни тени испуга, ни ненависти.

– Застрелю! – предупредил стрелец. Он уткнул ствол в тело старца и еще раз предупредил, надеясь на его благоразумие.

Толпа с визгом рассыпалась по поляне, невзирая на натиск служивых, пытающихся взять их в клещи. Стрелец и Елеазар продолжали стоять друг напротив друга. Стрельца уже не интересовали разбегающиеся холопы. Он ждал, что же ответит ему этот упрямый старик. Их противостояние закончилось толчком в спину стрельца кем-то из товарищей.

Выстрел прогремел глухо, но достаточно громко, чтобы его все услышали. И разбегавшиеся холопы, и стрельцы остановились и замерли. Что-то обожгло грудь Елеазара. Вошло, словно каленый прут в тело каторжника. Пришедшая следом боль стала уходить. Сознание еще оставалось чистым, хотя по краям глаз стали появляться мутные расплывчатые пятна. Елеазар понял, что ноги его больше не держат и тело клонит к земле.

Стрелец испуганно опустил пищаль.

– Кажись, попал, братцы, – испуганно пробормотал он.

Заверещали блаженным ором бабы, сбившиеся в кучу.

– Преподобного убили! – завыла вся округа.

Стрельцы, испуганно озираясь, опустили пищали и склонили головы.

– Что случилось?

К стрельцам подбежал стрелецкий старшина, следом за ним семенил на коротких ножках московский дьячок. Стрельцы жали плечами и нелепо улыбались.

– Да вот монах какой-то сам на пулю нарвался, – глупо пробормотал один из стрельцов. – Мы и не хотели того.

– Я случайно выстрелил.

Из строя вышел стрелец из поморских по имени Сенька.

– Прости, барин! – начал оправдываться тот. – Мужики баб прикрыли собой, за батоги взялись. Я и решил припугнуть пищалью малость. А тут этот в рясе откуда ни возьмись.

– Дела, ребята…

Старшина сорвал с головы шапку и склонил голову. Вслед за ним шапки скинули и остальные стрельцы.

– Какого еще преподобного? – тихо взвыл московский дьяк. Он яростно растолкал стрельцов и протиснулся вперед.

Вид тела в черной рясе поначалу испугал его, но дьяк Леонтий быстро овладел собой и перевернул тело старца на спину. Сдвинув седые пряди волос с лица преподобного, он молча застыл над ним. Леонтий узнал его. Закрыв ладонью открытые глаза Елеазара, он медленно отстранился и зашел за спины стрельцов. Ему было над чем подумать.

Елеазар не гнал Леонтия из Соловецкого монастыря. Закрыв за Леонтием дверь в свою келью, он тихо сказал ему:

– Знаю, ты вернешься, а с какой целью, Господь Вседержитель ведает.

Больше ничего не сказал.

Леонтий вернулся. Он хотел поведать старцу о своих злоключениях после того, как его изгнали из обители, но не успел. Видимо, так было угодно Богу.

Сначала была тьма, которая раскинулась под ногами Елеазара. Тьме не было начала и края. Потом пришел Свет. Свет расширялся, проникая в каждую клеточку преподобного Елеазара. Согревал теплом. Приносил успокоение. Но ангельского пения не было слышно, как не увидел Елеазар и райских врат, и святого Петра. Вместо него на облаке сидел красивый печальный юноша.

– Ты святой Петр? – спросил Елеазар.

– А ты хотел бы с ним встретиться? – в ответ спросил юноша.

Елеазар пожал плечами.

– Если тяжесть грехов моих не столь тяжела, то я был бы рад припасть к коленям его.

Юноша улыбнулся.

– Я пришел сказать тебе, – сообщил юноша, – что путь твой и служение еще не окончены. Но мы будем ждать тебя, святой отче Елеазар.

– Сколько же мне ждать? – спросил старец.

– Всему свой час, – ответил юноша и растворился в свете.

Елеазар пошевелил губами.

– Жив! – раздался пронзительный крик. – Преподобный отче Елеазар жив.

Стрельцы повеселели. Стрелецкий старшина склонился над головой Елеазара.

– Надобно отнести его в монастырь на излечение.

Рана была небольшой, но кровь еще шла, хотя с каждой минутой все меньше. Старшина утер испарину со лба.

– Ну и напугал ты нас, отче.

Губы Елеазара пошевелились, а веки дернулись. Глубокая складка на щеке разгладилась, вроде как и помолодел преподобный. Скинул лет двадцать в райских кущах.

– Несите старца в его хижину, а холопов ведите в лагерь! – распорядился старшина. – И лекаря сюда ведите.

Леонтий бросился к старшине:

– Я тоже останусь с ними, Михайло.

Старшина недовольно фыркнул:

– Чего тебе, сами управятся.

Леонтий ухватил его за руку и крепко сжал ее.

– Оставайся, черт с тобой, – как плюнул старшина.

У хижины старца вместе с московским дьяком оставили караул из двух стрельцов. Остальные двинулись по лесной дороге к рыбачьей деревне вслед уходящим холопам.

Мальчишка Макарка летел к монастырю со всех ног. Под ногами хрустели сломанные ветки. Макарка не разбирал дороги. Падал, зацепившись ногой об обнаженные коренья деревьев, вставал и вновь бежал. Он уже видел сквозь стену леса восточную стену монастыря. Выстрел пищали в стороне Филипповой пустыни Макарка слышал, но не мог взять в толк, кто стрелял, зачем и в кого.

У восточной стены, в самом основании огромных валунов, был узкий лаз. Такие монахи по обыкновению закладывают красным кирпичом. Но один все же иноки просмотрели, а Макарка никому не сказал. Оставил для себя, чтобы не стоять у ворот в ожидании, пока иноки, ворча, спустятся вниз со стены. Лаз Макарка забил сухой соломой, а сверху укрыл травой, придвинул небольшой камень, такой, чтобы самому можно было сдвинуть, когда надо.

Нырнув в лаз, Макарка очутился на монастырском подворье. Монахов также встревожил одинокий выстрел пищали со стороны пустыни, однако они не могли взять в толк маневры стрельцов – куда пошли и с какой целью.

Осада

Белый прямоугольный парус осторожно сверкнул в морской дали. Ветер дул западный и гнал ладью с орленым прямоугольником прямо в сторону пристани. В лагере стрельцов весело забили барабаны и завыла труба. Стрельцы шумной толпой вывалили на пристань, пытаясь разглядеть парус на ладье. Вестей из столицы не было больше месяца, и сейчас стрельцов просто распирало от любопытства. Парус нырял в глубину моря и появлялся на волне вновь.

В обители монахи на башнях тоже заметили ладью, спешащую к пристани, и ударили в набат. Звон колоколов на монастырских звонницах заставил воеводу Волохова вылезти из палатки, прервав свой беспокойный сон. Волохов, кряхтя и зевая, вышел на пристань. Появление орленого герба на парусе ладьи несколько озадачило его.

Путь от Москвы до Соловецкого острова занимал немало времени. По столбовой дороге до Вологды, далее – по рекам до Архангельска. В Архангельске пересаживались на морские суда и шли по открытому морю прямо до Соловецкого острова. Был и путь короче. Через город Каргополь на реке Онеге, что впадает в Онежскую губу моря Белого. Далее вновь пересадка на морские суда. Как ни крути, а на сто семьдесят верст короче. Но царскому посланнику Иевлеву спешить было некуда. Передать царево письмо да узнать, как дела у царского стряпчего Игнатия Волохова. Но про то Волохов не знал, и в его голове поселилось мрачное предчувствие, которое, впрочем, не оправдалось.

Улыбка, с которой Волохова встретил Иевлев, разрядила обстановку в стрелецком лагере. Иевлев спустился по деревянному трапу и не мешкая протянул Игнатию царский свиток со словами:

– Прочти и дай письменный ответ.

После чего Иевлев прошел в палатку воеводы и уютно развалился в большом кресле.

– Как в столице дела? – поинтересовался Игнат, присаживаясь рядом на простой табурет.

Иевлев довольно крякнул:

– Идут дела, слава богу.

Он достал из внутреннего кармана гребень и провел им по густой бороде.

– Намедни государь Алексей Михайлович охоту устраивал.

– Соколиную? – поинтересовался Волохов.

– В этот раз кабанов гоняли, – довольно заметил царский посланник.

– И как, удачно? – спросил Волохов.

– Аки диаволы, только хрюкают, – ухмыльнулся Иевлев. – В этом году кабанчики замечательно подросли, как черти из кустов выпрыгивали.

Волохов, улыбнувшись, кивнул головой.

– Три года в царских угодьях их не было, – заметил посланник. – Вот они и наплодились, и подросли. А государь наш Алексей Михайлович на охоте той был в зеленом кафтане, расшитом жемчугом, на голове – шапка с пером кречета, а перо воткнуто в рубин в золотой оправе. Сиял, словно ангел, среди нас, грешников. Посланник аглицкий тоже присутствовал. – Иевлев сморщил лоб, словно вспоминая лицо английского посла. – Ну, этот, с корявой мордой, – рассмеялся, вспомнив, Иевлев. – Прошлый, тот, что покрасивше был, от моровой язвы преставился.

– Зачем приехал, Иевлев? – сердито спросил воевода. – Опала?

– Да что ты, Игнат, – рассмеялся Иевлев. – Какая опала? Кто ж, кроме тебя, цареву волю в надлежащем качестве исполнит?

Иевлев склонился ближе к Волохову, словно боялся, что следующие его слова могут быть кем-то ненароком услышаны.

– С Никона сан сняли и простым монахом оставили.

Волохов от такого известия чуть язык не проглотил.

– Ну те вести, – прохрипел он. – Чудны твои дела, Господи.

– Сана лишили и в Ферапонтов Белозерский монастырь сослали, – продолжил шептать Иевлев. – Про то в царской грамоте тебе государь, как верному своему слуге, отписал.

– Кого же теперь в патриархи выберут? – тяжело вздохнул Волохов.

– Про то я не знаю, – посетовал Иевлев. – Но будь покоен, не осиротеет церковь Христова.

– В чем же обвинили Никона? – осторожно поинтересовался Волохов.

Иевлев прокашлялся и тихо произнес:

– Вором нарекли. У нас же сам знаешь как: с государем поссорился, так вором и нарекут. Хотя черт его знает, может, и впрямь обносил Никон святые обители. Мне про то не ведомо.

Иевлев замолчал. За пологом палатки раздавались крики чаек и шум ветра.

– Пойдем, глянем на твою твердыню, – хрипло бросил царский посланец.

Иевлев тяжело поднялся и вышел наружу. На стенах монастыря царило безмолвие. Вечерний закат тихо опускался на маковки колоколен и массивных башен.

– Говорят, на Москве мощи патриарха Филиппа из сей обители Никон сам забирал, – изрек царский посланец. – Сам лично приехал. Не поскупился на время. Монаха-перемета Арсения Грека из темницы монастырской извлек. К себе приблизил.

– Это тот патриарх, что при Грозном царе патриаршествовал? – изумился Волохов.

– Он самый, – утвердительно кивнул Иевлев. – В Москву возвернусь, обязательно к Филиппу зайду, спина измучила вконец, – запричитал он. – Как дождь собирается, так ныть начинает. А про патриарха Никона я такую байку слыхал. – Иевлев перекрестился. – В бытность свою проходил Никон иноческий искус у преподобного отца Елеазара. – Иевлев помрачнел. – На одной из литургий увидел преподобный, что шею его послушника, то бишь Никона, обвил черный змий.

– Неужто сам нечистый к Никону благоволил? – испуганно прошептал Волохов.

Иевлев пожал плечами.

– Кто его знает, Игнат, да только с той поры стал преподобный Елеазар сторониться своего послушника Никона. Услышал преподобный ночью голос во сне: «На великое зло израстила себе Россия сего отрока». С сей поры был гоним Никон преподобным. Потому и ополчился он на обитель.

– Нам-то что? – усмехнулся Волохов. – У нас приказ. Только скажу тебе честно, Кондратий: не по душе мне дело это.

– Крепись, воевода, – ободрил Волохова Иевлев. – Даст Бог, образуется.

Стрельцы, что остались в лагере на пристани, ходили вокруг монастыря и жгли, что еще осталось, те же рыбацкие сети, коими был щедро усеян берег Соловецкого острова.

– Что-то тихо в монастыре, Игнат, – добавил Иевлев, глядя на поникшие стены монастыря. – Удумали чего иноки?

– Молятся монахи, – громко произнес воевода. – Во избавление от антихристов, то бишь от нас, значит.

Иевлев улыбнулся:

– Пущай молятся. Но и ты, воевода, не зевай, – добавил царский посланец. – Ежели чего, сразу на штурм иди.

– Да уж ходили. – Волохов плюнул на песок.

Из рейда вернулся последний стрелецкий десяток. Молодой безусый стрелец лихо отрапортовал:

– Весь остров обшарили, воевода. Больше холопов монастырских не нашли.

Волохов довольно кивнул.

– Отдыхайте, служивые.

Иевлев перевел взгляд с монастырских стен на Волохова.

– Какие монастырские холопы, Игнат? – довольно поинтересовался он. – В полон заложниками взяли?

Волохов усмехнулся и указал рукой на лес, над верхней кромкой которого шел серый густой дым.

– Деревенька, что на другом берегу острова стояла, горит. Пожгли ее мои люди, а холопов заперли.

Царский посланник довольно улыбнулся в ответ, но воеводу беспокоило нечто другое. Царский посланник заметил перемену в его настроении. Волохов тихо отошел от Иевлева, сел на большой валун и уставился на монастырь.

– Что случилось, Игнат? – тревожно спросил Иевлев.

– Спросить хочу, боярин: коли Никона с патриархов сняли, может, зря стрельцы деревеньку-то сожгли?

– Ничего не зря, Игнат. Царь свое слово назад не брал. Писано же: «На непокорную обитель продолжать осаду». Что, сильно крепка обитель Соловецкая? – язвительно заявил Иевлев.

– Крепка, боярин. Крепка и телом, и духом, – согласился с царским посланником Волохов. – Никак не могу взять в толк, как же ее взять. Сам попрешь – монахи из пушек со стен палить начнут, только людей положишь.

Посланник недовольно крякнул:

– Да, Игнат, непростую задачку тебе государь задал. А где холопов-то монастырских запер?

– Да вон, в сарае, чуть поодаль от пристани. – Волохов указал на большой сарай справа от пристани. – Сарай этот ранее под склад рыбный использовали, а как стрельцы холопов монастырских привели, там и заперли. А куда их? – Волохов пожал широкими плечами. – То шумят, то ревут, то прощения просят. Устал я от них.

Волохов сел в большое деревянное кресло, что привез с собой из Москвы, и уставился на темную гладь воды.

– Беспокойные холопы-то, – согласился с ним Иевлев.

Волохов молчаливо кивнул.

– Один день хотел я их всех вместе с сараем сжечь. Всю душу вынули.

Царский посланник лукаво ухмыльнулся. Мелькнуло в его взгляде нечто нечеловеческое. Мелькнуло то, отчего у православного человека мурашки по спине бегут. Иевлев осторожно подошел к Волохову и положил ему руку на плечо.

– А ты сожги их как еретиков, Игнат, – тихо предложил боярин.

– Ты что?! – шарахнулся от него Волохов. – Грех на душу брать не хочу.

– Да какой там грех, Игнат? Еретики же. Детей малых да баб отпусти, а мужичье пожги. Супротив монастыря прямо. Пожги, Игнат, – убедительно добавил Иевлев. – Пущай архимандрит Никанор полюбуется. В его честь костры в небе Соловецком воспламенеют. Пущай насельники нюхают волю царскую.

Волохов испуганно обернулся на Иевлева. Лют московский посланец. Ох и лют. Дай такому волю, от обители камня на камне не оставит.

– Государь не велел сильного разору монастырю чинить. Вот и нянчусь тут с ними, аки с дитем неразумным.

Иевлев зашел на деревянный мосток, сиротливо отпочковавшийся от пристани. Белое море било о мосток небольшой волной, поднятой западным ветром. Сквозь прозрачную пленку воды у каменистого дна сновали маленькие рыбешки. Прополз небольшой краб со сломанной клешней. Чуть далее мостка холодное море принесло широкую деревянную доску, один конец которой уже торчал из воды. Неугомонные чайки носились над водой.

– Хорошо здесь! – заметил посланец от царя. – Не то что в Москве. Суета, козни, вечно недовольные посадские того и гляди бунт учинят. А тут сиди у костра, пей вино, жди, пока монахи от голода на коленях приползут.

– Не приползут, боярин, – возразил Волохов. – Чего сидим, и сами не знаем. Однако воля царя такова.

Иевлев лихо усмехнулся и сошел с мостка.

– Ну, сидите тогда. Мне же сидеть здесь недосуг, в Москве дел много. Грамоту цареву я тебе передал.

– Куда сейчас, боярин? – осторожно поинтересовался Волохов.

Царский посланец прищурил один глаз и пригладил бороду.

– В Кирилло-Белозерский монастырь заеду, – прохрипел он.

– Чего ты там забыл? – удивился такому известию Игнат.

Иевлев цокнул кончиком языка.

– Намедни туда протопопа Аввакума доставили. Надобно проследить за всем.

Волохов аж присвистнул от такого известия:

– Это тот мятежный поп, что людишек на Москве мутил?

Посланец царя молча кивнул головой и добавил:

– Он самый. Но один мятежный поп, Игнат, всяко лучше, чем целый монастырь! – Иевлев неожиданно рассмеялся.

Волохов с сожалением покачал головой и повернулся к своим людям. Стрельцы чистили пищали, недовольно поглядывая на столичного гостя. Вести о том, что патриарха Никона с патриархов сняли на соборе, до них еще не дошли. Волохов еще раздумывал, сказать ли им об этом сразу или же промолчать. Сами узнают, когда в Москву вернутся. Хорошо, ежели в этом году. Зимовать на острове всем полком царский стряпчий Игнатий Волохов не собирался. Да и где разместить семь сотен стрельцов? Пожалуй, отпустит по домам тех, кто из местных, а сам в Кемь на зимовку уйдет. Сотню здесь у стен оставит с припасами. Знал Волохов и про соседний остров Анзер. Знал, что и на том острове монашеская братия скиты построила. Сотни стрельцов хватит, чтобы не сбежал Никанор.

«Хотя пущай бежит. – Волохов махнул рукой. – Патриарх новый его отлучит. Долго не набегается».

Иных же иноков ему, возможно, удастся уговорить не перечить боле патриарху и царю.

Царский посланец Кондратий Иевлев с улыбкой на лице готовился к отплытию с Соловецкого острова, оставляя Волохова наедине со своими мыслями, стрельцами и мятежной обителью. Иевлев стоял на корме коча, ухватившись широкой ладонью за борт. Его взгляд скользил с лагеря стрельцов у пристани на почерневшие стены Соловецкого монастыря. Наконец Иевлев потерял ко всему интерес и отвернулся. Волохов свернул царскую депешу и убрал в небольшой сундук, скрытый под сукном.

Вместе с царским посланцем отбыл на большую землю и бесплотный иноземный дух Мануил, которого изгнал схимник Елеазар из тела несчастной Ульяны. Теперь нечистому осталось тихо пересидеть в трюме ладьи, дождавшись прибытия в какой-либо порт, желательно в Архангельск. Там частенько пришвартовывались иноземные суда, с коими он спокойно сможет отбыть в свою родную Швецию или Аллеманию.