Czytaj książkę: «Раскольники», strona 3
– Тащите ведра, братие! – указывал келарь. – Будем мешать раствор.
Никанор, осмотрев запоры и петли ворот, покачал головой.
– Совсем худы! – прохрипел архимандрит.
– Может, совсем заложить Святые ворота? – предложил возникший за спиной Никанора Азария.
Архимандрит выпрямился и посмотрел на монастырский двор. Монахи, согнувшись в три погибели, таскали на деревянных носилках тяжелые камни. Никанор отрицательно помотал головой.
– Не выдержат братия. Слишком тяжела ноша для божьих слуг.
Азария нахмурил брови и через зубы буркнул:
– Пока сдюжили, владыка, и дальше смогут. Выбора-то у нас нет.
Никанор согласно кивнул:
– Верно говоришь. Выбора у нас нет. Не пощадит обитель царев посланник.
– Что делать-то будем, владыка? – Азария вопросительно уставился на Никанора.
– На милость Господню уповать! – пробубнил архимандрит.
– Владыка! – За спиной архимандрита, словно гриб, вырос Зосим.
– Вижу, что явился, – довольно пробубнил Никанор.
Архимандрит протянул кисть руки. Приложившись, Зосим, не моргая, уставился на Никанора.
– Звал тебя владыка! – пояснил келарь.
Зосим усмехнулся:
– Инок, пока бежал, трижды запнулся и упал. Видать, дело важное. Я не медлил.
Никанор, смягчившись, произнес:
– Сыщи телегу с кобылой да бери с собой двух иноков.
– Это еще зачем? – удивился Зосим.
– Ступайте в лес! – велел архимандрит. – Свалите сосенок, что потолще, да в обитель тащите.
Келарь, словно вторя словам Никанора, грозно зыркнул на Зосима.
– Ворота подпереть надобно. Не ровен час петли вылетят.
Зосим пожал плечами:
– Ну надо так надо. Сделаю, владыка.
Подтянув голенища сапог, Зосим весело пошагал вглубь монастыря. Через некоторое время до слуха Никанора донеслись громкие ругательства, погоняющие кобылу.
– Сквернослов! – поморщился келарь.
– Дело, главное, знает, – поправил его архимандрит.
– Дай Бог, – согласился Азария.
Летний день на Русском Севере длинный: пока с заботами управишься, семь потов сойдет. Никанор отправился осматривать иноческую работу.
– Вроде ладно все, – пояснял по пути Азария. – Тут камень выбило, иноки кирпичом заложили. И вот здесь камень вставили.
– Ладно сделали, – согласился Никанор. – Да только не в латании в стене дыр задумка моя была. – Архимандрит остановился, оперся всем телом на посох.
Азария слышал, как дыхание Никанора срывалось, грозясь перейти в кашель.
– Задумка? – удивленно повторил за архимандритом келарь.
Никанор выпрямился.
– Задумка! – гордо буркнул он.
– В чем задумка-то? – переспросил Азария.
– А в том, что не стены слуг царских сдержат, а дух монашеский.
Тут до келаря дошло, для чего Никанор выгнал монахов стены чинить. Не было в том реальной надобности. Стены, они что – камень да раствор. Дух монашеский – вот что в крепости держать нужно. Не будет у монахов воли стоять супротив – сгинет обитель. Келарь Азария долго смотрел вслед удаляющейся фигуре архимандрита. Пока жив Никанор, стоять обители.
Вдоль западной стены, едва переставляя ноги, тянулась кобыла, рядом с ней важно шествовал Зосим, приглядывая за привязанными к упряжи стволами недавно срубленных деревьев. За Зосимом устало плелись двое иноков, искоса посматривая друг на друга и кобылу.
– Ничего, братие, – ободрял их Зосим, – сейчас бревно обтешем – и на сегодня шабаш.
После вечерней трапезы и молитвы архимандрит Никанор заперся у себя в келье и открыл настежь окна. Вечер расстелил кровавое полотно над гладью Белого моря, и на Соловках воцарилась непроницаемая даже для криков чаек тишина. С леса полз холодный туман, окутывавший стены и башни монастыря. Караульные ежились от ночного холода, сильнее укутываясь в овчину.
– Скоро зима придет, – буркнул себе под нос Никанор.
В дверь кельи тихо постучались. Сначала Никанор думал, что пришел Азария с докладом, но время уже позднее, нечего ему здесь делать.
Стук повторился. Никанор прокашлялся и закрыл Псалтырь. На пороге стоял безусый молодой инок с пугливым взглядом и дрожащими руками. Никанор вспомнил его. Еще мальчишкой в монастырь взяли. Из местных поморских. С Кеми. Сейчас там воевода лютует. Архимандрит частенько слышал жалобы поморов из Кеми о нравах стрельцов, вставших там на зимовку.
Несмотря на строгий царский запрет о посещении Соловков, рыбаки-поморы тайком ходили на остров, доставляя в мятежный монастырь рыбу. Воевода о том знал, да как поймаешь поморов в Белом море. Ставить караулы вокруг острова – глупая затея. А у монастыря подвалы такие, что хоть всю рыбу с Белого моря свези, вся уместится.
«Никак не укоротит царь воеводу и людей его, словно лиходеи разбойничают по Беломорью!» – рявкнул про себя Никанор.
Сердце вновь кольнуло.
– Чего тебе, отрок? – строго спросил архимандрит.
Инок поднял глаза на Никанора и неловко пробубнил:
– Корабль, владыка.
В глазах у Никанора потемнело. Вот так новость. Неужели воевода вновь пришел, не остался зимовать в Кеми?
Архимандрит оперся на дверь.
– Шхуна шведская, владыка, не стрельцы, – спешно уточнил инок, видя, до какого состояния довело архимандрита его сообщение.
Никанор глубоко вдохнул.
– Помоги мне добраться до лавки, – прохрипел он.
Инок быстро подставил свое плечо, чтобы архимандрит оперся на него.
– Шхуна, говоришь? – переспросил архимандрит. – Шведская?
– Как есть шведская, владыка! – закивал в ответ инок.
Никанор сел на лавку у окна. Свежий холодный ветер немного облегчил его состояние, и глаза Никанора повеселели.
– Ты ступай, отрок! – напутствовал его архимандрит. – Скажи келарю, что владыка скоро придет.
С крепостной стены монастыря огни на шведской шхуне были едва заметны. Но они не ускользнули от цепких глаз караульных монахов. Шхуна подошла с восточной стороны острова, через Анзерский пролив к Святому озеру. Зайти в Святое озеро шхуна не могла ввиду крупного тоннажа для столь мелкого канала.
Шум поднимать не стали. Пристань, где стрельцы встали лагерем, была с противоположной стороны монастыря, потому дозорные в лагере не могли видеть огней шхуны и продолжали спокойно нести караул.
Со шхуны спустили лодку. Шведский капитан уже знал, что Соловецкий монастырь в осаде, посему предпочел не осложнять отношения с Русским царством, а отправил на лодке посланцев к настоятелю получить сведения о положении дел. Трюм шведского корабля был доверху завален рыбой. Взамен рыбы шведские негоцианты хотели мед и пеньковые канаты, что монахи вязали тут же, в монастыре. Нужна была шведам и смола для ремонта шхуны. В монастыре ее имелось с избытком. Получить все необходимое нужно было тайно, а затем можно было идти на архангельские верфи.
Шхуна долго болталась на рейде у острова, пока капитан Олафсен рассматривал в подзорную трубу стены монастыря. Получив со стен обители ответный сигнал, он отправил посланников. Архимандрита Никанора монахи тотчас разбудили.
– Владыка, кажись, свеи пожаловали, – сообщили иноки.
Никанор продрал глаза.
– Тайно пришли. Лодку спустили и через Святое озеро к Святозерским воротам подошли, – дополнили монахи свое сообщение архимандриту.
– Ведите шведов через потайной ход.
– Что стрельцы?
– Пока не заметили! – сообщили монахи. – Да и как заметят? С той стороны, откуда шхуна пришла, у них караулы не выставлены.
– Дай Бог! – напутствовал Никанор. – Ежели шведы с рыбой или еще чем из припасов, передайте, что обитель будет рада принять. И веревки есть, и мед, и вино. Пусть еще шлюпки шлют. Поднимайте остальных иноков.
Никанор подошел к иконостасу и принялся неистово креститься, приговаривая следом:
– Не зря просил у Заступницы!
Затем он повернулся к инокам и, положив на них крестное знамение, напомнил:
– Ибо сказано в Святом Писании: «Просите, и дастца вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам; всяк бо просяй приемлет, и ищай обретает, и толкущему отверзется».
Лица монахов осветила улыбка.
– Только тише, братие! – уже ласково попросил монахов архимандрит. – Чтобы не слышали нечестивцы даже шороха нашего.
Монахи согласно кивнули.
– Ну, ступайте, братие!
Рыбу в плетеных корзинах таскали через те же Святозерские ворота, вход в которые был на восточной стене, что повелел расширить еще святитель Филипп Колычев. Ранее ворота были размером с две калитки. От стрелецких караулов с северной стороны иноков скрывали небольшая земляная насыпь, в прежние времена бывшая частью оборонительного сооружения, и Никольская башня с частью квасоваренного двора со своими воротами.
Спустив шлюпки с борта, шведы потушили бортовые огни и шли на свет фонаря инока у Святозерских ворот. Весла обмотали старой парусиной и обвязали веревкой. Теперь их шум смешивался с шумом волн Белого моря и не мог потревожить караулы.
Глядя на морских чудовищ со свейской шхуны, сваленных в эти самые плетеные корзины, Никанор вздыхал и крестился. Но шведские рыбаки уверяли архимандрита, что сии твари так же годны в прокорм, как и обычная треска и семга. Только твари сии морские в глубинах водятся, потому попадаются в сети рыбаков редко.
На их слова Никанор зажмуривал глаза и крестился, тяжело вздыхал, изрекая:
– Ну что это за рыба? Глазища как у чудовища. На теле – колючки, зубы как у самого сатаны.
Шведы весело смеялись:
– Верно, владыка! Рыба эта прозывается «морской черт», но ежели твои монахи хорошо прожарят ее и травами душистыми приправят, то тебя, владыка, за уши от стола не оттащишь, клянемся апостолом Павлом.
Никанор с омерзением закрывал крышку очередной корзины и переходил к следующей.
– Ну а это что? – вздыхал он, дивясь очередному диковинному улову.
Шведы тут же хватали его за рукава рясы и, слегка подергивая за них, пытались успокоить.
– Мальма, владыка. Можно сказать, щука, только морская.
Архимандрит склонялся над новой рыбиной и, моргая веками, разглядывал ее.
– Нос-то у нее, как у человека! – недовольно изрекал он. – И глазища.
Шведы смеялись:
– Ты на ее тело посмотри, владыка. Какая плотная, сильная рыба. Мяса в ней много. От обычной щуки и не отличишь. Мордой да, не вышла. Так морская она.
Архимандрит, утомившись осмотром улова, уселся на лавку и махнул рукой:
– На котлеты сгодится. А что, обычной рыбы улов худой?
Шведы закачали головами.
– Худой улов, владыка! В шторм попали. Едва выжили.
– Еще напасть с чудищем морским приключилась, – пожаловались рыбаки. – Змея морского встретили.
– Змея морского? – переспросил с удивлением Никанор.
– Слушай, владыка! – начали шведы. – У берегов норвежских фьордов повстречали мы чудище морское. Велико, как две шхуны наших.
Глаза Никанора округлились.
– Чудище это пасть свою ненасытную открывает и сладкими звуками рыбу себе в глотку заманивает.
– Поет чудище, что ли? – переспросил архимандрит.
Монахи, стоявшие подле Никанора, от страха вжались в стены.
– Не то чтобы поет, владыка. Свистит, аки птица певчая, воет, аки зверь лесной. Напасть такая, владыка, аж жуть.
– Ну, дальше! – поторопил рассказчиков Никанор.
– Хвост у нее, владыка, аки рогатка. Огромный. Шлюпку с одного удара в щепу превратит. И зовут это чудище, владыка, Хафгуфы.
Никанор брезгливо фыркнул.
– Страсти-то какие рассказываете. Не напала хоть?
Шведы давай креститься по-латински.
– Бог миловал, владыка! Однако там боле не пойдем.
– Ну правильно, – согласился Никанор. – Лезете в пекло самое. Что, в море места мало?
Рыбаки молча закивали.
– Соскучились по медку-то русскому, небось, бродяги морские? – спросил архимандрит.
– Соскучились, владыка! – закивали шведы. – Мед, оно хорошо, но нам веревки много нужно, чтобы в обратный путь идти.
– Чего до Архангельска не дотерпели?
– Знаем же, что обитель святая в осаде. Капитан Олафсен говорит, что в Соловецком монастыре лучшая пенька, и жалко ему детей Божьих, ни за что гнев монарший принимающих.
Архимандрит согласно кивнул.
– У капитана Олафсена сын при кирхе в Висбрю служил, – продолжил один из шведов. – Знатная дама его оговорила. Судом королевским его высекли и на галеру отправили.
Никанор тяжело вздохнул про себя: «И в Европах их шведских беззакония творятся, братие».
Монахи пустили слезу. От беззакония только крепкая и чистая молитва спасает. Осень уже на дворе, а стоит обитель Божья, несмотря на происки нечистого.
Шведские моряки волокли в шлюпки толстые мотки веревки, перекинув их через плечи. Рыбы шведы привезли много, но на монастырский двор тащили все диковинное – знали, что монахам деваться некуда. Добрую рыбу собирались продать в Архангельске, чтобы купить парусину взамен изорванной в шторм. Никанор с прищуром наблюдал, как довольные сделкой шведы тащат корзины на монастырский двор.
– Так худая рыба, владыка! – верещали некоторые монахи. – Как такую страшную есть?
– Сожрете, братие! – улыбался Никанор. – Больше нам выбирать не из чего.
Монахи вешали головы и плелись восвояси.
Наконец, шведские шлюпки сделали последний рейс и тихо растворились в ночи Белого моря. Никанор довольно почесал шею.
– Уж если и наденут слуги царские на мою шею петлю, то всяко не на худую.
Тихо подошел келарь.
– Ну, что ты скажешь, Азарьюшка?
– Скажу, владыка! – с досадой изрек он. – Рыба шведская дрянь, но жрать можно. Варить да парить нужно дольше.
– Ничего, редькой приправишь, коли запах будет! – посоветовал Никанор. – Ступай, посчитай все. И распредели.
– Хорошо бы мирян восвояси за ворота отправить! – пожаловался келарь.
– Куды? В руки извергу царскому? – рассердился Никанор.
– Лишние рты, владыка! – пробубнил келарь.
– Нет в обители лишних ртов. Каждый за истинную веру животом ляжет. – Никанор ударил посохом по каменному полу. Келарь вздрогнул.
– Иди, управляйся! – буркнул вслед архимандрит.
Перед вечерней молитвой за покров обители Царицей Небесной монахи с удивлением рассказывали друг другу о диковинной рыбе, что тайно доставила шведская шхуна. Зосим слушал разговоры монахов меж собой молча, ни о чем не расспрашивая.
Ему было удивительно слышать о неведомых обитателях дна морского, но рассказы монахов он сомнению не подвергал, ибо не раз ему старец Елеазар отвечал: «Мир большой и не заканчивается Московским царством». Может, и есть где. Породил же Господь людей с разным цветом кожи, почему бы не быть и чудовищам заморским и морским. Тем более Святое Писание явно указывало на тварей, порожденных тьмой.
Сейчас же Зосим не мог найти подтверждения услышанному. Старец Елеазар пребывал в Филипповской пустыни. Молился в уединении, готовился принять схиму на Анзерском острове в сотовариществе брата своего, отшельника, иеромонаха Фирса. Основать скит для схимников.
«Вернется Елеазар в монастырь, обязательно спрошу», – размышлял Зосим. Людей с кожей цвета как пахотная земля Зосим видел в Москве однажды. Среди посадских они не жили и к благородному сословию не относились. Проездом были в Москве диковинные люди с волосами короткими, черными, вьющимися, аки шерсть овцы. С аглицкого корабля были. Везли их проездом в королевство Ляшское. Кандалов на руках и ногах не видел. Сами за стражей посольской шли. Без принуждения.
Двор английского посланника в аккурат на той же улице, что и родовое имение царей Романовых, стоял. На Варварке. А он, Зосим, еще с торговых рядов купца пьяного заприметил. Так и шел за ним по Китай-городу, пока тот не свернул на Варварку. Ну и зазевался он. Загляделся на диковинных людей. Купец-то тот скрылся – то ли далее прошел, то ли у самого купца дом недалече был. Остался он, Зосим, без кошеля. А мошна у того купца знатно звенела. Видать, хорошо наторговал в тот день. Выпил на радости да домой двинул, барыши считать.
– Ну, не мошна, так хоть подивился, – успокоил себя разбойник. – А купца этого все одно сыщу. Знаю, где лавку на торговых рядах держит, куда с нее путь обратный держит.
Купца того Зосим встретил только поздней осенью. Узнал. Надвинул шапку на лоб поглубже и следом двинул. А купец, слава Богородице, опять пьян и весел. Ну как тут такого рябчика упустить, коли сам в силки летит? Купец уже надел зимний кафтан, отороченный мехом. Шел тяжело, размашистыми шагами. Миновали часовню святого Николы. Вышли к Яузе. У Яузы овражек, что в Москву-реку впадает. «Пора бы, – поразмыслил Зосим. – Столкну купца в овражек, там и сам туда скачусь. На дне и почищу карманы». И бочком, бочком мимо купца. Только плечом толкни – полетит купец кубарем вниз.
На беду Зосима, с противоположной стороны улицы вышел стрелецкий караул. Парень не заметил их появление, скосив взгляд на пьяного купца. Толчок – и Зосим следом за купцом летит в овражек.
Стрельцы кричат во всю глотку:
– Он его нарочно толкнул! Я видел сам!
Стрельцы устремляются к краю овражка, а Зосим катится следом за купцом. Только накрыл его своим телом, а сверху крики:
– Стой, лиходей проклятый! Пристрелю!
Успел он только кошель с пояса у купца сорвать. Вскочил на ноги – и айда по дну овражка бежать, до самой реки Москвы. А стрельцы сверху из пищалей палят. На Москве лед тонкий, и собака не пройдет, треснет. А он, Зосим, перебежал. То ли чудо Господне, то ли нечистого проказы. Увело его от кары разбойной.
С того случая Зосим долго размышлял, для чего его Бог на земле этой оставил. Ужель, чтобы он муки земные предстоящие до конца испил, то ли на путь истинный решил возвернуть? Ответа на этот вопрос Зосим не знал до той поры, пока шайку его на дыбу всю не справили. Решил он после: «Нечего судьбу гневить». И пустился в бега прочь от Москвы.
На противоположном конце острова, там, где Заячий луг касается густого темного ельника, схимник Елеазар поставил избушку. Поставил аккурат напротив полусгнивших и обнятых луговой травой бревен, некогда бывших жилищем основателя Соловецкой обители святого Савватия. Бревна уже истлели, но след от них еще явно прорисовывался сквозь зеленую траву.
Над истлевшими бревнами монастырские холопы и поморы с крестьянами возвели деревянный скат и длинный иконостас из струганых досок. Поставили образа святых апостолов в оклады и украсили их венками из полевых цветов, словно языческое капище. Схимник Елеазар не злился на них. Он вообще ни на кого не злился, предпочитая ежедневную молитву и уединение. Но его желания не всегда совпадали с желаниями посетителей сего святого места.
На церковный праздник крестьяне шли крестным ходом к могиле святого Савватия. Молчаливо тянулись по лесной просеке их исхудалые и изможденные тела. Скрипели колеса редких телег с запряженными в них кобылами. Кобылы громко фыркали и размахивали хвостами, отгоняя надоедливый кровососущий гнус. Люди больше шли пешком, шепча иссохшими губами молитвы. Губы беззвучно шевелились, руки отмахивали березовой веткой мошку и комаров. Некоторые из них уже не могли идти сами и тихо падали на обочину. Их тут же подхватывали и закидывали в телегу. Весь путь из телег доносились стоны, но идущие не обращали на них никакого внимания.
Дорога была кривая. Недавно прошедший ливень смыл с обочин опавшую хвою, обнажив пласты скользкой коричневой глины, наступив на которую, ноги сами разъезжались в стороны, словно коромысло. Шли долго. Телеги задерживали движение, но вдали уже открывалось маленькое оконце света. Заметив его, многие падали на колени и утыкались лбами в холодную землю.
Дойдя до места, крестьяне распрягали телеги, отпуская кобыл на свободный прокорм. Сами же собирались у кучки и садились прямо на траву. Ребятня весело улепетывала за хворостом, который превращался в играющие языками пламени костры. Гремела железная посуда, ложки, ножи. Девицы тянули тоскливые песни. В чернеющее небо Севера тянулись белые дымы очагов с варевом. Со стен монастыря казалось, что это небо и этот черный лес словно сшиты между собой тонкими нитями.
Спать укладывались тут же, у костров, бросая на траву охапки соломы из телег. Старики, не дожидаясь Елеазара, наблюдавшего за приходом крестьянского табора из окна своей избушки, устремлялись к деревянному иконостасу и истово крестились, били земные поклоны. Основное должно произойти завтра.
Елеазар тихо отворил дверь избушки и вышел наружу. Уж больно красиво сшили темные облака с землей. Красиво и жалобно тянули девки свои песни. Воздух был словно насыщен неземной благодатью. Пахло елью и травами.
Сзади несмело дернули за одежу. Елеазар обернулся. Перед ним стоял сухопарый старик в белой рубахе. Высокий, прямой, словно сосновая жердь. Нос у старика был крючковатый, надбровные дуги седые, нависающие, хищные, но взгляд был смиренный, даже чуточку добрый. Елеазар узнал его. Староста деревни Матвей. Сговорились они меж собой, что летом в крестный ход к могиле святого Савватия староста возьмет с собой младшую дочь. Бесноватую малость, но не безнадежную. Девку звали Ульяной. Умом повредилась аккурат перед самым замужеством. Что сотворила, не помнит, однако стали Ульяну ночами бесы терзать. Да так, словно хотели руки и ноги вывернуть. Взвыла девка ревом на всю избу. Родичи перепугались. Давай крестом и святыми иконами осенять. Успокоилась Ульяна, да ненадолго. В следующую ночь повторилось. По деревне слух пополз. Староста запер Ульяну в избе, чтобы на людях не показывалась, а сам оделся в лохмотья – и в монастырь Соловецкий к архимандриту с бедой своей. А у Никанора своих забот полон рот: царские стрельцы лагерем встали, грозятся обитель разорить, а тут он со своей полоумной.
– Некогда мне! – буркнул Никанор, но схимнику Елеазару отписал записочку.
Так и сговорились Елеазар и Матвей, что староста дочь приведет, а Елеазар ее отчитает от бесов. Вырвет девичью душу из лап нечистого. Вез в своей телеге староста помимо бесноватой дочери подарки старцу Елеазару. Знал, что ничего, кроме восковых свечей, Елеазар не возьмет, – ни шубы, ни какой другой одежи. Привез Матвей, правда, еще один подарок – резной аналой. Деревенский столяр, немой Никодим, всю зиму резал. Дважды староста чуть резчика кочергой не отходил. Посмотрит со одной стороны – нравится. Посмотрит с другой – не нравится, хоть ты тресни. Так ходил заказчик вокруг аналоя, фыркал и злился. А время-то поджимало. Скоро крестный ход, а подарок не готов.
На третий раз сделал Никодим заказ как полагается: как видно, Бог Троицу любит. Подогнал так резчик, что волос девичий в щели не пролезет. Столешницу на аналое сделал из одной широкой доски. Вырезал в верхних углах ангелов с трубами, а в центре – Богородицу с Младенцем. Ножки резные сделал.
Обрадовался староста: эка мастерская работа. Уважит старец его просьбу, не откажет. Девке замуж выходить, а она благим матом орет. А женихи и в других местах сыщутся. Еще и познатнее здешних.
С такими думами Матвей очутился у дверей кельи затворника. Елеазар молча кивнул просителю, что означало: завтра. Затем медленно направился в сторону лесной чащи. Староста ликовал: отчитает девку завтра святой Елеазар, изгонит бесов из тела, вылечит хворь телесную и душевную. Староста с благоговением и благодарностью смотрел вслед удаляющемуся схимнику, потом перекрестился, тяжело выдохнув: завтра.
Крестьяне тем временем стали укладываться спать. Ребятня бойко подтаскивала с опушки хворост и играла меж собой в догонялки.
Елеазар брел по лесной тропинке к ручью, что подле большого оврага. Вдали заливался трелями соловей. Дятел выстукивал по сухой сосне барабанную дробь. Ничего не изменилось, после того как стал он схимником.
Его внимание привлекли настойчивые крики разбойниц ворон. Елеазар прибавил шаг. Стая серых ворон зажала у кривой березы зайчонка. Зайчонок и не думал отбиваться от нахального воронья. Вороны деловито прохаживались на своих лапках вокруг дерева, громко каркали и пытались ухватить зайчонка черными клювами.
Елеазару стало жаль Божью тварь. «Отгоню проказниц да вертаюсь обратно», – подумал он, поднимая с земли небольшую палку. Вороны, заметив в руках человека палку, тут же, взмахнув крыльями, взлетели в небо. Но улетать не спешили, расселись на ветках ближайших деревьев, ожидая, что Елеазар пройдет мимо и они вновь вернутся к своей добыче.
Но Елеазар и не думал проходить. Он склонился над бедным, дрожащим от страха животным и осторожно взял его в руки. Зайчонок притих. «Унесу к себе в дом, – так решил старец, – пущай пока сил наберется. Сказано в книге Исайи: „Волк будет жить вместе с ягненком“, но времена эти благословенные ещё не наступили, стало быть, негоже тебе в такой компании быть». Вороны продолжали сидеть на ветках, наблюдая за человеком и издавая громкие, но теперь уже редкие крики.
На обратном пути Елеазар встретил мальчонку Макарку. Макарка тяжело дышал, пытаясь перевести дух.
– Поспешим, отче, – занудел парень. – Ульяна-то, старосты дочь, совсем плоха.
– Отчего же? – задумчиво спросил старец.
Макарка утер рукавом нос.
– Бесы ноне опять за свое. Скрутило девку, ревет горючими слезами, благим матом ругается, – испуганно пробубнил Макарка. – И где слов таких набралась. Староста меня за тобой послал. «Сбегай, Макар, до святого старца Елеазара. Не дотерпеть нам нынче до утра».
– Ну коли так… – Елеазар прибавил шаг. Вдали мелькала красная Макаркина рубаха.
«Не поспеть за ним, сорванцом». – Елеазар улыбнулся.
Девку Ульяну и впрямь скрутило. Руки ходили коромыслом. Рот изрыгал проклятия на весь род человеческий. Староста Матвей и еще один парень крепко держали Ульяну руками, не давая вырваться. Бабы, обмакивая белое полотенце в холодную воду из ведра, прикладывали его ко лбу. Ульяна на мгновение утихала. Закрывала глаза, словно проваливалась в тяжелый сон, затем вновь открывала глаза, уже полные страха и безумия.
Елеазар склонился над Ульяной и положил свою ладонь на ее лоб.
– Несите ее ко мне в хижину, – кивнул он.
Девку подхватили на руки и понесли в избушку старца.
– Аще пришел ты ко мне, Елеазар? – раздался мерзкий голос.
Старец обернулся. Ульяна открыла глаза. Ее губы зашевелились.
– Разве я звал тебя? – злобно прошипел нечистый.
– Мне не нужно твое разрешение! – ответил Елеазар. – Не я к тебе пришел. Ты в моем доме. Оставь девицу в покое и иди, откуда пришел.
Старец зажег свечи перед образами. Хижина наполнилась мягким светом.
– Как же я могу покинуть ее тело, если она сама призвала меня? – огрызнулся нечистый.
– Ты лжешь, – сухо ответил Елеазар. – Вижу тебя как на ладони. Кличут тебя Мануил. С латинского корабля ты. Тамошний капеллан святыми канонами гонял тебя, вот и прибился ты к православным, не в силах терпеть Христову молитву. Но и здесь тебе покоя не будет. Пошел прочь!
Губы Ульяны вновь зашевелились:
– Недолго тебе чудотворствовать, старик. Аще царь ваш Алексей прислал слуг своих монастырь ваш сгубить, монахов на дыбу справить.
– Про то знаю, – тихо ответил Елеазар. – На все воля Господа Христа. Взойдут иноки голубками в Царство Небесное, ты же, нечистый, пойди прочь! – воскликнул схимник.
– Куда же мне? – заскулил бес, почувствовав, как Христова молитва окутала все его естество внутри девицы. – Никакого другого тела поблизости мне нет. Хоть бы порося мне, не то век скитаться бесплотным по лесам вашим.
Елеазар задумался и присел на деревянный табурет. Бесу без тела долго и впрямь нельзя. Вошел бы нечистый в свинью и кинулся в Бело море, аки легион бесов утоп в море по указу Господа Христа.
– Вот что, нечистый. – Старец сдвинул брови и посмотрел на лицо Ульяны. – Ступай-ка ты на монастырскую пристань, там ладьи царские стоят, полезай в трюм и сиди там, пока корабль латинский они на пути не встретят. Там и отправляйся к своим.
Губы Ульяны два раза хрюкнули и сомкнулись. Лицо стало белеть. Веки дернулись, и девка открыла глаза. Елеазар встал с лавки и склонился над ее лицом.
– Ну, рассказывай, чадо, что сотворила, коли нечистый иноземный тебя вниманием своим бесовским не обделил.
– Гадала с подружками на суженого, – тихо прошептала Ульяна и плотно сомкнула губы.
Елеазару показалось, что она чувствует себя виноватой перед ним. Но он не винил ее. Ему лишь было горько, что еще одно чадо отошло от церкви Христовой. Еще в бытность простым мирянином в Новгороде помнил он забавы языческие, что устраивали молодые в окрестных деревнях.
– Игрищами бесовскими еще полна Русь, – недовольно покачал головой старец. – А чтобы суженого девке встретить, не гадания нужны.
– Что нужно, отче? – виновато спросила она.
Елеазар легонько сжал ее ладонь.
– Отца, мать слушать, в храм ходить, росой умываться, а там как Господь даст. Коли родился на белом свете девке жених, так дорожку к ней обязательно найдет, даже если дорожка та крива будет.
За дверями раздался шум. Елеазар осторожно отпустил еще слабую руку Ульяны. Встал. Перекрестился. За дверями его уже ждали Матвей, резчик Никодим, прижимающий подарок для отшельника к груди, и старшие братья Ульяны. В глазах всех собравшихся читался только один вопрос. Елеазар сперва зыркнул на них строго, но затем ласково улыбнулся. Все сразу все поняли. Матвей упал на колени перед старцем и ухватил его руку, пытаясь поцеловать.
– Ну полно тебе, староста, – смутился Елеазар. – Не я, но Господь наш Христос излечил.
Вслед за Матвеем на колени перед старцем упали и братья. Елеазар благодушно улыбался в ответ, но благодарность родных девки начинала тяготить его.
Матвей ткнул кулаком в бок Никодима. Никодим все так же сжимал в руках подарок, но при этом его рот был открыт от изумления.
– Прими, отче, подарок наш, – прохрипел севшим от изумления голосом староста. – Специально для тебя лучший резчик в здешних краях резал.
Никодим тут же молча замотал головой, соглашаясь со старостой. Слова Матвея о лучшем резчике были ему приятны, но случившееся ранее в хижине старца намного больше потрясло его и не отпускало до сих пор. «Чудо, чудо», – вертелось в голове у Никодима.
Матвей вырвал из рук Никодима подарок и протянул его Елеазару.
– Посмотри, отче, какой аналой Никодим смастерил.
Елеазар покачал головой, но подарком остался доволен. Это было видно по уголкам его губ.
– Забирай дочь, Матвей, – сухо произнес старец. – Сама идти не сможет. Слаба она. В храм на все службы водите. Замуж скорее выдайте, чтобы не занималась бесовскими игрищами, а при муже и деле была.
Староста Матвей хоть и был истинно православным человеком, но к чудесам относился с долей здорового скептицизма. Он и ранее видел, как изгоняли бесов из людей и возвращали человека на путь Божий. Видел, но считал, что родственники бесноватых сами удумывали и разыгрывали сию потеху. Иной раз Матвею казалось, что именно за этот грех неверия его Господь наказал, вселив в его Ульяну беса.
Преподобный же Елеазар изрек напоследок:
– И помните, что Исус сказал: «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные». Хворь душевную Ульяны вашей излечил я с помощью Господа нашего. Возвращайтесь же и ищите прежде Царства Божьего и правды его, а не земных услад, ибо плоть немощна, а дух бодр. На том ступайте с миром. Более ничем вам не помогу.
