Czytaj książkę: «Раскольники», strona 2
А может, все же попробовать штурмом взять? Сколотить лестницы – и айда к стенам. Испугаются насельники, падут духом, сами ворота отопрут. Волохов не заметил, как запнулся о небольшой валун у самой пристани.
– Федька, чего расселся?! – злобно крикнул Волохов на молодого стрельца, болтающего ногами на носу ладьи.
Игнат понимал, что собственно Федька-то и не причина его злости. Не виноват он. Злили упертые в своем своеволии монахи и этот сухопарый мятежный архимандрит Никанор.
И чего им не живется в спокойствии на своем острове? Дело тьфу, пустяк, казалось бы: прими волю царскую и патриарха да книги новые богослужебные прими. Книги, правленные под присмотром патриарха Никона, лежали в трюме одной из качающихся на волнах ладей.
Получил Волохов и еще одно поручение от царя: коли примут монахи патриаршее научение, тогда вместе с ними службу править да углядывать, как крестное знамение кладут, как поклоны бьют, как крестный ход ведут – супротив солнца али по солнцу. Ну, это так, на всякий. Знал государь, что, ежели примут, так тому и быть.
Солнце стало заходить за море. Стрельцы стали палить костры и ставить палатки, иные и так улеглись, укрывшись кафтанами.
Волохов не спал. Смотрел на мятежную обитель. В кельях мерцали свечи. На крепостных стенах пробегали огоньки факелов. Не спит монастырь Соловецкий. К осаде приготовились. Вот и стражников на стены выставили.
Летняя ночь остывала. По острову, аки змей болотный, пополз холодный туман. Стрельцы заворочались в ночи. Заохали, подвигаясь ближе к огню.
«Завтра решим! – усмехнулся стряпчий. – Завтра».
Новоявленного послушника приютил у себя в келье старец Елеазар. Он был слеп на один глаз, и его уже давно не молодое лицо пересекал глубокий продольный шрам. Елеазар редко выходил из своей кельи, предпочитая затворничество. Иногда монахи видели его в монастырской трапезной, но это случалось так редко, что казалось, инок питается только святым духом и тело его поддерживают ежедневные молитвы.
Архимандрит Никанор ставил старца Елеазара примером благочестия для остальных монахов и говорил: «В сем муже живет дух Божий!» Насельники согласно кивали головами, продолжая уплетать монастырскую кашу за обе щеки.
Трудников в монастыре, расположенном на острове, не всегда хватало, потому большую часть хозяйственных работ монахам приходилось делать самим. А для этого нужны были силы, к чему вовсе не располагала монастырская еда. Рыбы в обители было достаточно, а вот с пшеницей было туго.
Старец Елеазар нового соседа принял довольно благосклонно. Первое, что спросил старец, умеет ли отрок читать. И, получив отрицательный ответ, Елеазар первым делом достал из небольшого деревянного ящика под кроватью азбуку.
– Это буква «Азм»! – назидательно произносил Елеазар, указывая пальцем в пожелтевшие от времени страницы.
«На кой черт мне эта грамота?» – засыпая, размышлял Зосим.
Его тяготило любое учение. Подрезать кошели у посадских на базаре – для того грамота не нужна. Но огорчать старого инока Зосим не хотел, потому с трудом выдавливал из себя: «Азм, буки, веди, глаголь». Его губы шевелились, и на свет Божий рождались хриплые звуки. Если не получалось прочесть и он сбивался на каком-нибудь слоге, Зосим переводил палец на этот слог и вновь его повторял. И так, пока не получалось прочесть слово целиком. Книги в те времена читали преимущественно вслух, чтобы ясно воспринимать прочитанное.
Буквы были узорчатыми, с красивыми завитками на концах. Заглавные буквы обычно отличались цветом от остального текста.
Буквы, соединенные в строки, открывали для бывшего разбойника какой-то новый, доселе невиданный смысл. Рождали новые образы, которые были запечатлены тут же на рисунках. Он никогда не видел вживую столь дивных созданий, но сейчас они были перед его глазами, возникая из этих причудливых линий.
Святых на иконах Зосим, конечно же, видел в церкви, а единорога или грифона – нет. Теперь же они ожили перед ним.
Зосим спросил у Елеазара, видел ли он сам подобных животных и вообще существуют ли они. На что Елеазар отвечал, что мир сей большой и не ограничивается Московским царством.
– Может, где и существуют, – поучительно изрекал Елеазар. – Только нам это доподлинно не известно.
Зосим соглашался со старцем и вновь погружался в обучение.
Прерывалось обучение только на молитву и еду. Монастырскую баню Зосим не посещал, предпочитая мыться из деревянной кадушки на монастырском дворе.
Поначалу иноки смущались его наготы. Зосим и впрямь был похож на ветхозаветного Голиафа, но благоволение к приблудному отроку самого архимандрита Никанора делало их негодование с каждым разом терпимее. А потом оно и вовсе сошло на нет. На него перестали обращать внимание. Он стал просто тенью, шатающейся по монастырским стенам и башням. Но Зосима не раздражал его неопределенный статус среди братии. Достаточно того, что были крыша над головой, еда и общество преподобного старца Елеазара, к которому он стал постепенно прикипать и сердцем, и душой.
Когда Елеазар долго не появлялся при монастыре, Зосима это начинало беспокоить. Он выискивал взглядом со стен мальчишку Макарку, что правил телегой с гнедой кобылой. И как ребенок радовался, когда Макарка сообщал ему, что Елеазар молится в своей хижине, жив и здоров.
Появление у стен монастыря вооруженных до зубов отрядов стрельцов поначалу не на шутку испугало беглого разбойника, но монахи быстро объяснили ему, что душа и жизнь Зосима не больно-то интересует этих людей. Так от иноков Соловецкой обители Зосим впервые услышал о церковном расколе.
В какой-то момент Зосим решил, что Никанор не просто так поселил его в келью к этому угрюмому и нелюдимому старцу Елеазару. Может быть, это и есть его, Зосима, послушание. Келья была небольшая, но довольно просторная для двух человек. Две кровати, стеленные серым сукном, из того, что завозили в Московское царство аглицкие негоцианты, проходящие мимо соловецкого острова на пути в Архангельск. Небольшой стол и деревянный резной аналой для богослужебных книг.
Вечерами при свете свечи Елеазар рассказывал Зосиму о житии святых преподобных старцев. О преподобных отцах – основателях Соловецкой обители святых Германе, Савватии и Зосиме. О деяниях святых апостолов. О кознях дьявольских. Зосим внимательно слушал ученого старца и как бы невзначай примерял на себя духовные подвиги этих святых отцов.
Повествования преподобного Елеазара настолько бередили сердце бывшего разбойника, что зачастую на впалых глазах Зосима появлялись капельки слез, и тогда он, словно стыдясь своего собственного неверия, незаметно от старца вытирал их рукавом рубахи. Зосим представлял себя богатырем Христофором, переносящим на плече через реку самого Господа. Только, в отличие от святого Христофора, лицо у Зосима было вполне человеческим, а не собачьим.
Частенько Елеазар исчезал из кельи и не появлялся в ней по несколько дней. Вернувшись, он тихо входил в свою келью. Зажигал свечи. Подвигал ближе резной аналой и с каким-то непостижимым для Зосима достоинством водружал на него Святое Писание.
Иноки тайно сказывали Зосиму, что старец Елеазар соорудил за лесом хижину и жил в ней в молитве и полном одиночестве, отрекшись от суеты монастыря.
Зосим стал забывать о той прошлой, разгульной жизни. И надеялся, что вскоре и она оставит его. Он все время чего-то ждал. Никанор предупреждал его о скорой осаде монастыря. И вот она случилась. Зосим стоял на крепостной стене и наблюдал, как царские стрельцы выгружают с больших деревянных ладей пушки. Как они отправляются в окрестные леса за жердями для постройки осадных лестниц. Толстые жерди скидывали у пристани, где стрельцы широкими плотницкими топорами обрубали со стволов остатки сучьев. Затем готовые жерди относили в сторону, где к ним прибивали перемычины.
Обтесывать сами жерди смысла не было. Все равно на один штурм. Сначала Волохов планировал просто подкатить пушку и одним выстрелом снести ворота, но слова Никанора о том, что в монастыре тоже имеются пушки и заряды, говорили, что идея штурма сомнительна, но отказаться от нее прежде не следует.
– Начнем по-старому, а там как Бог на душу положит! – наказал он стрелецкому старшине.
Черт знает, чего ожидать от монахов. Старшина согласился, и в лес потянулись цепочки стрельцов.
Утренний туман, словно огромный белый змей, растянулся вдоль монастырских стен. Заполз в рубленые деревянные часовенки напротив монастырской пристани. Перевалил через горбатый зеленый холм и пополз к косматому ельнику вдали. Луговые пташки еще не проснулись и не взмыли в холодное северное небо, оттого казалось, что все вокруг монастыря еще дремлет и не успело стряхнуть с себя оковы холодного сна.
Пушку подкатили прямо к воротам. Монастырская стража на крепостных стенах из иноков и мирян спала крепко. Никанор еще накануне послал монахов по дальним скитам собрать народ на защиту обители, и днем в монастыре сделалось непривычно шумно и людно.
Царские пушкари терпеливо молчали, угрюмо перебирая по колесам руками. Когда орудие оказалось аккурат напротив монастырских ворот, стрелецкий старшина удовлетворенно выдохнул и махнул рукой. Сзади быстро подтащили ядра и порох. Остальная сотня стрельцов молчаливо выстроилась позади пушки, выбросив пищали на изготовку. Все ждали только команды боярина Волохова.
Туман тихо таял, и с крепостных стен можно было заметить фигуру человека в боярском кафтане, направляющегося в сторону монастыря. Следом за ним семенил еще один человек, меньше ростом, с виду похожий на дьяка. Дьяк сжимал в руках толстый свиток и криво ухмылялся.
Волохов остановился и прислушался. Ответом ему были только крики морских чаек.
– Спит монастырь! – усмехнулся царский стряпчий.
– Может, и не спит, – коротко заметил его спутник.
– Это пошто так? – переспросил Волохов.
– Сам знаешь, боярин. Тишина подозрительная. Готовятся монахи.
Волохов замер.
– Неужто посмеют супротив государя встать?
Спутник боярина скривил морду.
– В монастыре не токмо иноки подвизаются, – пробурчал он.
– И то твоя правда.
Волохов стремительно зашагал к монастырю.
– Ну, тогда всех вместе и повесим.
Дьяк довольно закивал головой.
– Еретиков только так и надо, – приговаривал дьяк, семеня ножками за боярином.
В пушку забили заряд и закатили чугунное ядро. Позади Волохова возник стрелецкий старшина Михайло Кривов.
– Боярин, зачтем монахам царскую грамоту?
– Зачем это? – Волохов поморщился. – После зачтем. Как петлю на худые шеи накинем, так и зачтем.
– Боярин дело говорит, – злобно прошипел дьяк.
– Пали давай, – распорядился Волохов.
Пушкари отскочили от пушки на десять саженей, уступая место хромому пушкарю с зажженным фитилем в руках. На стенах монастыря раздались крики. Под крепостным навесом замелькали головы иноков в черных шапках.
Волохов задрал голову вверх.
– Неужто проснулись? – заверещал дьяк.
Его сухопарое морщинистое лицо исказила лютая злоба. Выхватив у хромого пушкаря тлеющий фитиль, дьяк, не дожидаясь, пока пушкари переварят приказ боярина, тут же сам бросился к пушке. Пушка гулко ухнула и откатилась на две сажени назад. Ядро, порожденное ее холодным жерлом, со свистом впилось в створки монастырских ворот. Раздался скрежет смятого металла и хруст ломаных досок.
– Заряжай еще! – с досадой завопил дьяк.
Пушкари вновь бросились к пушке. Дьяк, словно предчувствуя скорую кончину ворот, пустился в дьявольский пляс, вбивая каблуки сапог в песок.
– Да угомонись ты, змей. – Волохов ухватил дьяка рукой за ворот рясы. – Чему радуешься, пес?
Дьяк, опустив глаза в ноги, тихо заскулил. Ворота остались целы, и вслед за выстрелом пушки со стен монастыря в ответ зарядили трескучие выстрелы пищалей и мушкетов. Пушкари бросились врассыпную. Волохов, пригнувшись, попятился к телегам, за которыми укрылась сотня стрельцов.
– Вот тебе, государь мой, и побудочка от соловецких насельников! – выругался Волохов, смачно сплюнув на песок. – Палите, ребяты! – Волохов махнул рукой, давая стрельцам команду стрелять.
Стрельцы огрызнулись одним залпом пищалей, затем вторым. Ответа с монастырских стен не последовало.
– Заряды, ироды, берегут! – заверещал дьяк. – Заряды!
– Оно верно, – согласился с ним Волохов. – Сидеть им здесь еще долго. До снега.
Дьяк, услышав такое, поначалу расплылся в благостной ухмылке, но затем, неожиданно взвизгнув, как поросенок, повалился на землю, ухватившись руками за левую ногу.
– Федька! – крикнул Волохов одному из стрельцов. – Глянь-ка, что там у святого отца приключилось.
Дьяк, ухватившись за ногу, катался по песку и тихо скулил.
– Кажись, пуля скользом прошла, – пояснил стрелец. – Куда теперь этого дьяка?
– Тащите в лагерь на пристань, – отмахнулся Волохов.
Стрелецкий старшина Михайло, согнувшись по пояс, пробрался к воеводе.
– Что делать-то будем, батюшка? – Волохов бросил взгляд на монастырские стены.
Идти на настоящий штурм с приставными лестницами Волохову меньше всего хотелось. Черт знает, что там монахи удумали. Вспомнил благочинного Симону. Читал одним днем благочинный про греческий огонь. Тот, которым корабли неприятельские византийский флот палил. Может, и сейчас у монахов сей греческий огонь есть. Вера-то одна, и книги греческие всяк монах читать горазд.
– Не дам монахам такого удовольствия, – злобно буркнул Волохов. – Разор и осаду чинить буду. Корабли и ладьи, что на остров идут, разворачивать и жечь буду. Грех на себя возьму, а приказ государев выполню.
Волохов кивнул головой, словно сам с совестью своей уговор сотворил. Михайло стоял чуть поодаль от воеводы и дергал карими глазищами с монастырской стены на Волохова.
– Заберите стрельцов погибших во государеву службу и в лагерь несите, – негромко произнес Волохов.
Больше царскому стряпчему ни о чем не хотелось думать. Не ожидал боярин Игнатий Волохов столь жаркого приема от монастырской братии. Вроде дело-то пустяк. И цена ему алтын в красный день на базаре. Не пустяк, как оказалось. Монахи за свое крепко стоят, смерть лютую примут, не отступятся. Не зря патриарх так упорно царя упрашивал с мятежной обителью решить дело. Чуял патриарх, что как камень в сапог ему эта обитель станет. Оттого и поставил свое патриаршество на кон. Видано ли где, чтобы патриарх с помазанником Божиим, царем православным, в гляделки силою мерился? Ну да Бог с ним.
Волохов развернулся и широким шагом зашагал к пристани. Выстрела в спину со стены он не ждал. Да и не боялся этого. «Чарку вина бы хорошо», – мелькнуло в голове. Сапог впивался каблуком в сырой песок. Черный жук-усач впился огромными валами в несчастного муравьишку, посмевшего пересечь дорогу жуку. Волохов осторожно переставил ногу.
– Чуть не задавил, ей-богу! – с облегчением выдохнул он.
«Кто же я, боярин Игнатий Волохов: жук сей али тот муравьишка, что обитель сия сгребет и перемелет?»
Волохов остановился. Мимо тихо прошли стрельцы, неся на руках мерзкого дьяка. Катили обратно пушку с зарядами. На монастырской колокольне ударил благовест.
«Ох и службу ты задал мне, государь мой родной!» – пожаловался про себя Волохов. Но смятение его духа было больше обращено к Владыке небесному, нежели земному.
Вечерело. От лугов за монастырской пристанью несло запахом цветущих трав. Крики морских чаек смешивались с криками коршуна, что кружил над кривой рощей за монастырем. Стрельцы молча сидели у костров, подкидывая в них сучья. Пламя с треском разгоралось, освещая сложенные в ряд на сырой траве фигуры, укрытые сверху парусиной.
– Может, из монастыря попа дадут? Отпеть бы надобно и похоронить по-христиански, – с грустью заметил один из стрельцов.
– Не, не дадут монахи, – возразил его товарищ у костра. – Постреляли мы их тоже, видать, немало.
– Слышите, после штурма ни разу колокол на звоннице не ударил.
– Так, может, там и некому уже, – пояснил другой стрелец. – Звонарей-то мы всех укокошили.
– Это мы можем! – весело добавил молодой стрелец по имени Никола.
У костра заметно повеселело.
– Говорят, у попов с монастыря на службе копыта вместо ног вырастают, – ухмыльнулся стрелец, которого все почему-то называли Пыхтя.
– Это кто ж тебе такое сказал? – послышался удивленный возглас старшины.
Стрельцы все разом покосились на Пыхтю.
– Да ну вас… – Пыхтя отмахнулся рукой. – Поп один говорил, ей-богу, не вру, – важно произнес он. – Тот, что на Пречистенской в часовне малой служит.
Стрельцы подняли Пыхтю на смех.
– Ты бы подольше после службы в той часовне задержался, может, еще не то бы услышал.
– Это еще почему? – вспылил Пыхтя.
– А потому, что знаем мы того попа на Пречистенской. Он службы пьяный служит. Его матушка после службы за руки в хату ведет. Ноги еле держат.
Стрельцы у костра вновь зашлись хохотом.
Волохов поднялся.
– Ты куда, боярин? – остановил его стрелецкий старшина.
– Пойду прогуляюсь! – отозвался Волохов. – Душно что-то.
– Возьми охрану с собой.
– Не нужно. – Волохов отрицательно помотал головой. – Возвернусь скоро.
Стрельцы оторвались от своих разговоров и проводили Волохова молчаливыми взглядами.
Волохов шел знакомой изрезанной дорогой, что вела прямо к воротам монастыря. Уже достаточно стемнело, и массивные стены обители отбрасывали мрачные тени на утоптанную траву. У самой арки ворот виднелась массивная выбоина. Вот здесь стрельцы из пушки угодили в кирпичную кладку. А вот здесь попали в массивный булыжник весом пудов сто. Только след ядро оставило. Откололо ямку размером с полушку. Наверху по стене пробежал огонек. Не спят монахи. Следующего штурма ждут.
«А не будет штурма, – про себя пробубнил Волохов. – Пошлю царю депешу. Не сдается мятежный монастырь, мол, и пушки у них есть. Будь он неладен. Десяток уж стрельцов положили».
Волохов перекрестился и незаметно оказался у самых ворот. Тяжело выдохнув, воевода прислонился плечом к кованым воротам.
– Архимандрита мне кличьте! – заорал Волохов. – Скажите, пришел, мол, к нему воевода.
За воротами раздался шорох.
– Позовите ему владыку! – крикнул за воротами кто-то из иноков.
Волохов незаметно для себя улыбнулся.
– Ты воевода? – спросил чей-то хриплый болезненный голос.
– Я, владыка, – отозвался Волохов.
– Ты зачем пришел? – мрачно поинтересовался Никанор.
Волохов опустился на землю у ворот. Пнул носком сапога песок, щедро усыпавший землю у ворот обители.
– Дай, владыка, попа мне! – смущенно произнес воевода.
– Это еще зачем? – прохрипел Никанор.
Волохов немного замялся, но ответил:
– Усопших стрельцов отпеть надобно.
За воротами послышался кашель.
– Не дам! – хрипло отрезал старик. – Вези, воевода, их на тот берег, там и отпевайте. Детей антихристовых по своему обычаю погребайте.
– Да ты что, владыка! – взвился Волохов. – Какие они тебе дети антихристовы? Все что ни есть православные христиане.
– Все равно не дам! – злобно прошипел архимандрит.
Волохов оперся спиной на ворота и заорал:
– Никанор, что же ты за архимандрит-то такой?
– Ступай прочь, воевода, не по пути нам с тобой, – отозвался Никанор. – Ты своему царю и патриарху служишь, а я – Господу и святым апостолам.
– Ну, Никанор, шкуру спущу и не посмотрю, что архимандрит.
Волохов отошел от ворот и погрозил кулаком.
– Вернусь еще, – растерянно пробормотал воевода и зашагал к берегу.
За Волоховым со стены наблюдали десятки любопытных глаз. На стены обители и пристань тихо опустилась ночь. Из-за рваных облаков вылез блеклый месяц и почти тут же погас, скрыв в темноте удаляющуюся фигуру воеводы.
Костры стрельцов горели жарко, словно пытаясь растопить холодную северную ночь, принести тепло и успокоение в сердца людей, протянувших озябшие руки к пламени. С чем вернется воевода Волохов, никто не знал. Но всем почему-то очень хотелось думать о добром и светлом. Может, договорился воевода о сдаче, а нет, так сидеть им здесь под стенами до самой зимы. А зима в этих краях жуть какая лютая. У костров не перезимуешь. Избы ставить надобно.
Воевода не стал сразу возвращаться в стрелецкий лагерь. Присел на один из каменных валунов, щедро раскиданных по всему Соловецкому острову. Холод ночи еще не забрал с валуна дневное тепло. Сидеть и кумекать Волохову было сподручно. А поразмыслить было над чем. Стрельцов хоронить надо. Везти на отпевание на большую землю нужно. Время-то идет.
Вспомнил царский стряпчий свой давний спор с Кирилло-Белозерской обителью за деревеньку малую с лугом и лесом. Выгрызли у него монахи деревеньку ту. Дело то еще при покойном батюшке нынешнего царя было. И у Соловецкого монастыря такие деревеньки есть. «Есть! – кивнул себе Волохов. – Куда им деваться? Сыскать только нужно. Весь остров прочесать, аки гребнем, но найти. Ну не сами же монахи монастырь провизией снабжают. Не будут иноки одну рыбу жрать. Не будут». Волохов тихо присвистнул, довольный своей догадкой.
«Утром пошлю людей прочесать весь остров… Возвращаться надо, однако. Потеряют меня. Шум поднимут. А шум нам ни к чему». Воевода хлопнул ладонями по коленям и тихо встал с валуна. В коленках что-то хрустнуло.
– Старею, старею на царской службе, – с сожалением произнес воевода. – Что поделать, долг.
Вдали играли со светом и тьмой костры лагеря. Северный ветер разрывал косматые тучи и уносил их на восток. Вроде и лето, а все равно зябко. «Монахи в сию пору лес на дрова должны рубить, а я запер их, аки в кадушке капусту. Зимой кельи нечем согревать будет. Никанор понимает это. Старик разумный. Ждет чего-то архимандрит. Надеется на чудо Господне. Монахи и насельники поди все лбы сбили в молитве».
– А не будет архимандриту чуда! – злорадно усмехнулся Волохов. – Покуда царь с патриархом не отзовут, стоять будем. Избы поставим на пристани и супротив ворот монастырских. Пусть монахи любуются, как стрельцы печи зимой лютой топят, да проклинают свое своеволие.
Воевода вернулся к пристани. Лица стрельцов повеселели. И бородатые, и безусые были рады, что воевода вернулся с прогулки в благостном расположении духа. Может, чего придумал. У всех по домам остались мамки, супружницы да дети малые. А они, взрослые мужики, с оружием да пушками ворота монастырские стерегут.
– Здорово ли живете, братцы стрельцы? – рявкнул Волохов.
– Твоими молитвами, батюшка! – отозвались те, кто еще не спал.
Воевода присел у одного из костров. Стрельцы заметно оживились. Даже те, кто спал, подняли сонные головы и, продрав глаза, уставились на Игнатия.
– Ну вот что, братцы, – тихо произнес воевода.
Стрельцы напряглись.
– Завтра чуть свет тронем остров осматривать.
Один из стрельцов поднял голову и рявкнул:
– Зачем, воевода, досматривать?
– А холопов монастырских ловить будем! – рассмеялся воевода.
– Зачем нам холопы-то? Сами не управимся? – в ответ рассмеялись стрельцы.
Волохов пригладил бороду.
– Холопов монастырских, братцы стрельцы, в полон возьмем, дабы архимандрит мятежный, сие увидев, сам побежал запоры открывать. Куда они без холопов денутся? Дрова на зиму рубить надо?
– Надо!
– Верно, воевода! – зашумели стрельцы. – Монахи – ленивые бестии, им бы все молиться.
– Вот и я говорю, – согласно кивнул Волохов. – Оставим монастырь, стрельцы, без рабочей силы. Долго не протянут.
– А пущай холопы монастырские нам на зиму дрова рубят! – довольно выкрикнул один из молодых стрельцов.
– Верно! – согласились стрельцы. – Пущай на нас теперича поработают холопы.
Невдалеке раздался трескучий выстрел пищали и грозный окрик часового.
– Кого еще нелегкая принесла? – Воевода поднялся на ноги.
– Иди, не оборачивайся! – сопроводил кого-то окрик часового.
Стрельцы вскочили на ноги и похватали пищали. Прошла томительная минута, затем вторая, затем и следующая.
– Пьян ваш караульный, что ли? – выругался Волохов.
Внезапно языки пламени костра выхватили из тени фигуру одинокого монаха в черной рясе. Монах наложил на себя крестное знамение и сделал шаг вперед. Стрельцы тут же преградили ему дорогу прикладами пищалей.
Монах неуверенно огляделся по сторонам, но потом успокоился и тихо произнес:
– Архимандрит Никанор прислал.
Волохов тут же соскочил со своего кресла и направился к монаху.
– Чего так долго? – хмуро произнес он, глядя в почти юношеское лицо монаха.
– Владыка долго не соглашался. Насилу уговорили с братией, – ответил монах.
Волохов лукаво усмехнулся:
– Может, и ворота открыть уговорите, а, инок?
Монах с непроницаемым лицом выслушал предложение боярина и отрицательно покачал головой.
– Значит, на своем стоять будете?
Монах кивнул головой.
– У ворот осталось все, что для обряда нужно, боярин, – добавил он. – Пусть твои люди снесут все сюда, на берег.
Волохов махнул рукой:
– Федька, Питирим, Мартын, принесите сюда, что он говорит.
В лагере на пристани загорелись факелы.
Волохов подхватил монаха за локоть и увлек за собой.
– Скажи, инок, – спросил Волохов.
– Не инок я, – возразил монах. – Иерей.
Волохов с недоверием посмотрел на юношу.
– Иерей…
Монах кивнул головой.
– Знаю, что годами не вышел для такого чина, однако владыка Никанор за усердие в чин положил.
– А прежний-то иерей где? – хитро поинтересовался Волохов.
– Сбежал годом ранее, – уклончиво ответил монах. – Сбег он, когда вся эта путаница с богослужебными книгами началась, так и сбег с рыбаками. Не хочу, дескать, с раскольниками кров и хлеб делить да в одном храме службы править.
Волохов согласно кивнул.
– Вот и патриарх наш, и государь того не хотят, потому и отправили нас порядок в божьем месте навести. А вы в слуг государевых давай из пушек палить. Разве богоугодно это? Государь, он же Богом на царство помазан, а вы такое неуважение проявили.
Волохов усадил молодого иерея у своего костра.
– Не знаю я, боярин. Не мое дело это. Мое дело – службы править.
– И много вас таких в монастыре, сомневающихся? – спросил Волохов.
– Братия в размышлениях. Вера одно велит, а единоначалие – другое.
– Да понял я, иерей. Понял. – Волохов ударил ладонями по коленям. – Значит, в обители Никанор воду мутит.
Услышав имя Никанора, иерей покачал головой.
– Как зовут тебя, иерей? – спросил Волохов.
– Филантий, – тихо ответил тот.
– Может и ты, Филантий, на нашу сторону перейдешь? Ну а чего тут думать да размышлять? Доложим о тебе Никону и государю, может, и займешь кафедру при монастыре.
– Предлагаешь мне иудой стать, боярин? – прямо спросил иерей.
– Ну почему сразу иудой?
– А какая тебе корысть оставаться здесь?
– Государь велел мне без Никанора в Москву не возвращаться.
Иерей, насупившись, молчал.
– Не я, дак другого воеводу пришлют, – продолжал откровенничать Волохов. – Не бывать Соловецкому монастырю при старой вере.
– За что такие невзгоды на обитель Божью? – всплакнул иерей.
– Закона мирского не чтите. Патриарха не слушаете, много чего еще. Да ты и сам все знаешь, иерей. – Волохов задрал глаза к небу и перекрестился троеперстием. – Помысли на досуге.
– А ежели не сумеете взять обитель? – осторожно предположил Филантий.
Волохов повернул голову в сторону обители. Над Спасо-Преображенским собором повисла тугая луна, обрамленная кровавым бархатом. Ветер приносил с Белого моря крики чаек и шум прибоя. Волохов поморщился.
– Ежели не возьмем, уйдем на зимовку на тот берег. Здесь не останемся.
Уголки губ иерея поднялись. Волохов заметил его довольную улыбку и грубо бросил в ответ:
– Перезимуем и обратно вернемся. Не радуйтесь раньше времени.
Иерей свесил голову.
– Да ты не печалься, святой отец, – рассмеялся Волохов. – Бог всем управит. Коли возьмем монастырь, мы в своей вере правы, а коли нет, значит, ваша правда.
Стрельцы тем временем вернулись от монастыря. Всех побитых воинов сложили у палатки Волохова.
В монастырской трапезной собрались иноки, послушники, трудники и мирские. Никто нынче не делил столы. Все расселись вперемешку, как Бог дал. По доскам деревянных столов забрякали такие же деревянные ложки. Ложки резали тут же, при монастыре, но не расписывали, памятуя об аскетизме монашеской жизни. Келарь и двое помощников с угрюмыми физиономиями расставляли на столах ужин.
Глиняные чашки доверху были наполнены ароматной гречневой кашей. С ужином келарь немного запоздал, потому каша была еще горячей, и из монашеских тарелок к сводам трапезной тянулся тонкий полупрозрачный дымок. Были на столах и рыба, и яблоки. Хлеба было немного. Север Руси никогда не был богат хлебом, больше рыба да овощи. Монахи с неохотой ковырялись деревянными ложками в тарелках с горячей кашей и искоса поглядывали на архимандрита.
В трапезной повисло горькое молчание. Жития святых читали в обеденный час. В ужин же полагалось, просто прочитав молитву, приступить к трапезе. Никанор знал, что братия ждет от него ободряющих слов и благословения. Стрельцов на Соловецкий остров прибыло много. Встали они лагерем основательно. Возможно, стоять до зимы будут. Первый-то штурм царский стряпчий Игнатий Волохов нахрапом повел. Думал боярин, испугаются монахи, сами ворота откроют. По-другому вышло.
Никанор встал. Братия и послушники тут же отодвинули тарелки в сторону. Архимандрит обвел взглядом трапезную, словно прощаясь с ней. Это не ускользнуло от цепких взглядов монахов, и братия испуганно вжалась в деревянные скамьи. Расписанные ликами святых массивные каменные своды давили на сердце Никанора.
– Спрашивали меня сегодня: далеко ли зайдешь в дерзости своей, архимандрит? Что скажу? Далеко ли, недалече ли – тому Христос судьей будет. Не царь и не патриарх.
Святые отцы – основатели обители, святой Савватий, святой Герман и святой Зосима, соглашались с ним и давали незримое благословение.
При упоминании святого Зосимы Никанор вспомнил про приблудного к монастырю разбойника Зосима. Разбойник разбойником, а какое имя славное носит. Не зря его разбойное ремесло в обитель привело. Хватит ему в келье прохлаждаться. Ежели Елеазар сумел привить ему частицу Божьего духа, так никуда она от него и не денется. Пускай обители в ратном подвиге послужит.
Никанор хитро улыбнулся. Братия, заметив улыбку архимандрита, повеселела.
– Алексий. – Никанор поманил пальцем одного из монахов. – После трапезной ступай в келью к Елеазару и покличь мне отрока Зосима.
Монах еле заметно кивнул.
– Ну а вы чего приуныли, чада мои? Чего же ложки на столы опустили?
Никанор подошел к каждому столу и перекрестил его.
– Ешьте больше. Набирайтесь сил. Один штурм мы отбили. Не один еще будет.
Никанор улыбнулся. Ежели ему удастся вселить в сердца насельников отвагу, значит, не бывать монастырю под патриаршей ересью.
– Надобно нам, братия, стены в монастыре осмотреть. Коли где хлипко, подлатать, пока эти нехристи назад не вернулись. Прости, Господи! – Никанор перекрестился и вышел из трапезной.
По пути архимандрит встретил келаря Азарию, которого он тут же увлек за собой на осмотр поврежденных выстрелами стрелецких пушкарей стен. На колокольне Троицкого собора отгремел колокол, и братия, к тому времени окончившая скудную трапезу, гурьбой высыпала к монастырским стенам.
