Czytaj książkę: «Я НЕ ВАША»
Глава 1
Ремень дорожной сумки привычно врезался в плечо, а вторую, поменьше, я перехватила поудобнее, стараясь унять мелкую дрожь в пальцах.
На трамвайной остановке было ветрено. Рельсы слабо гудели от приближающегося вагона, а я смотрела на собственное отражение в стекле павильона и в очередной раз ловила себя на мысли, которая преследовала меня сколько я себя помнила: я не такая, как все.
Это не было дешевым высокомерием. Скорее — странным, неотвязным ощущением, будто я наблюдаю за миром сквозь невидимую прозрачную перегородку. Всю жизнь мне необъяснимо везло там, где другие терпели крах. Я умудрялась выходить сухой из воды из самых нелепых переделок, а сны… Сны иногда снились настолько пугающе четкие и предупреждающие, что наутро реальность казалась всего лишь их бледной копией. Иногда я одергивала себя: «Прекрати, ты просто слишком много о себе думаешь. Ты обычная».
Но вот сегодня я была абсолютно земной, уязвимой и испуганной.
Я ехала на плановую госпитализацию. Завтра утром — операция по удалению желчного пузыря. Разум твердил: «Это рутина. Лапароскопия. Десятки тысяч людей проходят через это каждый день, риск минимален». Но холодный липкий страх под ложечкой все равно не отпускал.
Трамвай довез меня до конечной — плато Брабуа. Госпиталь возвышался надо мной серой массивной громадой, словно отдельный автономный город.
Раздвижные стеклянные двери первого этажа бесшумно разошлись, впуская меня в огромный, гулкий холл. Здесь пахло смесью крепкого больничного кофе из автоматов, дезинфицирующих средств и влажных осенних курток. Вокруг непрерывным потоком сновали люди: врачи в шуршащих халатах, санитары, везущие пустые каталки, растерянные родственники с бахилами в руках.
Найдя указатель, я подошла к лифтам. Металлические двери с глухим звоном закрылись, отрезая шум вестибюля, и кабина плавно потянула меня вверх — на седьмой этаж.
Наверху атмосфера сменилась: здесь было тихо, стерильно и по-деловому спокойно. На посту меня встретили с приветливой, успокаивающей улыбкой, словно ждали именно меня, и проводили в небольшую комнату ожидания.
Вскоре вошла медсестра — с мягким голосом и целой папкой бумаг. Мы не спеша заполнили все юридические бланки и согласия. Затем — привычные рутинные процедуры: липучка манжеты на предплечье, мерное накачивание воздуха, прохладный щелчок стетоскопа. — Давление отличное, — ободряюще кивнула она.
Острый укол иглы в вену, пара пробирок с темной кровью для лаборатории, быстро наклеенный пластырь. Все происходило так механически правильно и буднично, что страх начал понемногу отступать, уступая место тягучему ожиданию.
Просидев в тишине комнаты ожидания еще несколько минут, я услышала тихий стук в дверь: — Ваша палата готова, пойдемте.
Я подхватила сумки и пошла следом за медсестрой по длинному белому коридору.
Дверь за медсестрой мягко закрылась, и в палате воцарилась плотная, почти осязаемая тишина.
Я поставила сумки на пол и огляделась. Пространство было выверено до миллиметра: высокая регулируемая кровать с пультом на витом шнуре, ламинированная тумбочка на колесиках, консоль с медицинскими газами в стене и нейтральный свет потолочной лампы. Ничего лишнего. Всё предельно функционально и стерильно.
Первым делом я подошла к широкому окну. Седьмой этаж давал редкую перспективу: прямо внизу, как на ладони, лежал главный вход в Брабуа и трамвайное кольцо. Я видела, как очередной вагон плавно подкатил к платформе, распахнул светящиеся двери и выпустил маленькие, с высоты почти игрушечные фигурки людей. Они спешили, кутались в шарфы, торопились по своим обычным делам. Еще час назад я была одной из них на том же тротуаре, а теперь стояла здесь, отрезанная от их суеты толстым стеклопакетом. За платформой и полосой деревьев вдалеке мягко мерцали огни вечернего Нанси.
Я вернулась к вещам. Разложила на тумбочке телефон, зарядку, влажные салфетки и бутылку воды.
Затем был душ — обязательный больничный ритуал перед операцией. Красная пена специального антисептика с резким йодным запахом, скрипящая от чистоты кожа, жесткое белое полотенце. В этом было что-то ритуальное, словно я смывала с себя привычный внешний мир перед завтрашним днем.
Вернувшись в комнату, я переоделась, налила себе последний разрешенный стакан воды и посмотрела на часы на экране телефона.
До полуночи оставалось меньше часа — после этого строгий запрет: ни крошки, ни единого глотка.
Я набрала короткое сообщение близким, что со мной все в порядке и я уже устроилась, выключила верхний свет, оставив лишь приглушенное бра у изголовья, и забралась под хрустящее одеяло.
За окном окончательно стемнело. Трамваи стали ходить реже, их звонки снизу долетали глухим, приглушенным эхом.
. В палату зашли две медсестры: выдали инструкции и снова — уже не в первый раз — уточнили про депиляцию зоны бикини.
Внутри шевельнулся червячок сомнения: неужели я что-то упустила? Дома перед поездкой в госпиталь я чуть ли не до пояса обмазалась депиляционным кремом, перепроверяя всё по десять раз, чтобы там не осталось даже микроскопического волоска.
Они выдали мне флаконы со специальным антисептическим гелем и отправили в душ. Я сделала еще раз всё строго по правилам: намылилась, смыла, вытерлась казенным жестким полотенцем, надела больничную рубашку.
Потом началось тягучее ожидание. Я то мерила шагами палату, то садилась на кровать и тупо смотрела в экран телефона. Неожиданно накатила тяжелая, липкая сонливость. Меня буквально выключало: провалюсь в дрему на пять минут — очнусь, через пару минут снова проваливаюсь на десять, потом на пятнадцать... И так тянулось около двух часов.
Наконец дверь открылась. Вошел санитар и буднично сообщил, что пришло время ехать вниз.
Странно, но меня накрыло абсолютно неестественное спокойствие. Ни мандража, ни дрожи в пальцах, ни паники, которая мучила накануне. Внутри стоял полный, глухой штиль.
Меня переложили на кровать и повезли в предоперационный зал ожидания. Там уже стояло несколько коек с другими пациентами — мужчинами и женщинами, отрешенно глядящими в потолок.
В этом зале мне пришлось провести больше часа. Я снова и снова соскальзывала в странные, вязкие полусны. Мне снилось, будто я веду непрерывный разговор сама с собой: задаю сложные, непонятные вопросы и сама же из какой-то внутренней глубины четко и уверенно на них отвечаю.
Периодически в зал заходили хирургические команды по два-три человека в синих костюмах и увозили койки. Тех пациентов, кто чувствовал себя крепче, вели пешком.
Вскоре подошли и к моей кровати: — Анна? Сможете дойти сами? — Да, вполне, — ответила я.
Я спустила ноги на прохладный пол и пошла следом за медиками.
Мы вышли в огромное операционное крыло. Его масштабы просто ошеломляли: бесконечный, залитый холодным светом лабиринт из блоков, шлюзов, мониторов и герметичных дверей. Настоящий автономный подземный город, где всё подчинялось собственным законам.
Меня подвели к одной из дверей, створки разошлись, и мы вошли внутрь.
Посередине операционного блока, прямо под массивными выключенными софитами бестеневых ламп, стоял высокий, узкий операционный стол...
Меня завели в блок и сразу начали сверку: фамилия, имя, точная дата рождения и знаю ли я, какую именно операцию и на каком органе мне должны провести. За последние сутки эти вопросы мне задавали раз десять, не меньше. Больничный протокол работал как часы: исключить любую ошибку, не перепутать человека и орган.
Анестезиолог задерживался на пару минут, о чем меня сразу предупредили. Но внутри по-прежнему стоял абсолютно ровный, стеклянный штиль.
Я легла на узкий стол. Медсестры принялись за привычные манипуляции: установили катетер, пустили прозрачную струйку первой капельницы, прикрепили датчики к пальцу и груди, подключив меня к шуршащим аппаратам.
Вскоре вошел анестезиолог — спокойный, собранный мужчина. Он представился, коротко объяснил, что сейчас поможет мне уснуть, и пододвинул маску.
Ее плотно прижали к моему лицу: — Дышите глубоко и спокойно.
Я сделала один вдох, второй, третий...
Меня не просто выключило — меня с ощутимой силой втянуло куда-то в глубину.
Внезапно вокруг открылось абсолютно светлое, залитое ровным сиянием пространство. И в этом пространстве я увидела саму себя со стороны. Я стояла напротив своего же отражения и вела непрерывный разговор. Я задавала вопросы, и из уст своего двойника получала совершенно невероятные, глубокие, нечеловечески точные ответы на вещи, о которых никогда не знала в обычной жизни.
А затем мой двойник растворился.
Вместо него прямо передо мной проступили два силуэта — один густой, сотканный из темной тени, второй ослепительно светлый.
Темный силуэт шагнул вперед и глухо, с насмешливым интересом спросил: — Ты веришь во тьму? — Нет, — спокойно ответила я.
Тогда вперед подался светлый силуэт: — Ты веришь во Всевышнего? В Бога? Я лишь слегка пожала плечами: — В Бога я не верю.
Они замерли. В пространстве повисла тяжелая немая пауза, после которой один из них глухо бросил другому: — Она не определена. Значит, мы не можем ее забрать. Она не принадлежит ни вам, ни нам.
В то же мгновение меня словно толкнуло изнутри.
Глаза открылись. Надо мной стояла медсестра, сосредоточенно нажимавшая кнопки на пищащем кардиомониторе. Заметив мой взгляд, она мягко наклонилась: — Всё хорошо? Как вы себя чувствуете? Я лишь слабо качнула головой: да, всё нормально.
Первым делом я приподняла край простыни и заглянула под нее. На вздутом от медицинского газа животе белели всего четыре аккуратных лейкопластыря. Больше ничего.
Я огляделась по сторонам. Это был огромный послеоперационный зал пробуждения: длинные ряды коек, на которых лежали другие пациенты, еще не вышедшие из глубокого наркоза.
Минут через пятнадцать, когда приборы подтвердили стабильность, мою кровать повезли к лифтам и вернули на седьмой этаж.
Едва оказавшись в своей палате, я снова провалилась в тот же странный, вязкий сон. И в этом сне я опять вела бесконечный диалог с самой собой.
Позже приходили дежурный врач и медсестра: меня осмотрели, подключили свежие капельницы, проверили повязки. А внутри меня стояло такое мертвое, железобетонное спокойствие, что мне становилось не по себе от самой себя: почему мне совершенно не страшно? Почему мне так все равно?
Так прошла вся ночь. Границы стерлись: я то просыпалась на несколько минут, то снова уходила в дрему, теряя понимание, где сон, а где явь. Сны были до пугающего осязаемыми. Мне снилось, будто в палату заходит медсестра, садится рядом, и мы долго, свободно беседуем.
И только окончательно проснувшись, я поняла всю странность этого видения: в жизни она говорила исключительно по-французски, а в моем сне мы говорили без единого языкового барьера, словно понимали мысли друг друга напрямую.
Около восьми утра в коридоре послышались уверенные шаги. Вошел хирург в сопровождении дневной медсестры:
— Доброе утро, Анна. Как прошла ночь?
— Терпимо. Тянет только, — голос после трубки звучал глуховато.
— Это нормально, газ после лапароскопии еще выходит, мышцы реагируют. Давайте глянем проколы.
Медсестра аккуратно приподняла край рубашки. Доктор прощупал живот вокруг четырех повязок.
— Отлично. Живот мягкий, воспаления нет, швы сухие. Дренаж не понадобился, кровопотери не было. Если к полудню подниметесь, попьете воды и не будет тошноты — выпишем вас сегодня. Дома восстанавливаться всегда легче.
Медсестра сменила наклейки, извлекла катетер из вены и протянула папку с выпиской:
— Берегите себя, Анна. Тяжести не поднимать, резких движений не делать. Через десять дней покажитесь своему терапевту.
Я медленно переоделась в свои вещи, взяла сумку и вышла в коридор. Лифт спустил меня на первый этаж, и я вышла наружу.
Прохладный осенний ветер сразу ударил в лицо. Я дошла до платформы и села на металлическую скамейку под навесом.
И тут свет на остановке странно мигнул.
Не как от перепада напряжения в сети, а словно на долю секунды весь спектр разделился: слева пространство мазнуло тяжелой, пепельной серостью, а справа — резким, слепящим белым бликом.
Я подняла голову.
На противоположной стороне путей, за стеклом павильона, стоял человек в темном длинном пальто. Лица было не разобрать, но он не смотрел ни на табло, ни на дорогу. Он смотрел прямо на меня.
И одновременно с этим, метрах в десяти правее, возле входа в госпиталь, замер другой силуэт — в светлой куртке, неподвижный среди снующей толпы.
Оба они не двигались. Люди огибали их, но никто не задевал их плечом, будто оставляя вокруг них пустое пространство.
По рельсам прошла вибрация, трамвай загородил обзор, и я поспешила зайти внутрь.
Дома я оказалась совершенно без сил. Поднявшись к себе, бросила сумку у порога и на негнущихся ногах дошла до дивана.
Но уснуть не получалось. В голове с пугающей четкостью стояли те двое. Тот, что во тьме. И тот, что в сиянии.
Я дотянулась до ноутбука, открыла браузер и полезла на эзотерические форумы, пытаясь найти хоть какое-то объяснение сущностям, свидетелем которых стала.
И тут строчки на экране дрогнули.
В комнате резко похолодало. Текст в открытой вкладке начал стираться сам по себе, буква за буквой. А затем на пустом белом поле, символ за символом, в реальном времени начал печататься новый текст:
«Если ты называешь это энергией, Анна, правила не перестают работать».
Дыхание перехватило. Строка опустилась ниже:
«Ты сказала "нет" обоим. Но пустых мест у нас не бывает. Мы вернемся за ответом».
Ноутбук издал короткий хриплый писк и мгновенно погас, превратившись в черное зеркало.
— Что за хрень?! — вырвалось у меня вслух.
От резкого движения шов на животе обожгло болью.
— Меньше надо по помойкам лазить, — зло пробормотала я сама себе, пытаясь зацепиться за логику о вирусах. — Начиталась всякой мути на свежую голову...
Я пошла по квартире, щелкая выключателями. Включила верхний свет в зале, коридоре, зашла на кухню и налила стакан воды.
И в эту секунду свет с сухим щелчком погас во всей квартире. Наступил чернильный мрак.
А следом тишину разорвал резкий звонок домофона.
З-з-з-ы-ы-нь.
Чашка выскользнула из пальцев и разбилась о плитку. На часах микроволновки светилось: 23:48.
Я вышла в прихожую, посмотрела в глазок. Площадка была пуста, но прямо на моем коврике лежали две вещи: обугленная, исходящая дымом ветка и свежий белый цветок.
Динамик домофона тихо зашипел. Открывать дверь я не собиралась ни при каких обстоятельствах. Я осторожно сняла трубку:
— Кто там?
В ответ из динамика раздались два голоса.
Сначала с треском углей — насмешливый, низкий:
— Ошиблась адресом, когда говорила, что не наша? Тебе же всегда нравилось заглядывать за край, Анна...
И следом — чистый, ледяной хрусталь:
— Ты носишь чужую метку. Баланс нарушен. Не делай выбор вслепую.
Трубка в руке раскалилась, я с визгом выронила ее, и в этот же миг свет в квартире вспыхнул снова. Звуки стихли.
Не выключая ни одной лампы — выжигая электричеством каждый темный угол, которого я так панически боялась с самого детства, — я забралась на кровать прямо в одежде.
Прижав колени к груди и держась за ноющий бок, я вжалась в угол спальни, не сводя глаз с ярко освещенного дверного проема.
Сидеть вот так, сжавшись в углу и гипнотизируя взглядом дверной проем, было глупо. Страх страхом, но внутри меня постепенно закипала злость. Я не из тех, кто забивается под плинтус и ждет, пока его сожрут. Если какая-то дрянь решила устроить цирк в моем собственном доме, мне нужны были факты, а не паника.
Я откинула тяжелое одеяло. Боль в проколах на животе тут же напомнила о себе тупой, ноющей пульсацией, но я заставила себя встать на ноги. Подошла к столу, забрала остывший ноутбук, принесла его обратно на кровать, села, упершись спиной в изголовье, и открыла крышку.
Палец нажал кнопку питания. Экран моргнул, привычно засветился логотипом системы и загрузил рабочий стол. Никаких черных окон, никаких рваных букв. Обычный компьютер.
Я снова открыла браузер. Но теперь я искала целенаправленно, отметая весь религиозный бред про грехи, покаяние и козни дьявола.
Первым делом я вбила то, что мучило меня с самого пробуждения: «Диалог с самим собой под наркозом в трансе» «Разговор с собственным двойником тонкий план» «Состояние глубокого расщепления сознания проводники»
Страницы замелькали перед глазами. Я вчитывалась в статьи по трансовым состояниям, шаманизму и глубокому погружению в подсознание. И чем больше я читала, тем четче складывался пазл.
То, что произошло в зале ожидания и в операционной, не было бредом. Это был глубочайший транс — состояние, в которое обычные практики пытаются войти годами с помощью медитаций или дыхания. Наркоз просто выбил из-под меня физическое тело, а сознание не уснуло.
Тот «двойник», с которым я говорила, не был галлюцинацией. Это было мое Высшее «Я» — чистая, не замутненная человеческими страхами память души. А ответы, которые я сама себе давала с такой нечеловеческой уверенностью... это работали Проводники. Невидимые силы, которые держат человека на нейтральной полосе, провели меня через этот коридор, чтобы я сама себя протестировала перед встречей.
Затем я перешла к главному: «Сущности светлого и темного спектра астрал» «Две противоборствующие силы на границе перехода эзотерика» «Сущности высшего порядка отказ от выбора»
Эзотерические трактаты давали жесткую, сухую раскладку без церковных соплей.
Никакого «доброго Бога» и «злого Сатаны» в человеческом понимании там не существовало. Это были две мощнейшие, древние разумные структуры — две полярные сущности высшего порядка.
Светлая сущность — это эгрегор абсолютного порядка, контроля, растворения личности в общем потоке и подчинения строгой иерархии. Для него человек — это батарейка, которая должна безропотно отдавать свой ресурс через поклонение. Темная сущность — это эгрегор разрушения, первобытных страстей, эгоизма и хаоса. Он забирает силу через страх, слабости и боль.
Они тысячелетиями делили между собой души, как территорию на карте. Каждый человек добровольно или бессознательно отдавал себя одной из сторон.
Но когда на их перекресток попала я — человек, который не питает страхом тьму и не отдает волю свету, который живет по своей совести и не нуждается в их поводырях, — система дала сбой. Для этих сущностей я была аномалией. «Ничья».
Они не могли просто так забрать то, что им не отдали добровольно. И теперь, когда я сорвала их привычный сценарий, они не собирались оставлять меня в покое. Для обеих сущностей я стала целью.
Я захлопнула крышку ноутбука. На этот раз руки не дрожали.
В комнате было светло и тихо, но теперь я точно знала: это не галлюцинация, не психоз и не вирус на форуме.
Я положила локти на колени и зарылась пальцами в волосы.
«Нужно от них избавиться. Но как?»
Они точно не отстанут. Я видела их взгляды там, в пустоте, и слышала их голоса в домофонной трубке. Для них это дело принципа. Я сломала их вековой порядок, не отдав себя ни одной стороне, и теперь они будут давить, пока я не сломаюсь или не сделаю выбор.
Первой мыслью было найти кого-то живого, кто в этом разбирается. Поговорить. Спросить совета у того, кто уже сталкивался с сущностями такого уровня.
Но кого?
Я скривилась от одной только мысли. Современный «рынок» эзотерики вызывал у меня рвотный рефлекс. Кругом одни шарлатаны и клоуны. Сидят в ТикТоке и Инстаграме расфуфыренные девицы с накладными ресницами и на полном серьезе вещают на миллионную аудиторию: «Девочки, если у вас блок энергии, просто выходите утром в поле, раскиньте руки и орите в небо: "За все спасибо, Вселенная!"».
Мусор. Дешевая показуха для идиотов. Ни один настоящий эзотерик, знающий цену слову и законам тонкого мира, никогда в жизни не выдаст подобной чуши. Настоящая работа с энергиями — это жесткая внутренняя дисциплина, техника безопасности и знание законов мироздания, а не крики в форточку с картой желаний под подушкой.
Про «потомственных ведьм» в десятом поколении и деревенских бабок с выкатыванием яиц даже думать было тошно. Бабки в платочках, обвешанные иконами, которые за пару тысяч рублей якобы снимают порчу сырым яйцом, а сами не видят дальше своего забора. Все эти «гуру», открывшие третий глаз за двухнедельный онлайн-курс и гребущие деньги за шаблонные расклады — они бы при первой же встрече с этими двумя сущностями поседели от ужаса и побежали жаловаться в полицию.
Мне не нужны были посредники и клоуны из соцсетей.
Мне нужны были первоисточники. Старые книги, закрытые архивы, древние тексты — то, что писалось веками назад реальными практиками, а не блогерами ради лайков и донатов. Мне нужны были трактаты по защитным контурам, законам неприкосновенности воли и разрыву ментальных привязок.
Если я хочу от них закрыться, мне придется копать самой. Глубже, чем когда-либо.
Я снова пододвинула к себе ноутбук, но на этот раз напрочь закрыла все социальные сети и популярные поисковики. Я полезла в оцифрованные архивы старинных библиотек и закрытые хранилища редких сканов.
Если эти двое считают себя древней силой, значит, и ответы против них нужно искать там, где время измеряется не годами, а эпохами.
Оставаться в четырех стенах больше не было сил.
Каждая минута в этой залитой электрическим светом квартире превращалась в изощренную пытку. Они не являлись передо мной во плоти — никаких рогатых силуэтов или ангелов с крыльями посреди коридора не стояло. Но их присутствие ввинчивалось прямо в кости, в каждую клеточку тела.
Они давили невидимо, методично проверяя мою психику на прочность.
Стоило мне на секунду отвлечься, как воздух вокруг сгущался. Слева, из темного угла спальни, накатывала удушливая, тяжелая волна — словно кто-то невидимый стоял в полушаге за спиной, наклонившись к самому затылку, и обдавал кожу запахом озона и серы. Волосы на руках вставали дыбом, сердце сбивалось с ритма, инстинкты орали: «Беги!».
Но стоило мне резко обернуться вправо — там пространство встречало другим кошмаром: слепящей, ледяной стерильностью. Воздух становился настолько плотным и морозным, что каждый вдох отдавался жгучей болью в легких. Казалось, за мной наблюдает безжалостный рентгеновский луч, высвечивающий каждую мысль, готовый раздавить за малейшую слабость.
Они играли со мной в кошки-мышки. Один давил страхом, второй — виной и холодом. Они хотели, чтобы я сорвалась, взмолилась о пощаде или сделала шаг навстречу кому-то из них.
— Хрен вам, — сквозь зубы процедила я, с силой сжимая кулаки, пока ногти не впились в ладони.
Я не собиралась сидеть мишенью в собственной спальне. Сидеть в интернете и ждать, пока на экране снова начнут печататься чужие угрозы, было бесполезно. Цифровой мир был для них открытой дверью.
Нужны были реальные, пыльные, материальные страницы.
Франция хранила в себе пласты истории, до которых никакому интернету не добраться. Старинные ордена, средневековые алхимики, закрытые ложи, сожженные гримуары и библиотеки, помнившие инквизицию и чумные годы. Здесь, в Лотарингии, земля была буквально пропитана древними текстами.
Я заставила себя подняться. Тело ныло после операции, проколы на животе пульсировали тупой болью, но адреналин заглушал всё.
Я натянула плотный свитер, свободное шерстяное пальто, аккуратно завязала шарф, чтобы спрятать бьющийся в лихорадке пульс на шее, и взяла сумку.
Выходя из квартиры, я даже не взглянула на коврик перед дверью. Были там ветка с цветком или исчезли — плевать. Я закрыла замок на два оборота, спустилась по лестнице и толкнула тяжелую дверь подъезда.
Снаружи ударил сырой осенний воздух Нанси. Серые каменные фасады старого города, мокрая брусчатка, тусклое утреннее солнце, с трудом пробивающееся сквозь тучи.
Моя цель была ясна: мне нужна была не обычная публичная библиотека, а старый архив — туда, где хранились редкие манускрипты, дореволюционные издания и непереведенные латинские тексты.
Я шагнула на мостовую, чувствуя, как невидимое давление двух сил следует за мной по пятам, растягиваясь длинными тенями по мокрому асфальту.
Я решила начать с самого масштабного и закрытого места — Департаментского архива Мёрт и Мозель (Archives départementales de Meurthe-et-Moselle), расположенного на улице Кансьель.
Дорога далась тяжело: каждый шаг отдавался глухой болью в животе, а в воздухе за моей спиной не переставали сменять друг друга удушливая гарь и ледяной сквозняк. Они шли за мной. Незримо, на расстоянии вытянутой руки, натягивая нервы до предела.
В современном стеклянно-бетонном здании архива царила стерильная тишина. Я оформила временный читательский билет, сдала пальто в ячейку и поднялась в читальный зал. За столами сидели пара пожилых исследователей и студент, копавшийся в микрофильмах.
Я запросила описи по религиозным делам герцогства Лотарингского XVI–XVII веков — эпохи знаменитого судьи Николя де Реми, отправившего на костер сотни людей.
Среди сотен протоколов допросов и конфискованных дневников я искала не типичные признания запуганных крестьян. Меня интересовали аномалии. И через два часа в одном из отчетов инквизиторского трибунала за 1589 год я наткнулась на странное дело травницы из предместья Сен-Николя.
В протоколе писарь с ужасом зафиксировал:
«...Обвиняемая не признала власть Сатаны даже под тисками, но и святое распятие оттолкнула, плюнув под ноги канонику. Она утверждала, что стоит на Пути Пустоты (Via Vacua), где нет власти ни престолов, ни бездны. В ее доме изъят символ круга, рассеченного двумя незамкнутыми полумесяцами...»
Женщину сожгли, но приписка на полях латынью гласила: «Душа не отдала свидетельства ни Богу, ни Зверю. Знаки запечатаны в книгохранилище герцога».
За разгадкой этих знаков я отправилась в самое сердце старого города — в Библиотеку Станисласа (Bibliothèque Stanislas) на улице Станислас.
Здесь время застыло. Высокие дубовые шкафы XVIII века, скрипучие половицы, золоченые корешки и тяжелый запах вековой пыли и кожи. В зале наследия (Salle patrimoniale) под строгим взглядом хранительницы я получила доступ к редким трактатам эпохи Ренессанса.
В полумраке библиотеки преследование ощущалось особенно жутко: страницы соседних книг на стеллажах сами собой едва слышно шуршали, а лампа на моем столе то тускнела до багрового фитилька, то вспыхивала ослепительной белизной. Я сжала зубы и листала фолианты.
В трактате неизвестного алхимика лотарингского двора «De Animis Neutris» («О нейтральных душах», 1642 г.) я нашла то, что искала.
Там черным по белому описывался феномен «Третьей природы»:
Души, не вошедшие в договор ни с одной иерархией, алхимики называли «Animæ Indomitæ» — Неприрученные.
Свет и Тьма в трактате именовались не добром и злом, а «Двумя Жерновами». Их задача — перетирать человеческую волю в питательную энергию для своих эгрегоров. Если душа отвергает оба клина, она становится для них «слепым пятном» и одновременно величайшей угрозой: ее нельзя подчинить обычным законом воздаяния.
Но главное — там было описано, как они охотятся. Они не могут убить тело напрямую — им нужно, чтобы человек добровольно испугался или добровольно попросил спасения. Все их знаки, звонки и морок — провокация, чтобы сломать защиту нейтралитета.
Оставался последний вопрос: как разорвать их канал слежения прямо сейчас?
За этим я поехала в Городской архив Нанси (Archives municipales de Nancy) на улице Анри Базен. Там хранились личные записи и карты старых закрытых обществ города, включая чертежи тайных помещений средневековых госпиталей.
Перебирая пожелтевшие чертежи старых лечебниц ордена Святого Иоанна, я нашла рукописную записку врача-оккультиста XVIII века. В ней была простая, жесткая инструкция по установке ментального щита:
Полный эмоциональный вакуум. Нельзя испытывать ни страха перед тьмой (это их пища), ни надежды на помощь света (это их крючок).
Зеркальный контур. Создание границы на перекрестке четырех элементов (металл, соль, пепел и проточная вода), замыкающей пространство от внешних проекций.
Отказ от диалога. Любое слово, мысль или ответ в их сторону укрепляет мост. Молчание и осознание своей независимости — выжигает их присутствие, как кислота.
Я захлопнула папку с чертежами. В читальном зале архива резко похолодало, но я больше не оглядывалась.
Я вышла из Городского архива, когда на Нанси уже опустились густые, влажные сумерки. Воздух пропитался холодной моросью, размывающей желтый свет фонарей.
Домой я возвращалась с кристально ясной головой. Больше никаких панических метаний и включенного везде света. Я знала их слабость. Им нужны были мои эмоции: мой страх, моя ярость или моя мольба о помощи. Без них они не могли дотянуться до моего рассудка.
В супермаркете возле дома я купила три пачки крупной морской соли и бутылку негазированной воды. Поднявшись на свой этаж, я даже не замедлила шаг перед ковриком. Я провернула ключ, зашла в темную прихожую и закрыла замок.
Свет я включать не стала.
Квартира встретила меня густой, давящей тишиной, которая буквально звенела от присутствия чужого напряжения. Но теперь это меня не пугало. Я действовала механически, как хирург в операционной.
Сняв пальто, я прошла на кухню. Взяла глубокую металлическую миску, высыпала туда соль, налила воду и бросила щепотку пепла от сожженной на плите бумажной салфетки. Металл, соль, вода и пепел — якоря материального мира.
С миской в руках я медленно обошла квартиру. Я не читала молитв, не сыпала заговорами из интернета и не ставила свечей. Вся эта театральщина — лишь корм для эгрегоров. Я просто проводила мокрой от соленой воды рукой по косякам окон и дверей, устанавливая глухую, слепую ментальную стену.
Моя территория. Моя воля. Входа нет.
Я не произнесла этого вслух — я выстроила это намерение внутри себя, выжигая из головы любую эмоцию. Полный, мертвый штиль.
И они поняли, что я делаю. Система взбесилась.
Едва я дошла до спальни, начался штурм.
Справа, со стороны окна, ударил ослепительный, вибрирующий белый свет, от которого заболели глаза даже в темноте. Оконное стекло задрожало мелкой, дребезжащей дробью. В голове зазвенел хрустальный, повелительный голос, срывающийся на жесткую угрозу: «Ты закрываешь глаза перед бездной! Твое гордое невежество погубит тебя! Прими защиту, пока тьма не сожрала твой разум!»
Я молча провела влажными пальцами по раме окна, замыкая контур. Свет мигнул и погас, оставив после себя запах жженого озона.
Слева, от дверного проема, накатила удушливая волна. Воздух стал плотным, как мазут. В нос ударил тошнотворный запах гнили и горящей проводки. Тяжелый, низкий смех растекся прямо по позвоночнику: «Кому ты ставишь стены, Анна? От себя не закроешься. Твое тело уже гниет изнутри после наркоза. Ты останешься одна в этой клетке... и сойдешь с ума».
