Судьба-волшебница

Tekst
55
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Судьба-волшебница
Судьба-волшебница
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 33,73  26,98 
Судьба-волшебница
Audio
Судьба-волшебница
Audiobook
Czyta Елена Дельвер
19,37 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

– А он согласится? – подумав немного, спросила я.

– Конечно. Куда ему деться? Миллион семьсот лучше, чем ничего. И никаких заморочек с налоговой.

– Вы это уже обсуждали?

– В общих чертах…

Иркина уклончивость не очень-то мне понравилась.

– Отлично. И в чем тогда проблема?

– Нет никаких проблем, – удивилась она.

– А я тебе зачем понадобилась?

– Ты отвезешь деньги, – сказала она и улыбнулась.

– Куда отвезу?

– Не куда, а кому. Папику моему. Кудрявцеву Виктору Васильевичу.

– Почему я?

– Потому что Горе никак нельзя. Витя его не жалует. И запросто может ментам стукануть. На обратной дороге и повяжут. Я с ним встречаться не хочу, из-за того что духом слаба. Начнет в ногах валяться и назад звать, не выдержу, расплачусь и отдамся. А я Горе обещала создать ячейку общества. Ему сейчас жить негде, а у меня все-таки квартира. И вообще, мы нравимся друг другу. С миллионами в сумке кого попало не пошлешь. Только тебя.

– Почему бы не перевести деньги на его счет?

– Со счетами сейчас проблемы. После того как я один обчистила, Витя стал очень подозрительным. Глубоко законспирировался. А как эти деньги проведешь, если не темнить и воспользоваться официальным счетом? Наличка надежнее.

– Допустим. И куда я должна отвезти деньги, в его офис?

– Ты что, боишься? – вдруг спросила Ирка. – По-твоему, я стала бы подставлять подругу?

– Надеюсь, что нет.

– Надеешься?

– Хорошо, нет. Но мне очень не понравились типы в твоей квартире. Ты так и не объяснила, кто это.

– Понятия не имею. Кто-нибудь из Валеркиных парней. Валера – начальник службы безопасности. Зануда-очкарик. Кстати, вполне приличный парень. Подкатывал ко мне с любовью. В смысле приглашал поужинать как-нибудь. Но когда узнал, что я с Витей шуры-муры завела, стал рожу воротить. Демонстрировал недовольство моим разнузданным поведением. Он, как и ты, считает, что с чужими мужиками спать нехорошо.

– Рада, что обрела единомышленника. Что ж, надеюсь, ты не забыла рассказать мне все самое существенное и мой вояж к твоему Вите закончится благополучно.

– Об этом можешь не беспокоиться. Если б я считала, что это хоть немного опасно, никогда бы не обратилась к тебе. Друзей надо беречь. А у меня их всего-то двое. Ты да Горе.

– Дохлого ты другом не считаешь? – слегка удивилась я. Если у меня был повод на него злиться, то у Ирки он вроде бы отсутствовал. Или я чего-то не знаю.

– Дохлого? – переспросила она. – Арни шага не сделает без своего говнюка-брата, прошу прощения. А Гера нас не жалует. Считает, времена изменились и мы теперь для Дохлого неподходящая компания.

– Неподходящая компания? – переспросила я. – Это из-за проблем Горы с полицией?

– И из-за этого тоже. Гера у нас бизнесмен, как тебе известно. Неплохие бабки заколачивает. Но мальчику из низов нелегко подняться. Приходится приспосабливаться к обстановке.

– А поконкретней?

– Взять хоть свадьбу Дохлого. Невесту ему брат сыскал. Дочка его партнера по бизнесу. У Геры есть идеи, у папаши бабосы. Обстряпают дельце по-семейному. Это мне Витюша поведал, я-то поначалу думала, наш Арни покончил со своей навязчивой идеей, влюбился и решил продолжить свой род. Порадовалась за чувака, душа-то родная. Оказалось, все упирается в голимый расчет и те же бабосы. Наш Арни женится, потому что брат так решил. Хотя теперь, когда ты приехала… очень может быть, Геру ожидает неприятный сюрприз.

– Никаких сюрпризов, – отмахнулась я. – С риелтором я встретилась, отвезу деньги твоему Вите и сразу отчалю. Отпуск не резиновый, я на море хочу.

– На море все хотят, – подал голос все это время молчавший Гора.

– Ничего не имею против вашей компании.

– А что? – оживилась Ирка. – Махнем, в самом деле, куда-нибудь втроем?

– Когда деньги везти? – вернулась я к насущному.

– Завтра. Надеюсь, что завтра. Позвоню Витюше, обо всем договорюсь. Слушай, а чего ты о себе не рассказываешь? Как дела на личном фронте?

– Без перемен.

– Это в смысле никого нет? – спросил Гора с сомнением.

– Это в смысле мужиков – завались, – ответила Ирка.

– Вариант Горы ближе к действительности, – внесла я ясность. – На отсутствие внимания не жалуюсь, но серьезных отношений не завожу.

– Из-за этого стервеца? – нахмурилась подруга.

– Стервец здесь ни при чем. Учеба, работа – времени нет. – Я посмотрела на Ирку, перевела взгляд на Гору. Последнее дело врать друзьям. – Боюсь влюбиться. Без этого как-то спокойнее.

– Башку бы оторвать твоему Гере и его братцу в придачу, – в сердцах заметила Ирка.

– Никому ничего отрывать не надо. Кстати, а почему Гера женит Дохлого? Мог бы сам на богатой невесте жениться.

– Бережет себя. Видно, недостаточно богата. Он парень целеустремленный и, безусловно, достигнет больших высот.

– Он спит со стриптизершей, – хмыкнул Гора. – Клуб «От заката до рассвета». Она там вампиршу изображает. Зовут Жози, то есть на самом деле Женька Демидова. Она художественной гимнастикой занималась, училась вместе с Танькой Быковой. Помните ее?

– Нет, – отрезала Ирка. – Чего ты лезешь со своими стриптизершами?

– Почему с моими? На фиг они мне нужны?

– Вот уж не знаю. Но лучше молчи.

– Мне совершенно все равно, с кем спит Гера, – сказала я, решив, что к Егору Ирка зря прицепилась.

– Да? Ну и ладненько. А чего сидим на сухую? За дружбу, безголовики.

Дружеское застолье длилось часа три, на столе появилась еще бутылка, а я засобиралась домой, решив, что, если так пойдет дальше, на своих двоих мне отсюда не выбраться. Выпивка не была в числе моих любимых забав, итогом всегда становились головная боль и малоприятные воспоминания.

В общем, я простилась с друзьями и направилась к остановке автобуса. Гора вызвался меня отвезти, но я этому, по понятным причинам, воспротивилась. Тогда он предложил проводить меня до остановки, что тоже радости не прибавило, учитывая его заморочки с ментами.

В результате, мы простились возле ворот, договорившись вечером созвониться. Автобуса дожидаться я не стала, остановила проезжавшее мимо такси, а в трех кварталах от своего дома вдруг вспомнила про конспирацию. Мне возвращаться партизанской тропой или обойдется? Жаль, забыла спросить об этом у Ирки. Можно, конечно, позвонить… Я покосилась на водителя. Пожалуй, не стоит.

– Остановите здесь, – попросила я, дворами прошла к дому, юркнула в кусты акации и полезла в подвальное окно. Если меня кто-то застукает за этим делом, решат, что я спятила. И правильно. Нормальные люди живут нормальной жизнью, а не в шпионов играют.

Однако на чердак я все-таки поднялась, а потом благополучно спустилась к своей квартире. Прошлась по комнатам и загрустила. Никаких дел на горизонте не маячит, и занять себя по большому счету нечем. Можно по городу прогуляться, теперь ничего не мешает покинуть дом через подъезд, не боясь слежки. Небо, как назло, опять заволокло тучами, того гляди пойдет дождь. Лучше на диван с хорошей книжечкой. Или к Стасе заглянуть.

Стася, легка на помине, объявилась сама. Я устроилась на диване и успела прочитать пару страниц, когда она возникла на пороге.

– Чего там Чума опять мутит? – вместо приветствия спросила старушка.

– Ваш лексикон заметно обогатился, – засмеялась я.

– С кем поведешься… Зоська, из всей компании только ты с головой дружишь. Вы уже не дети, вот и держись от Чумы подальше, поняла?

– Что за странный настрой у вас сегодня?

– Никакой не странный. За тебя боюсь, и это вполне естественно, учитывая, что ты моя единственная наследница.

– Вам не о чем беспокоиться, – пожала я плечами.

– Да? А чего тогда чердаком ходишь? – Я фыркнула и отвернулась. А она продолжила: – Думали, такие умные и никто не знает?

– В глазок подглядывали?

– Не подглядывала. Ждут тебя. Часа полтора, не меньше. Мимо ты пройти незамеченной не могла, выходит, через чердак. А с какой стати, если все нормально?

– Логичное заключение, – кивнула я и направилась к окну. – А кто ждет? – Вопрос, собственно, риторический. Я была уверена: вчерашние ребята очкарика. И нужна им, разумеется, Ирка.

Чуть сдвинув занавески, я осторожно выглянула в окно. Рядом с подъездом стоял черный «БМВ». Что ж, люди не бедные. И тут Стася смогла удивить.

– Этот твой… Герман. Должно быть, Дохлый сказал, что ты приехала. Почему бы им не оставить тебя в покое?

– В самом деле, – согласилась я. – С другой стороны, сидит человек в машине, никому не мешает. И пусть.

– Явился злой как черт, – продолжила Стася. – Сначала к тебе в дверь барабанил, потом ко мне наведался. Спрашивает: «Сонька у тебя?» Сонька… кому Сонька, а кому Софья Сергеевна.

– Не перебарщивайте. Сонька тоже сгодится.

– Сгодится… Нечего ему здесь делать. Профукал свое счастье, своими руками по ветру пустил.

– Вам нужно стихи писать.

– А тебе надо держаться от бывших дружков подальше. Не доведут до добра. Выйдешь к нему?

– Сколько, вы говорите, он там сидит?

– Часа полтора.

– Ну, пусть еще немного потерпит, а я о жизни подумаю.

Получается, что встречи нам все-таки не избежать. Стася ушла, а я, устроившись на диване, неспешно, словно разматывая присохшие к ране бинты, начала перебирать в уме воспоминания, от которых пыталась избавиться, покинув этот город.

Итак, у Дохлого был старший брат, и это делало Арни в нашей компании особенным. Германа боялась вся округа, он охотно лез в драку по любому поводу, демонстрируя всем и каждому, что способен за себя постоять. Гера был старше нас на семь лет, и Дохлый относился к нему скорее как к отцу, мы в каком-то смысле тоже. Безусловный авторитет, объект безудержного поклонения и, конечно, зависти. У нас-то такого счастья не имелось, и решать свои проблемы приходилось самим. А проблемы, конечно, были. Сейчас они кажутся смехотворными, а тогда всерьез отравляли жизнь. Надо отдать Гере должное, он всех четверых взял под свое покровительство, став для неокрепших детских душ кем-то вроде супермена. В семь лет я в него влюбилась и не замедлила поделиться новостью с Иркой, вызвав у подруги сначала недоумение, а потом острейшее любопытство. Как это: влюбиться? Пришлось объяснять. В последующие несколько месяцев мы только об этом и говорили. У нас впервые появились секреты от Дохлого и Горы, и это здорово злило обоих. Потом Иркино любопытство пошло на спад, а моя любовь, напротив, с каждым годом крепла. Само собой, Герман на меня внимания не обращал, то есть ничем не выделял из компании и даже не догадывался, какую бурю чувств вызывает одним своим появлением.

 

А потом настал день, когда мы почувствовали перемены. Из детей мы превратились в подростков, и кто дольше продержится под водой, интересовало нас все меньше, и на смену неуемной веселости явилось неясное томление. То есть я-то с ним уживалась довольно давно, а вот для моих друзей оно оказалось в диковинку. Гора влюбился в Ирку, это было столь явно, что объяснениями он мог себя не утруждать. Дохлый влюбился в меня, я считала, что просто другого подходящего объекта не нашлось. И честно призналась: я люблю его брата. От друзей нет секретов. Дохлый обо всем донес Герману, наверное, потому, что уже по-другому не мог. Брат способен решить любую проблему, и эту тоже решит.

Вечером, когда мы, по обыкновению, слонялись во дворе, Гера отозвал меня в сторонку и доходчиво поведал, что я еще совсем пацанка, и уж если мне приспичило влюбиться, то стоит выбрать кого-то из сверстников или чуть старше, потому что, когда я стану девушкой, он будет уже женатым дядей, а это значит, я зря трачу время. Я рыдала, уткнувшись в Иркины колени, у нас вновь появились секреты. А я с ужасом стала ждать того момента, когда Герман женится. На счастье или на беду, он с этим не спешил.

Время шло, и, встречая меня во дворе, Герман все чаще останавливался поболтать, спрашивая с насмешливой нежностью: «Как твоя любовь?», а я задиристо отвечала: «Растет и крепнет». Ирка с Горой стали любовниками, и Дохлый выдал что-то типа «все люди как люди, а мы когда?». Не тратя слов попусту, я заехала ему кулаком в нос и предложила искать дуру в другом месте. Нос распух, Дохлый прятался на чердаке, отказывался идти домой и требовал меня для разговора. Я пожелала ему на чердаке состариться, если уж он Арни так по нраву. Но домой Дохлый так и не пошел, до утра просидев с Горой на детской площадке. Германа в тот момент в городе не было, и я, признаться, с беспокойством ждала его возвращения. Однако ничего не случилось. Дохлый по-прежнему ходил за мной тенью, а Гера, встретив нас во дворе, улыбался и подмигивал.

А потом случилось страшное… То есть это мне так казалось. Слава богу, Герман не женился, но купил квартиру и вскоре переехал. Матери с братом тоже жилье приобрел, от себя на почтительном расстоянии. Наши встречи, которых я ждала с замиранием сердца, прекратились и, как мне тогда казалось, навсегда. Адрес я, само собой, раздобыла и все свободное время болталась по соседству с домом Германа, но ни разу его не встретила, что, в общем-то, не удивило: ходить пешком он не охотник. Иногда я видела во дворе его машину, но дежурить у подъезда или подняться в квартиру не рисковала, хоть и считала себя девчонкой отчаянной. Я уже смирилась с мыслью, что никогда его не увижу, но в день рождения Дохлого, который мы собирались отмечать за городом, он неожиданно появился. Отвез нас на озеро на своей машине и больше часа провел с нами. Я от переизбытка счастья впала в легкий ступор и по большей части молчала, предпочитая смотреть куда-то вдаль, дабы не лишиться чувств.

А на следующий день мы встретились вновь. Я шла по улице и вдруг услышала его голос. Оглянулась и увидела, как он выходит из машины. Позднее Герман признался, что очень помог встрече, с самого утра заняв позицию неподалеку от моего дома. Он поинтересовался, куда я направляюсь. Торговый центр был всего в двух кварталах, что в тот момент вызвало у меня бурю негодования. Оказалось, Герман не прочь пройтись вместе со мной.

Магазины ни у меня, ни у него в тот день особого энтузиазма не вызвали, очень быстро мы оказались в кафе, где пробыли довольно долго. Герман пил кофе, я ела мороженое, отказываясь верить, что он как ни в чем не бывало сидит напротив, такой красивый, такой умный и такой взрослый. Последнее вовсе не казалось минусом. Наоборот. Ясно было, что и Дохлый, и Гора, и все прочие парни, с которыми я была знакома, в подметки ему не годятся.

На следующий день он позвонил, и мы опять встретились, а через неделю стали любовниками. Мне было семнадцать, и я считала себя взрослой. Мама уже несколько лет жила в Америке, у тетки свои заботы – в общем, я была предоставлена самой себе и сполна этим воспользовалась. Предстоящее поступление в институт меня уже не интересовало, а все чаяния и надежды крутились вокруг Германа. Я все чаще оставалась у него на всю ночь, а потом и вовсе жила по нескольку дней. Само собой, мои внезапные отлучки не остались без внимания, и друзья начали задавать вопросы. Я предпочла отмалчиваться, но Ирке в конце концов проболталась. Думаю, она меня Дохлому и сдала. Тот явился к брату в неурочное время, когда я нагишом разгуливала по квартире, дверной звонок истерично дребезжал, и я, набросив рубашку Германа, поспешно скрылась в спальне, откуда и слушала диалог двух братьев, начавшийся воплями Арни: «Я знаю, что она здесь», и ответными словами Германа: «Да угомонись ты, придурок».

Из спальни я так и не вышла, через полчаса Дохлый нас покинул. Гера пребывал в задумчивости, а я в легком раздражении из-за испорченного вечера. Потом подобные сцены повторялись довольно регулярно, изрядно меня утомив. И я, встретившись с Арни на нейтральной территории, предложила альтернативу: либо он ведет себя как нормальный, либо катится ко всем чертям. В ответ он пообещал покончить жизнь самоубийством, вызвав у меня приступ безудержного смеха.

– Дохлый, в двадцать первом веке от несчастной любви не стреляются, – напомнила я ему. – Напиши Вконтакте, что я шлюха, и успокойся.

Думаю, мое неверие в то, что он способен на глупейшую из глупостей, и стало причиной последующего шага. Упрямство и оскорбленное самолюбие вовсе не любовь, хотя Арни с этим тогда вряд ли согласился.

В общем, вечером Арни явился к Горе и попросил передать мне письмо. Конверт был запечатан, сверху стояло мое имя. Гору подобная просьба удивила: отчего б не позвонить.

– Не хочу я ей звонить, – отмахнулся Арни.

– Тогда смс…

– Передай письмо завтра утром, – буркнул Дохлый и поспешил уйти.

Гора к тому времени из нашего некогда общего дома тоже съехал. Он отправился вслед за другом, потому что его поведение показалось ему странным: «Больно нервничал Дохлый». Арни шел к моему дому, в чем Гора очень быстро убедился. Если он идет ко мне, зачем письмо оставил? Вскоре стало ясно, не со мной он встречи ждет. Минуя мою квартиру (меня, кстати, в тот момент дома не было), Арни поднялся на чердак. В это время Гора, не желая показываться ему на глаза, пасся возле подъезда. Позвонил мне, выяснил, что я счастливо провожу время вдали от родного жилища, выждал еще немного, затем все же заглянул в подъезд и, не обнаружив там Дохлого, спешно поднялся на чердак, потому что больше тому деться было некуда. Поначалу Гора заподозрил: Дохлый слежку приметил и воспользовался чердаком, чтобы улизнуть. Но увидел болтающегося в петле Арни: тот воспользовался одной из веревок, на которой обычно сушили белье. Гора попытался извлечь друга из петли, это оказалось непростым делом, а учитывая всегдашнее его невезение, и вовсе бесперспективным. В общем, он позвонил Герману, и, когда мы явились (случилось так, что на тот момент я была рядом), застали жуткую картину: Дохлый с петлей на шее, бледный и мокрый, и Гора, из последних сил поддерживающий его на своих плечах, чтоб не удавился.

В тот момент ничего похожего на жалость в моей душе даже не шевельнулось. Я была уверена: все это дрянная инсценировка. Горе здорово от меня досталось, я считала: дружки в сговоре. Старший брат, вынув младшего из петли, повез его в больницу, а Гора, оправдываясь и едва не рыдая от обиды на мое недоверие, протянул мне письмо и рассказал, почему оказался на чердаке. Письмо было жалостливым и бестолковым. Не очень-то веря, что Арни в самом деле намеревался скончаться, я все-таки забеспокоилась, точно зная, на что способны люди из элементарного упрямства. Само собой, его нежелание смириться с моим выбором я считала именно глупым упрямством.

Вечером мы встретились в квартире Германа, тот привез брата к себе, чтоб был на глазах, а я пришла с намерением серьезно поговорить с Арни. Втолковать в меру сил, что я его не люблю и полюбить не могу при всем желании, что дело вовсе не в его брате: есть он или нет, это не меняет главного. Арни мне друг, им и останется. Однако заготовленную речь произнести мне не удалось. К тому времени, когда я появилась в квартире, братья уже обо всем договорились. Если бы Герман сказал, что не может больше встречаться со мной из-за брата, которого наша любовь сильно печалит, я бы его поняла, хотя принять его решение было бы очень трудно. Скорее невозможно. Герман был любовью всей моей жизни, пусть еще совсем короткой.

Но все было куда хуже, для меня-то уж точно. Тоном, не терпящим возражения, Герман сообщил, что уступает меня брату. Вот так и сказал, точно я доля в общей собственности и меня можно уступить, подарить или продать. Учитывая мой тогдашний возраст, повела я себя на редкость разумно. Без истерик, внешне довольно спокойно. Спросила, обращаясь к Герману:

– Ты – взрослый человек, надеюсь, ты понимаешь, что говоришь?

На что он ответил:

– Прекрасно понимаю.

А я заподозрила белую горячку. Не мог разумный человек, а тем более мужчина, которого я люблю, говорить подобную чушь. Приписав потерю здравого смысла недавнему шоку, я предпочла покинуть квартиру и поговорить с Германом, когда он немного придет в себя.

Но на следующее утро явился ко мне не Герман с извинениями, а Дохлый с букетом и шампанским. А когда я наотмашь ударила его этим букетом, пригрозив то же самое проделать с бутылкой, он разрыдался и заявил, что Герман ему обещал. Меня, надо полагать. В первый момент я даже растерялась. Наверное, сказалась привычка смотреть на Германа снизу вверх, как на существо более высокой формации. Потом я решила: Дохлый окончательно спятил, но вслед за этим пришлось признать, что спятил все-таки Герман. Я выставила Арни за дверь и позвонила возлюбленному.

– Ты что, не понимаешь? – разозлился он. – Арни мой брат.

– И что? – не очень толково поинтересовалась я, в голове стоял звон от растерянности с большой долей отчаяния, и сформулировать то, что рвалось наружу, в те минуты было затруднительно.

– Я должен думать о нем.

– Отлично. А я тебе кто?

От ответа он уклонился, вновь заговорив о брате, о своем долге перед ним. Я молча слушала с убежденностью, что мир вокруг рушится и жить в нем совершенно невозможно. Однако сил и здравого смысла хватило на то, чтобы более-менее спокойно ответить:

– У тебя долг перед братом, только при чем здесь я? – Повесила трубку и повалилась на диван, заливаясь слезами.

Вдоволь наревевшись, я вновь воспылала надеждой: все как-нибудь утрясется, Герман успокоится, Дохлый придет в себя, я тоже успокоюсь. Ну, и так далее. Дохлый явился в тот же вечер в твердой убежденности, что если брат сказал, то я со всеми потрохами принадлежу ему. Я влепила ему пощечину в надежде привести в чувство. Каюсь, влепила не один раз, и даже не два, но в мозгах у него не прояснилось. Вытирая разбитый нос, он бубнил, что я должна и прочее в том же духе.

С трудом от него избавившись, я опять собралась звонить Герману с требованием приструнить придурка-брата, но Герман явился сам, и вот тут назрел вопрос, кого из братьев считать большим придурком, потому что выяснилось: старший всерьез считает, что он может распоряжаться моей жизнью, как ему заблагорассудится.

– С сегодняшнего дня ты с Арни, и это не обсуждается, – заявил он и, хлопнув дверью, удалился.

На этот раз я не рыдала, а нервно хихикала. Сразу после ухода Германа в квартире появилась Стася. Наслушавшись наших криков, потребовала объяснить, что происходит. В ответ на мой сбивчивый рассказ, как всегда, выругалась по-польски, вздохнула и заявила, хмурясь:

– Жизни тебе эти малахольные не дадут…

И оказалась права. Мне буквально не давали прохода, впору было обращаться в полицию. Ирка с Горой приняли мою сторону и на Дохлого пытались воздействовать, в основном кулаками, особенно свирепствовала Ирка, что неудивительно, она-то понимала меня куда лучше мужиков. Дохлый в отместку совсем съехал с катушек, и его братец в придачу. В какой-то момент я начала опасаться: все это закончится изнасилованием, по крайней мере, к этому ситуация неудержимо скатывается. Я чувствовала себя загнанной в угол. В отчаянии я рыдала в Стасиной кухне, и тут она сказала:

 

– Зоська, уезжай. К матери. Хотя из Америки тебя хрен дождешься… Лучше к отцу. Звони ему сейчас же. Не позвонишь – я позвоню.

Тетушка, на чье попечение я была оставлена, в те дни отдыхала на курорте, а вернувшись, обнаружила пустые полки в моем шкафу и записку, что я отправилась к родителю. Стася, со своей стороны, усиленно распространяла слух, что теперь я в Америке, и с легкостью придумала мне новую жизнь с учебой в университете и работой официанткой в шикарном русском ресторане. Этот штрих придал рассказу необходимую убедительность, и все, в том числе Дохлый, поверили: я в Америке. Это, как известно, далеко, и на мою независимость никто не посягал.

О том, что я обретаюсь в родной стране, кроме тетки знали Чума и Стася, но все трое об этом помалкивали. Скажу честно, первые полгода, даже год, мне очень хотелось, чтобы Герман меня нашел. Разумеется, каясь и умоляя его простить, потому что он жить без меня не может. Я ждала его и простить, конечно, была готова. Хорошо хоть ума хватило самой не объявиться в большом нетерпении. Видимо, гордость, а может, и подозрение, что никакой любви с его стороны не было и в помине, сделать это не позволили. Новости я узнавала от Ирки, и с ее слов выходило: Арни ходит как в воду опущенный, более похожий на привидение, а вот Герман, судя по всему, чувствует себя распрекрасно. Его видели то с одной девушкой, то с другой, обо мне он ни разу не вспомнил, и никаких следов страданий на его лице незаметно. Это вызвало волну моих собственных страданий, но опять же удержало от дурацких поступков: позвонить, написать или сюда явиться. Пришлось признать очевидное: все произошедшее объяснялось не столько большой любовью к брату, сколько отсутствием особых чувств ко мне. В нежном возрасте это не так просто. Но я справилась, поставив на прошлом жирную точку.

Теперь это чертово прошлое караулит под моими окнами. Вздохнув, я поднялась с дивана. Глупо прятаться от проблемы, лучше решить ее сразу и навсегда. Набросив плащ, я вышла из квартиры, бегом спустилась по лестнице и твердой походкой направилась через двор, делая вид, что присутствие в моем дворе «БМВ» последней модели осталось мною незамеченным.

Не успела я сделать и десяток шагов, как дверь машины распахнулась и появился Герман. Я упорно смотрела только вперед, но боковым зрением движение уловила, сердце застучало с бешеной скоростью, и я некстати вспомнила поговорку: старая любовь не забывается. Век бы ее не видеть.

– Софья! – услышала я резкий окрик и повернулась.

Герман приближался, а я быстро оглядела его, ища какие-нибудь изменения. К худшему, разумеется. Было бы здорово, облысей он или прибавь два десятка килограммов. С прискорбием приходилось признать: выглядел он отлично. Безусловно, годы не прошли бесследно, но скорее добавили ему привлекательности. Он стал мужественнее, что ли, увереннее в себе, хотя и раньше от отсутствия уверенности не страдал. Волосы он теперь стриг короче, а привычные джинсы и пуловер сменил деловой костюм. Он ему шел. Все это отнюдь не порадовало. «Да что за день такой, – подумала я, прикидывая, какое произвожу впечатление, и заподозрила, что мои прелести его не впечатлили: он сурово хмурился и больше всего напоминал разгневанного водителя, которого ненароком подрезала блондинка, того гляди заорет: «Ты куда лезешь, коза?».

Я тоже нахмурилась и, когда он подошел, сказала равнодушно:

– А, это ты, привет.

– Привет, – недовольно произнес он. – Тебя вроде бы не было дома. Только для меня?

– Зачем заходил? – удивилась я. – Соскучился?

– Вот что… – Он взял меня за локоть и сжал, вряд ли сознавая, что делает мне больно. Подобное поведение намекало на большую нервозность. – Нам надо поговорить.

– Надо, так поговорим. Только руку отпусти.

– Руку? – Он вроде удивился, отошел на шаг и ладонь разжал. Быстро огляделся: – В машину? Или к тебе?

– На скамейку. Воздухом подышим, – предложила я и, не дожидаясь ответа, вернулась к подъезду, где стояла скамья. Села, запахнув плащ. Герман с заметным неудовольствием опустился рядом. Что-то ему не нравилось. Вряд ли скамейка. Должно быть, разговор начался не так, как он планировал. И это его раздражало.

– А ты изменилась, – вдруг заявил он.

– Постарела? – широко улыбнулась я, в моем возрасте о старости можно говорить разве что в шутку, вот меня и разбирало.

– Нет, – усмехнулся он. – Похоже, характер стал еще паршивей.

«Еще» вызвало недоумение, вот уж не знала, что являлась обладательницей паршивого характера, но вслух произнесла:

– Тебе видней. Так о чем ты хотел поговорить? О моем паршивом характере?

– Типа того, – вновь усмехнулся он. Посмотрел куда-то вдаль и, повернувшись ко мне, спросил: – Ты зачем приехала?

– Квартиру продать, – пожала я плечами.

– И за этим надо было тащиться из Америки? Или где ты там отсиживалась все это время?

– У тебя есть другие варианты? – подумав немного, задала я свой вопрос. Направленность беседы, признаться, вызвала легкое недоумение.

– Что? – вроде бы не понял он.

– По-твоему, есть другие причины?

Он зло хохотнул, отворачиваясь.

– Детка, мы оба знаем, что у тебя на меня большой зуб.

Он не пожелал продолжить, а я, выждав немного и ничего не дождавшись, вновь спросила:

– Ты решил, мое появление здесь как-то связано с тобой?

– А ты хочешь сказать, нет?

– Гера, ты хоть помнишь, сколько времени прошло? – удивилась я. – Ты всерьез думаешь, что все мои мысли были только о тебе? Я не стану называть тебя самовлюбленным идиотом, но ты весьма близок к этому определению, если и вправду так решил.

– Может, и не только обо мне, – хмыкнул он. – Но подложить свинью ты не откажешься.

– Провидец, – сказала я и отвернулась. – И как должна выглядеть свинья?

– Слушай, ты можешь говорить нормально? – разозлился он.

– Пытаюсь. Попытайся и ты растолковать, что имеешь в виду?

– Хорошо, скажу прямо: у Арни скоро свадьба. И если из-за тебя все вдруг сорвется…

– И я для этого прилетела из Америки? Ты несешь сущую нелепицу. Начнем с того, что мне по фиг, женится Арни или уйдет в монахи. Твой брат не занимает в моей жизни никакого места. Даже самого ничтожного.

– Дело не в Арни, – буркнул он. – Ты знаешь, как это важно для меня. Безголовики наверняка донесли со всеми подробностями.

– Донесли в общих чертах, – кивнула я. – Я бы еще худо-бедно поняла, обвини ты меня в желании сорвать твою свадьбу… но и это полный бред. Так что, братья Купченко, женитесь, размножайтесь и снова женитесь, я вам не помеха. Если надо – охотно благословлю.

Я поднялась с намерением уйти, но Герман схватил меня за руку.

– Этот идиот точно с цепи сорвался, – сказал раздраженно. – Возможно, ты ни при чем… но это мало что меняет. Он всегда был на тебе помешан. Поэтому пакуй вещички и вали отсюда. Лучше всего сегодня.

– То есть мне прямо сейчас бежать в полицию и писать заявление о поступивших угрозах? Или ты неудачно пошутил?

– Я не шучу. Иди в полицию, хоть к черту… только попробуй сорвать мои планы, – процедил он сквозь зубы.

– Мне нет до них дела. Продам квартиру и уеду. Все? И передай своему брату, чтоб держался от меня подальше, не то отправится под венец с новенькими зубными протезами. Приятно было встретиться.

И, не дожидаясь ответа, я скрылась в подъезде. Стася дежурила на лестничной клетке.

– Ну? – спросила нетерпеливо.

– Конкретизируйте свой вопрос, – фыркнула я, еще не избавившись от раздражения, которое вызвал недавний разговор.

– Что надо этому прощелыге?

– Стася, по слухам, у него солидный бизнес.

– Я тебя умоляю, кто верит слухам? Ну?

– Посоветовал выметаться из города, и побыстрее. У него виды на невесту Дохлого, точнее, на ее деньги. А Дохлый планы может завалить.

– Вообще-то, гаденыш прав, – огорошила Стася. – Тебе лучше уехать.

– И за что такая немилость? – спросила я.

– На душе неспокойно. Второй день капли пью. Как бы тебя твои друзья-подружки в какую-нибудь пакость не втравили. Чтоб им пусто было. Неподходящая компания для прекрасной паненки.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?