3 książki za 34.99 oszczędź od 50%

Искусство провокации. Как толкали на преступления, пьянствовали и оправдывали разврат в Британии эпохи Возрождения

Tekst
8
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Искусство провокации. Как толкали на преступления, пьянствовали и оправдывали разврат в Британии эпохи Возрождения
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Ruth Goodman

How To Behave Badly in Renaissance Britain

© Ruth Goodman 2018

© Захаров А. В., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Введение

Добро пожаловать в век плохого поведения. Забудьте рассказы о великих и добрых: это история далеко не идеальных людей и их изъянов. Людей, чьи проступки заводят нас дальше в их мир; людей, которые покажут нам, как сумели найти в жизни свою нишу и какие мысли и чувства управляли ими.

Ибо за знаменитым блеском воротников и шелковых одежд, за преданными делу религиозными реформаторами, политическими визионерами и великими литераторами 1550–1660 годов прячется все остальное человечество и человеческие переживания во всей их неряшливой славе и поблекшем сиянии. Англия XVI–XVII веков была местом энергичным, склонным к экспериментам и расширению горизонтов… и полным мелочных, невоспитанных, раздражающих и непочтительных хулиганов, щеголей и старых ведьм. И я их всех обожаю.

В каждой эпохе и в каждом социальном слое есть свои паршивые овцы – те, кто нарушает правила и гладит всех против шерсти. Людей, которые не вписываются в общество, полно не только в современной жизни, но и в истории. Есть те, кто искренне не понимает общественных условностей своего времени, и у них просто не получается следовать всем тонкостям и неписаным правилам повседневной жизни, но есть и те, кто умышленно и сознательно пренебрегает всеми правилами поведения. Иногда такие «пренебрегатели» действуют в одиночку – непокорные личности, которые упорно торят свою дорогу, вроде Мэри Фрит, которая курила, пила, ходила развязной походкой и регулярно появлялась на публике в мужских брюках, поражая и интригуя сограждан. Иногда люди нарушали правила вместе, выражая непокорность и формируя тем самым собственную групповую идентичность – например, ленивые, высокомерные юноши из «Проклятой шайки», которые пили, дрались и гоняли мирных жителей в столице, или протестанты из серии «я святее тебя», которые раздражали соседей своей полной уверенностью в моральном превосходстве. Одни искали способы обойти правила ради собственной выгоды, других на проступки вынуждали обстоятельства. Нарушение нормальных правил может иметь множество причин и мотивов. Но правила есть правила.

Общество в любой стране и в любое время управляется сложными пересекающимися правилами поведения. Некоторые из этих правил – совершенно открытые и явные, подкрепленные законной силой; другие, порожденные религиозной верой и пониманием, не так очевидны и граничат с миром необъяснимых табу. Третьи правила появились благодаря якобы фактической интерпретации окружающего мира, согласно которой некоторые модели поведения являются правильными и «естественными», а другие – извращенными и странными. Некоторые из этих правил давно утратили рациональное объяснение, но остаются в качестве традиций – правила, которые требуют покорности, потому что «мы всегда так делали». Многие из них подразумеваются или понимаются, а не формально высказываются: их выучивают по реакции семьи, соседей, коллег, врагов и друзей. Правила есть у любой формы социального общения – от вывешивания постиранного белья на общем дворе до посиделок с друзьями в пивной. Самые понятливые и способные люди могут взять все эти переплетенные, а иногда и противоречащие друг другу правила и превратить их в идеальное выражение уверенности и принадлежности – по крайней мере в течение некоторого времени. Ибо в прошлом, равно как и сейчас, мало кому удавалось вести себя идеально при каждой встрече и в любой ситуации.

Я втайне сочувствую всем им: тем, кто в блаженном неведении творит что попало, несмотря на неодобрительные взгляды; тем, кому очень неловко, и они с удовольствием бы следовали правилам, если бы знали как; отъявленным грубиянам, для которых неподчинение важнее всего в жизни; создателям новых правил, которые хотят изменить мир; расчетливым карьеристам, которые тщательно выбирают, когда быть хорошими, а когда – плохими; разъяренным людям, которые уже даже не пытаются сдерживаться; комедиантам, которые просто веселятся; наконец хулиганам, которые просто не могут не выкинуть что-нибудь эдакое.

Это книга для всех и обо всех них. Это исследование писаных и неписаных правил тюдоровской и стюартовской Англии – и того, как люди их нарушали. Это не история преступного поведения как такового, хотя некоторые действия, описанные в этой книге, в самом деле довольно сомнительны с юридической точки зрения; скорее это история всех мелочных, антисоциальных, раздражающих способов борьбы с превалирующей общественной моралью. А поскольку оскорбления и смысл этих оскорблений неразрывно связаны с мелкими деталями поведения, вы на этих страницах найдете пошаговые инструкции «Как быть невозможным и раздражающим». Мы в подробностях рассмотрим разнообразные способы опозорить родителей, насмеяться над благочестивым священником, вызвать отвращение у гостей за ужином и унизить врагов. Будут здесь и инструкции по драке в различных стилях, чтобы вы смогли отбиться от городской стражи или, по крайней мере, запугать непосвященных, чтобы они оставили вас в покое. Есть и шпаргалки по словесным оскорблениям, которые помогут не только пополнить словарный запас, но еще и понять, какие темы в каких случаях затрагивать, чтобы лингвистическая атака вышла особенно острой. Вы найдете советы, как одеться настолько неэлегантно, чтобы чопорные родители пришли в ужас, а также диаграммы грубых жестов, чтобы вы могли показывать их с максимальной точностью и эффектностью. По сути, вы получите инструментарий, который позволит вам маневрировать вдоль внешних краев общества и просачиваться в щели.

А почему именно эти сто лет? О, это очень личная тема. Мне всегда было трудно сформулировать, почему именно этот период английский истории так привлекает мое внимание и дорог сердцу и душе. Но так оно и есть, и я надеюсь, что он так же привлечет и вас. Я обожаю это сочетание экзотических отличий, смешанных с чем-то почти знакомым; можно проследить, как идеи, слова, модели поведения и привычки, которые на первый взгляд кажутся такими чуждыми, тихой сапой проникают в современный мир. Очень многое из образа жизни XXI века можно понять, разобравшись в этой эпохе. Наши нынешние бренды религии и нерелигиозности сформировались в то время. Тогда появились новые формы поклонения, новые символы веры и религиозные практики – тогда же развилось и почти инстинктивное недоверие к фундаментализму и слишком рьяным проявлениям духовности. Именно в те годы зародился секуляризм, а также квакеры и баптисты различных деноминаций.

О нашей форме демократии тоже впервые заговорили (причем далеко не всегда мирно) как раз в те времена. Идеи о праве голоса для всех мужчин (увы, не для женщин) высказали в 1640-х годах. Представительство и налогообложение как принципы тесно переплелись, и монархии пришлось сделать несколько больших шагов назад и поступиться властью. Последствия этой борьбы и споров для всего мира были очень далеко идущими и проявляются до сих пор.

Нельзя всерьез отрицать и влияние лингвистической эволюции, которая проявила себя на улицах, в театрах и на печатных страницах, лучась энергией и креативностью, и на волнах торговли и колонизации эта эволюция ушла очень далеко от британских берегов.

Все эти великие явления, помимо всего прочего, не были прерогативой лишь богатой элиты. Люди самого скромного происхождения находили способы быть услышанными и высказывали мнения о самых важных вопросах. Пожилая бедная вдова, находившаяся на самом дне социальной кучи, могла участвовать в самых глубоких духовных рассуждениях и находить службы и дебаты, которые ее наиболее устраивали. Те, кто предлагал самые радикальные политические идеи, чаще были выходцами из мастерских, чем из усадеб. Величайшие поэты и драматурги той эпохи тоже были людьми самого разного происхождения и часто имели довольно-таки сомнительное и неполное образование.

Несмотря на жесткую иерархию и крепко укоренившееся женоненавистничество, то была эпоха с удивительно большим пространством для маневра. В иерархии были зазоры, в которых смелые, целеустремленные и удачливые могли найти возможности для независимых мыслей и действий. В ту эпоху было более чем достаточно потрясений, насилия и драматичных моментов. Медицина была ужасной, а болезни и эпидемии, с которыми приходилось иметь дело этим плохо подготовленным медикам, были чуть ли не самыми опасными и неприятными за всю историю. Угрозы вторжения оказались лишь прелюдией к болезненной гражданской войне, которая расколола страну, а более драматичных исторических моментов, чем обезглавливание короля, найти довольно трудно.

Все это хорошие аргументы в пользу выбора временно́го периода, но меня лично занимают еще и более мелкие темы – например, мотивация отдельных людей в этот критический момент истории. Я хочу знать, почему наши пращуры поступали именно так, а не иначе. Как все это совмещалось в их мировоззрении? Я хочу знать, что происходило в головах людей; хочу знать, что их беспокоило, как они понимали свой мир. Я очень обрадуюсь, узнав, что радовало их сердца, а что – раздражало и злило. Мною снова и снова движет желание понять человеческий опыт этой быстро развивавшейся культуры.

Плохое поведение может быть куда более информативным, чем мир респектабельного конформиста, ибо именно те люди, которые пытаются выбраться за границы культурного этикета, наиболее точно показывают, где же проведены эти самые границы. Очень легко, например, не обращать внимания на роль поклонов в отлаженном механизме общества, пока вы не встретите нескольких человек, которые отказались кланяться. Их упрямое отрицание этого вроде бы тривиального жеста вежливости вызывало возмущение, гнев и насилие, и по тому, насколько неистовы были эти чувства, сразу можно понять, что поклоны – это не просто случайная прихоть. Эти случаи непочтительности показывают нам, насколько важную роль играли поклоны в поддержании порядка и общественном сотрудничестве.

 

У тех, кто все-таки кланялся, мы найдем множество более тонких способов оскорбить, осмеять или подорвать основное послание, лежащее в основе поклона. Те, кто был слишком небрежен в своих поклонах, и те, кто слишком нарочито усложнял этот жест, помогут нам увидеть большую линейку смыслов – от уважения до презрения, – заключенных в этом всем известном способе взаимодействия. Плохие поклоны очень многое говорят о личных напряжениях внутри общества, общении между разными социальными группами и о том, где пролегают границы.

Вооружившись пониманием разнообразных форм плохо исполненных поклонов, мы сможем разобрать аспекты жизни при Тюдорах и Стюартах, которые оставались неозвученными. Когда королева Елизавета заставила французского посла оставаться в глубоком поклоне пятнадцать минут, прежде чем наконец дать ему знак, который позволял подняться, она говорила о своем политическом недовольстве и о том, что не собирается поддаваться международному давлению, которое пыталась оказать Франция. В свою очередь, посол, удерживая позу все эти пятнадцать мучительных минут, вынес это недовольство с достоинством и гордостью, соответствующей положению – как его лично, так и страны. То была высшая степень политической драмы, причем без единого произнесенного слова. Вот лишь один пример того, какую коммуникативную силу имеют обычаи; поклоны могут также выражать приверженность традиции, предпочтения мимолетной моды, политические взгляды или непокорность. Все эти смыслы ускользнули бы от нашего внимания, если бы не люди, которые не подчинялись обычаям и использовали иностранные или неуместные в данном случае формы, которые насмехались над офранцуженной женственностью или крестьянской неуклюжестью чужих поклонов, которые делали реверансы небрежно или с ухмылкой.

Если поклоны кажутся вам неожиданной формой общения, уязвимой для всякого рода иронии, то не беспокойтесь – это всего лишь один пример из целого мира «невоспитанного общения», который открывает окно в прошлое. Другие формы языка тела, от неприличных жестов до мимикрии, от высмаркивания носа до выбора шляпы, вкупе со словесными промашками и откровенными оскорблениями, расскажут нам кое-что о том, что думали и чувствовали тогдашние англичане. Социальное общение состоит из множества мелочей и огромного количества еще более мелких нюансов. Когда люди идеально соблюдают манеры, полностью подчиняясь всем общественным правилам, их поведение по большей части принимается как должное и комментируется лишь самыми общими словами. А вот плохое поведение привлекает намного больше внимания и намного более подробные дискуссии и анализ. Гнев, отвращение, омерзение, глубокое смятение – все эти чувства раз за разом выражаются людьми, которым очень хочется, чтобы другие были более воспитанны. Раздражение и недовольство заставляют людей разражаться печатными (и непечатными) тирадами, а гармония и покой – нет.

К счастью для нас, не существует золотого века, в котором все жили в мире и гармонии, нет эпохи, где манеры были идеальны. Речь никогда не была свободна от сквернословия, а одежда всегда была сексуально провоцирующей. Рассматривая выходки пьяных крестьян в пивнушках и хулиганствующих аристократов в тавернах, прислушиваясь к оскорблениям, которыми бросаются на улицах, мы получим более объемную, полную картину британского Возрождения и, возможно, поймем, почему же эта эпоха оказалась такой особенной.

Глава первая. Оскорбительная речь

Любой, кто пытается выучить новый язык, знает, что грубые слова как-то особенно западают в память, даже когда вы не можете вспомнить, как заказать кофе с булочкой в кафе. Британия эпохи Возрождения говорила по-английски, но язык с тех пор пережил достаточно неуловимых изменений, чтобы стать не очень понятным для современных людей. Если мы хотим по-настоящему понять умы тюдоровской и стюартовской эпохи, нам понадобится определенное время, чтобы «настроиться» и раскодировать множество лингвистических причуд и сдвигов. Так что давайте начнем с самого простого – грубых слов.


«Какашка у тебя в зубах»

Какой замечательный способ начать! Эту фразу выкрикивали на улицах, чтобы шокировать и вызвать отвращение. Как вы могли не отшатнуться, если бы кто-нибудь выкрикнул вам такое прямо в лицо? Причем на английском фраза еще и звучит так, что ее лучше всего произносить громко, гневно, даже брызгая слюной: «A turd in your teeth!» Это оскорбительная речь в самой сырой, приземленной, агрессивной и публичной форме. Можно, конечно, было начать с чего-нибудь намного более узнаваемого – и намного менее реального.

Многие из вас знакомы с остроумным, изобретательным языком оскорблений и шутливых ответов у Шекспира и других писателей эпохи Возрождения. Возьмите, например, «Генриха IV», часть первую, и увидите, что буквально в одной сцене Фальстаф называет своего друга Бардольфа «беспрерывным факельным шествием, вечным фейерверком», потому что у того красный нос, и разглагольствует на эту тему еще минут десять. Потом он ругает хозяйку дома, заявив, что «честности в тебе не больше, чем сока в сушеном черносливе», и сравнив ее с выдрой, которая ни рыба ни мясо, потом называет принца «болваном» за глаза и «рычащим львенком» в лицо. Всю эту красоту он перемежает ругательствами вроде «’s blood» и «God-a-mercy!»[1] Но есть во всем этом что-то совершенно не угрожающее и комичное. Это всего лишь бахвальство, и только самые религиозные или лишенные всякого чувства юмора люди, как современники Шекспира, так и наши, по-настоящему оскорбятся.

Насмехаться над чьей-то внешностью не очень-то хорошо, но когда насмешки оригинальны, разнообразны и умны с лингвистической точки зрения, они ранят куда слабее. Собственно, обзывательства могут превратиться в обычную игру. «Этот краснорожий трус, этот лежебока, проламывающий хребты лошадям, эта гора мяса», – восклицает принц Генрих в более ранней сцене, насмехаясь над огромным брюхом Фальстафа, и получает в ответ оскорбления из-за своей сравнительной худобы: «Провались ты, скелет, змеиная кожа, сушеный коровий язык, бычий хвост, вяленая треска! Ух! За один дух не перечислишь всего, с чем ты схож! Ах ты, портновский аршин, пустые ножны, колчан, дрянная рапира!» Эти сравнения весьма язвительны, потому что перечисляемые предметы не только длинные и тонкие, но еще и полые и пустые внутри, так что конфликт уже переходит с критики телосложения на характер. Тем не менее почти никакого настоящего гнева здесь нет; персонажи явно наслаждаются соревнованием «кто кого лучше обзовет», а от зрителей ждут, что они станут аплодировать состязающимся остроумцам. Подобные диалоги сделали Фальстафа одним из самых популярных персонажей Шекспира. Леонард Диггс в предисловии ко второму изданию сочинений Шекспира, опубликованному в 1640 году, заявил, что пьесы других авторов ставились в убыток, едва собирая средства на отопление помещения и оплату работы привратников, но вот спектакли с Фальстафом и его остроумными репликами собирали аншлаги день за днем.


Рыбачки были особенно знамениты громкостью и едкостью своих речей.


«Какашка у тебя в зубах» – это совсем другое дело. Во-первых, это не цитата из пьесы или какого-либо другого литературного источника, а вполне реальная фраза, выкрикнутая разозленным англичанином на улице. В ней нет тщательно продуманного подтекста или персонализации. Это стандартная шаблонная фраза, которую использовали многие люди в разных ситуациях, и ее слышали в залах суда по таким разным делам, как «рыбачка против соседки» и «чеканщик монет против пастора из Степни». Она короткая, легко вспоминается, когда вас разозлить, и вызывает перед глазами отвратительную картинку – примерно как современное слово «говноед». Она не умная, не остроумная и может быть обращена к любому, кто вас раздражает. Если вы действительно хотели вести себя плохо в Британии эпохи Возрождения, вам нужен был именно такой язык; забудьте цветастые фразы из литературы (если, конечно, сами не собираетесь что-нибудь напечатать) и сосредоточьтесь на словах, которые на самом деле причиняют боль, пробивают самую толстую кожу и заставляют густо покраснеть от гнева.

Если вы не хотите все время ругаться «какашкой», можете разнообразить свой репертуар и добавить в него, например, до сих пор популярную фразу «kiss my arse». Впрочем, «поцелуй меня в жопу» требует определенной осторожности в применении, потому что оставляет пространство для остроумного ответа, например, как в следующем диалоге. Мария Гоатс и Алиса Флавелл спорили на лондонской улице, стоя у входов в свои дома, и Мария крикнула: «Поцелуй меня в жопу»; быстрая, как молния, Алиса ответила: «Ну нет, этим пусть занимается Джон Карре». Из одной этой короткой фразы можно узнать не только то, что у Марии есть тайный любовник, но и то, что он подкаблучник и извращенец, а Мария – низкопробная шлюха. Впрочем, очень немногие люди сумеют сохранить достаточно присутствия духа, чтобы мгновенно дать подобный ответ. (Кстати, стоит сразу прояснить, что эта фраза – не чета современной вежливой американской «kiss my ass», в которой речь идет о целовании ягодиц. Британское «arse», или «arsehole», – это анальное отверстие.)

«Поцелуй меня в жопу» – отличное универсальное оскорбление для любой ситуации, особенно эффективное против тех, кто уверен в своем моральном превосходстве. Так можно ответить, допустим, тому, кто попытается вас отчитать из-за того, что вы слишком много пьете или слишком громко шумите на улице. Эта фраза – олицетворение старого доброго наглого неповиновения. Если «поцелуй меня в жопу» кажется вам слишком кратким, можете добавить: «I care not a fart for you» («Я ради вас даже не пукну») – вы довольно-таки четко дадите понять всем хлопотунам и особенно праведным товарищам, что на их упреки вам плевать.

Подобного пренебрежения к властям, конечно, не должно было существовать в принципе. И проповедники, и философы сходились в том, что все должны знать свое место и вести себя серьезно и смиренно, с должным почтением к тем, кто находится выше в утвержденной богом мировой иерархии. Мужчины выше женщин, взрослые выше детей, хозяева выше слуг, люди с независимым доходом выше иждивенцев, титулованные аристократы, расположенные в строгом порядке, выше простолюдинов, а Бог и его служители выше всех остальных. Каждый человек занимал свою определенную нишу в этой структуре, и она могла меняться, когда он из ребенка становился взрослым, а из одинокого – семейным. Брак делал положение человека более почетным, а старость и немощь ознаменовывали собою спад. Место человека в обществе постоянно менялось и получало новые определения от окружающих, напоминая ему о долге перед «вышестоящими».

Такую подавляющую силу и авторитет идее придавал, конечно, элемент божественной организации. Не удача и не обстоятельства определяли, родились вы богатыми или бедными, мужчинами или женщинами. Сам Бог выбирал и структуру общества, и исполнителей всех ролей внутри него. Никакие социальные разделения нашей эпохи в западном мире не имеют такого же веса и психологической важности. Когда одна женщина кричит «какашка у тебя в зубах» соседке, равной по общественному положению, это, конечно, оскорбительно; но вот когда Джон Пай – наш чеканщик монет – говорит нечто подобное человеку в сутане, рукоположенному служителю Бога, это уже куда более серьезный и непочтительный поступок. К счастью, хотя бы «поцелуй меня в жопу» он не сказал – это было бы проявлением совсем уж глубокого неуважения. Неподчинение представляло угрозу божественному плану; то был прямой вызов всему обществу, а не только одному человеку. Перебранка Марии Гоатс и Алисы Флавелл привела к тому, что одна из них подала на другую в церковный суд за диффамацию, а вот слова Джона Пая дошли через церковных старост до консисторского суда лондонского епископа. Недовольство женщин было частным делом, связанным в основном с их репутацией в округе, а вот те же слова, брошенные через общественную границу, требовали намного более согласованной общественной реакции.

Плохие слова вроде «поцелуй меня в жопу» были по сути своей отступлением от правил общественной гармонии, порядка и уважения. Нарушение спокойствия путем насаждения смуты или попыток подорвать власть – вот одна из главных причин, по которым речь могла считаться оскорбительной. Громкие перебранки на улице беспокоили всех, кто их слышал. Существовала опасность, что эту враждебность лишь усилит и распространит подобное лингвистическое поведение, разорвав тем самым связи в обществе, продлив и усугубив личную вражду, навредив ежедневному сотрудничеству, от которого зависела жизнь многих людей. В определенной степени даже сами по себе использованные слова были неважны: оскорбительной была ситуация. Сказав «какашка у тебя в зубах» представителю власти, вы оскорбляете скорее не его лично, а власть, которую он представляет.

 


В лицо мне это скажи

Впрочем, многие задокументированные оскорбления были все-таки персональными и обращенными к конкретной личности. Указание на чужие отклонения – это второе основное предназначение словесных выходок и самое распространенное, когда оскорбление предназначалось отдельному человеку. Изучив список всевозможных способов причинить боль другим людям и расстроить их, мы снова и снова будем встречать обвинения в том, что жертва оскорбления тем или иным образом не оправдывает неких ожиданий. Наиболее эффективный метод оскорбления – это обвинение человека в неприличном, антиобщественном поведении. Вы, может быть, тоже ведете себя плохо, обзываясь, но это мелочи по сравнению с якобы ужасным поведением вашей «жертвы».

Большинство нецензурных слов имели строгое половое разделение: одни предназначались только для женщин, другие – только для мужчин. Например, только мужчину можно было назвать «knave» («подлец»). Не думайте, однако, что это легкое оскорбление, от которого можно спокойно отмахнуться, потому что им уже почти не пользуются. Когда-то это было совершенно обычное слово, означавшее человека низкого («подлого») происхождения, но значения слов меняются, и акценты сместились уже тогда, когда на троне обосновалась династия Тюдоров. «Подлец» стал человеком не просто низкого происхождения, но еще и некультурным и невоспитанным. В анонимной книге The Babees Book 1475 года, которая учила высокородных мальчиков манерам, детские шалости назывались «knavis tacches» («подлые трюки»), но буквально через несколько лет «подлец» уже превратился в человека, у которого сомнительны были не только манеры, но и мораль. В правление Генриха VIII слово еще считалось относительно вежливым и описывало человека, который одновременно плохо воспитан и склонен ко лжи. Но вот под конец правления Елизаветы I «подлец» уже превратился в грязь под ногами, в мерзавца, которому не место в компании порядочных людей, и это слово полностью исчезло из детских книг. «Подлец» превратился из простого обозначения общественного положения в оскорбление, причем такое, которое со временем становилось лишь болезненнее.

Отчасти слово «knave» оказалось таким эффективным, потому что ставило под сомнение общественное положение человека. Титулы были очень важны для самоуважения людей эпохи Возрождения. Тогда вполне серьезно считалось, что те, кто родился в семьях аристократов или помещиков, «лучше», чем простолюдины. Медики даже утверждали, что у них и тела немного другие: в частности, «более изящная» пищеварительная система требует иного рациона, чем у простых людей. Ни один крестьянин не сможет насытиться нежным мясом, которое подают на стол аристократам (оно просто мгновенно сгорит в его крепком, жарком желудке), а аристократ не сможет прожить на грубом крестьянском хлебе (в менее горячем желудке хлеб так и останется лежать, холодный и жесткий). Отрицание или очернение чьего-либо титула било в самое сердце. Внутри своего общественного слоя каждый человек надеялся, что по мере того, как он превращается из ребенка во взрослого, а потом – в патриарха семьи, его будут награждать все более уважительными титулами, каждый из которых несет с собой дополнительную ответственность и улучшение общественного положения. Даже самый бедный крестьянин надеялся, что после женитьбы получит титул «goodman» («добрый человек»), а не останется известен всем только по имени. Многие взрослые мужчины считали, что достойны эпитета «мастер», потому что нанимают слуг или подмастерьев. Тем не менее слово «подлец» под конец XVI века стало оскорбительным даже для доброго человека Картера, который служил батраком у местных фермеров. В ту эпоху, назвав Картера подлецом, вы подразумевали, что он не справляется со взрослыми обязанностями, совершенно безответственный и недостойный доверия человек. Общественное уважение было наградой, сопровождающей определенные титулы; неправильный титул считался болезненным и оскорбительным.

Как мы все знаем, единственным односложным словом в гневе обойтись довольно трудно – к нему нужно присоединить что-нибудь еще. В результате «knave» часто употреблялся вместе с каким-нибудь другим термином. «Подлец» ставил под сомнение общественное положение, а зависимые слова подрывали самоуважение мужчины как опоры общества. Вы могли крикнуть «filthy knave» («вонючий подлец»), «lying knave» («лживый подлец»), «canting knave» («болтливый подлец» – о тех, кто очень любит разглагольствовать о вещах, в которых вообще не разбирается) или – это одно из моих любимых оскорблений – «polled knave» («polled» означает «кастрированный»). Все эти слова подрывали общепринятый образ мужчины как олицетворения семейной власти и авторитета. Мужчина, который не содержал себя в чистоте, не говорил правды, не мог держать язык за зубами и не мог стать отцом, явно не мог и исполнять обязанности главы семьи. Вместе со словом «подлец» эти термины ниспровергали мужчину с позиции респектабельного взрослого со стабильным общественным положением до куда более низкого статуса – безответственного, беспомощного ребенка. Джон Баркер, выйдя из себя в 1602 году, совместил сразу несколько терминов. В ответ на «некоторые речи» викария, преподобного Фостера, Джон «в гневной, драчливой, склочной и ворчливой манере» назвал его «подлецом, негодным подлецом, презренным негодным подлецом» («a knave, a rascal knave, a scurvy rascal knave»). Несколько соседей пытались вмешаться и успокоить спорящих. Подобные слова часто служили прелюдией для драки.

Менее популярным оскорблением было «varlet» («мошенник»). Происхождение его было похожим – первоначально оно означало человека низкого происхождения, – но такой же поражающей силы, как «knave», слово не имело и несло в себе меньше обертонов нечестности. «Sirra» и «saucy fellow» («нахал») тоже были более мягкими по тону ругательствами, чем «подлец», а «Jack» («мужлан») стояло где-то в середине линейки презрительных терминов вместе с «rogue» («разбойник»). Все эти слова говорили о том, что человек ничего не стоит, но оттенки были слегка разными. «Sirra» – раболепный и услужливый, «saucy fellow» – дерзкий и не умеющий держать язык за зубами, «Jack» ведет себя как бандит, а «rogue» – откровенный преступник.

Словосочетания и сложные слова опять-таки делали оскорбление еще эффективнее. Назовите кого-нибудь «Jacksauce», и все сразу представят себе бесполезного, сварливого задиру, который очень любит громко и бессмысленно хвастаться, а нередко применяемое слово «jackanapes» связывало «мужлана» с обезьяной – получалось, что оскорбленный вообще не человек, а лишь его жалкое подобие и совершенно не умеет контролировать себя. «Wastrel» («мот») – это более простой термин, который не имеет никаких сложных подтекстов и просто описывает человека, который ни на что не пригоден и лишь зря занимает место («waste of space»).

Еще одно свойство характера, дающее богатую пищу для оскорблений, – глупость. Мужчину можно было назвать «fool» («дурак»), «gul» (наиболее близкий аналог – «лох»), «clowne» («клоун»), «blockhouse», «loggerhead» («дурья башка»), «ninny-hammer» («болван») или «ass» («осел»). Самым язвительным из всех этих слов было «дурак». Как и «подлец», это слово звучит довольно мягко для современных ушей, но не давайте себя усыпить ложному чувству безопасности: «дурак» – это не просто легкая отмазка. Нынешняя мягкость слова, скорее всего, обеспечена, как и у «подлеца», избыточным использованием, из-за которого оно постепенно перестало шокировать.

1Сокращения от «God’s blood» («Божья кровь») и «God have mercy» («Господи помилуй»). – Примечание редактора.
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?