3 książki za 35 oszczędź od 50%

Тёмный ручей

Tekst
116
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Тёмный ручей
Тёмный ручей
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 57,41  45,93 
Тёмный ручей
Audio
Тёмный ручей
Audiobook
Czyta Юлия Бочанова
30,85 
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Не нахожу ничего, что могу с первого взгляда назвать важным. В основном здесь хранятся расчетные квитанции. Распечатки, выглядящие не особо информативно. Я сгребаю это все и сую в свой рюкзак.

У меня на руках перчатки, поэтому я не оставляю отпечатков пальцев. Все остальное ссыпаю обратно в ящики и вставляю их на место. Потом проверяю шкаф. Там прячется огромный оружейный сейф, но, окинув его взглядом, я замечаю на его верху обувную коробку. Открываю ее. Снова квитанции. Упихиваю их в рюкзак. Одна падает за сейф, и пока я вслепую нашариваю ее, мои пальцы натыкаются на твердые края чего-то, не являющегося элементом сейфа или шкафа.

Я дергаю этот предмет, и он подается.

Прикреплен на магнит. Отцепляю его от сейфа и вытаскиваю наружу. Это мелкая коробочка со сдвигающейся крышкой, похожая на старый пенальчик для хранения ключей, который моя бабушка когда-то прятала в нише колеса своей машины.

Но в этой коробочке лежит USB-накопитель.

Я ни за что не нашла бы его, если б не уронила листок за сейф. Он находился в таком месте, которое могли бы пропустить при обыске, а оружейный сейф слишком большой и тяжелый, чтобы сдвинуть его в одиночку.

Подбираю упавшую квитанцию и кладу ее в рюкзак вместе с накопителем.

– Нашла что-нибудь? – окликает меня Сэм.

– Квитанции, какие-то распечатки и флешку, – отвечаю я. – Компьютера нет, только шнур питания. Наверное, он забрал ноут с собой. А у тебя?

Сэм появляется в дверях комнаты. Я не могу прочесть выражение его лица, но что-то в этом выражении заставляет меня отойти от шкафа и направиться к нему.

– Тебе лучше самой увидеть это, – говорит Сэм.

Я знаю, что это мне не понравится, но следую за ним в главную комнату. Все на своих местах, чисто и аккуратно. Я гадаю – быть может, этот тип когда-то служил в армии? Все поверхности надраены до блеска. Если на них и остались отпечатки пальцев, я их не заметила.

Сэм открывает кладовку. Она выглядит как вполне нормальный чулан, достаточно глубокий, чтобы можно было дотянуться до задней стенки. Восемь полок, от пола до потолка заставленные консервами и прочей долго хранящейся едой. Кем бы ни был этот ублюдок из «Авессалома», он любит консервированного тунца и гарниры быстрого приготовления.

Сэм прикладывает палец к губам и нажимает на полки. Те отъезжают назад и в сторону, не издав ни скрипа, и за ними открывается лестница, ведущая вниз. Зажигаются лампы, реагирующие на движение, в их свете я вижу стену, отделанную дешевой имитацией деревянных панелей, а внизу, у подножия лестницы, словно живое существо притаилась стальная дверь с цифровым замком. Я чувствую, как в стылом воздухе от нее распространяется тьма, и в течение нескольких долгих секунд не могу сдвинуться с места. Мне кажется, что эта дверь смотрит на меня, выискивая во мне малейшую слабину.

Стою, парализованная воспоминаниями о камере пыток, которую мой бывший муж так хитро устроил в нашем доме. О подвале охотничьей хижины Лэнсела Грэма в холмах над Стиллхауз-Лейк, где тот любовно воссоздал весь этот ужас.

Это место кажется мне таким же жутким.

Мы медленно спускаемся, осторожно ставя ноги на каждую следующую ступень. Сэм, вероятно, беспокоится о том, чтобы не производить шума, но меня куда больше тревожат возможные скрытые ловушки и растяжки. Это место пахнет смертью. Пахнет угрозой и расплатой.

– Стой, – шепчу я, когда Сэм делает последний шаг вниз. Он находится примерно в четырех футах от двери. Останавливается, прислушивается и оглядывается на меня. Я неотрывно смотрю на стальную поверхность двери и медленно качаю головой: – Что-то не так. Не ходи.

– Гвен…

– Пожалуйста, Сэм. – Меня тошнит и трясет от болезненного желания убраться прочь. – Нам надо уходить. Сейчас же. Немедленно.

Я не экстрасенс, у меня нет ни капли каких-то сверхъестественных сил или способностей, но у меня есть инстинкты. Инстинкты, которые я игнорировала годами, живя с Мэлвином Ройялом. Мне следовало знать, что он делает, какой спектакль ужасов разыгрывается под моей крышей. Но я не догадывалась. По крайней мере, сознательно.

Больше никогда. Я не знаю, что будет, если Сэм прикоснется к этой двери. Но чувствую, что делать этого нельзя. Теперь это задача ФБР, а не парочки взломщиков-любителей. Это место пахнет бедой, и мне кажется, будто за мной наблюдают.

Сэм соглашается с моим решением, и это неоценимый дар; я полагаю, большинство мужчин проигнорировали бы мои предупреждения и продолжили бы действовать по-своему. В итоге мы почти добираемся до верхних ступеней, когда дверь у подножия лестницы с легким шорохом отворяется. До нас доносится тихий, почти неслышный щелчок.

Сэм останавливается. Я не знаю, что сейчас вылезет из-за этой двери, и не хочу знать. Хватаю Сэма за руку и бегу вперед – мимо полок, прочь из кладовки, – волоча его за собой.

Сэм едва минует дверной проем, когда что-то поднимает нас в воздух и с неистовой силой швыряет через всю комнату. Я крестом вскидываю руки перед лицом и поджимаю колени к груди в инстинктивной попытке защитить голову и живот. Едва ощущаю, как меня ударяет о стену, и уж точно не чувствую, как падаю на пол. Просто вдруг оказываюсь лежащей на деревянных половицах и вижу, как комнату наполняет вспышка оранжевого света. Я не понимаю, что это такое. Ощущаю волну жара, а потом крыша вдруг уплывает куда-то вверх, как будто какой-то великан взял и снял ее, точно крышку с коробки. Лампы, которые мы включили, мгновенно гаснут, словно свечи, задутые порывом ветра, и я смотрю на звезды и кроны деревьев, а потом вдруг все, все вокруг оказывается охвачено огнем.

5
Гвен

Я прихожу в сознание, захлебываясь водой, которую кто-то льет мне на лицо. Вода холодная, меня бьет дрожь, я откатываюсь в сторону и некоторое время просто беспомощно кашляю. Где-то внутри меня включаются ощущения, сообщая о боли в спине, в ноге и в руке. Мой мозг хорошо умеет анализировать такие вещи и сейчас говорит мне, что с ними не случилось ничего слишком серьезного. Надеюсь, он мне не лжет. Голова у меня тоже болит, и это беспокоит меня несколько больше. Во рту такой привкус, словно я вылизывала пепельницу. Вслепую хватаю бутылку, из которой кто-то плескал мне в лицо, и споласкиваю рот. Сплевываю воду на землю, потом жадно делаю глоток. Вероятно, это ошибка. Вода падает в мой желудок тяжелым комом, словно я проглотила ледышку.

Поднимаюсь на колени, некоторое время шатаюсь, ища равновесие, потом ухитряюсь встать на ноги. Я нахожусь на поляне, поблизости от деревьев. Сэм стоит на коленях рядом со мной. Выглядит он куда хуже, чем я себя чувствую, – испачканный в крови, текущей из пореза на голове, дрожащий. Пытается встать на ноги, держась за бок. Я помогаю ему. Сэм вздрагивает и прижимает ладонь к ребрам.

– Как мы… – Я оборачиваюсь к хижине.

Она представляет собой пылающий ад. Увидев это, я теряю дар речи, и до меня доходит, что мы были там. Я смотрю словно загипнотизированная. «Как мы выбрались?»

– Это я вас вытащил. Какого черта, Сэм? – произносит незнакомый голос.

Говорит мужчина, стоящий в нескольких футах от нас и глядящий на пожар. Ростом он выше шести футов, одет в черную парку, отделанную стриженым мехом, и сейчас я завидую ему. Когда он слегка поворачивается, на его шее блестит в свете огня золотистый жетон, висящий на цепочке. «Коп», – думаю я и замираю. Но жетон другой, нежели у полицейских. Я не могу сейчас опознать его – мне трудно сфокусировать взгляд. Мужчина этот – афроамериканец; он говорит с тягучим южным акцентом, который придает его словам оттенок дружелюбия, хотя я вижу, что этот человек пристально изучает меня, просчитывая, взвешивая и оценивая. Он одет в пуленепробиваемый жилет – я вижу это, когда ветер доносит со стороны горящей хижины порыв жаркого воздуха и распахивает полы его парки.

ФБР. Так гласит надпись на бронежилете.

– Майк Люстиг, – представляется он. – А вы оба – парочка чертовых идиотов. Что произошло? – Он адресует этот вопрос не мне, и Сэм, вздрагивая от боли, переступает с ноги на ногу.

– В общем и целом или тебе нужен какой-то конкретный ответ?

– Ты сказал, что вы собираетесь осмотреть окрестности. Так какого хрена вам понадобилось внутри?

В голове у меня слегка проясняется. Майк Люстиг, друг Сэма из ФБР… Он продолжает ругаться, наращивая интенсивность, и я хочу, чтобы он понизил голос, потому что в ушах у меня непрерывно звенит, а голова пульсирует словно аудиоколонка на басовых ритмах.

– Там была установлена ловушка, – объясняю я ему. – Внизу, в подвале. Мы не открывали дверь, это сделал кто-то другой. Нам повезло, что мы убрались из потайного хода прежде, чем оно рвануло.

– Не просто повезло, – поправляет Сэм. – Ты почуяла эту ловушку, а я – нет.

Майк переводит взгляд с меня на него и обратно.

– И вы не знаете, что было в той потайной комнате?

– Нет.

– Да мать вашу!.. – бросает он. – Он мог прятать там что угодно. Даже пленников.

Мне становится холодно.

– Вы хотите сказать… что там, внизу, кто-то был? Кто-то, кого мы могли спасти?

Люстиг просто смотрит на нас. Наконец Сэм неловко шевелится и спрашивает:

– Ради бога, Майк, что ты вообще знаешь об этом типе?

Тот игнорирует его вопрос.

– Мне нужно отвезти вас в город для осмотра. Твою рану придется зашивать. И еще посмотреть, что с твоим боком, – похоже, ты ребра сломал. А как вы, мисс Проктор?

– Не увиливай! – гаркает Сэм.

Майк смотрит мимо нас на пылающую хижину. Я понимаю, что тут уже не сделать ничего: строение проваливается внутрь себя. Люстиг вздыхает.

– Это привлечет внимание. Пожарная команда наверняка уже мчится сюда – в этих местах к пожарам относятся серьезно. Едемте. Я допрошу вас в машине. – Он поворачивается и идет прочь, в лес.

В течение долгой секунды я просто стою на месте, пытаясь осознать, что случилось и что творится сейчас. Все это кажется полной бессмыслицей. Может быть, у меня просто шок или же мой мозг как следует встряхнуло в черепной коробке?

 

Сэм кладет мне руку на плечо, без слов поторапливая меня идти вслед за агентом, но я всё оглядываюсь на огненный ад, выбрасывающий искры высоко в небеса.

Что было в той комнате? Кто эти люди, черт побери? Это не просто хакеры. И не просто шантажисты.

Я не уверена, хватит ли у меня смелости для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

* * *

Мы устраиваемся на заднем сиденье внедорожника, на котором приехал агент ФБР; здесь мне одновременно уютно и тревожно – я совершенно уверена, что дверцы не откроются, если потянуть за ручку. Майк наливает мне крепкого черного кофе из термоса и выходит из машины, чтобы позвонить кому-то. Я жадно пью кофе, не столько ради вкуса, сколько ради тепла. Сэм молчит, молчу и я. Мы смотрим на пожар, все еще различимый сквозь негустой лес, а вверх по склону горы в нашу сторону мчится вереница мигающих красно-синих огней.

Наконец я произношу:

– Значит, это твой друг, агент Люстиг.

– Да, мы служили вместе, – отзывается Сэм. – Он вступил в ФБР, а я продлил контракт в армии. – Смотрит на пожар, но взгляд его неожиданно смещается на Люстига, который говорит по телефону; агент расхаживает туда-сюда около машины, возможно пытаясь не замерзнуть, но я не могу отделаться от мысли, что этим он пытается унять тревогу. – Он знает что-то, чего не говорит нам.

– Я это поняла, – соглашаюсь я и вздрагиваю, когда пытаюсь найти положение, в котором боль немного ослабеет, однако она лишь делается острее. Сомневаюсь, что у меня что-то сломано, однако все мышцы, похоже, сильно ушиблены. – Тебе не приходило в голову, что он использует тебя точно так же, как ты используешь его?

Я думала, что Сэм не ответит мне, но он отвечает. Произносит, не отводя глаз от Люстига:

– Он хороший человек.

– Из-за него нас могут убить, – говорю я.

– Нет, – возражает Сэм и смотрит на меня в упор. – Нас едва не убили из-за тебя. Мы должны были оставаться снаружи, а не вламываться внутрь. Ты сама захотела это сделать.

Он прав. Я злюсь, потому что он прав, и знаю, что это неправильная реакция, поэтому прикусываю губу и стараюсь удержаться и не разжигать спор дальше. Я измотана, у меня все болит, и где-то внутри таится жуткое чувство – как будто мы положили начало чему-то, что не сможем контролировать. И что мы с этого получили? Почти ничего. Рюкзак, набитый квитанциями, скорее всего, не наведет нас на что-либо полезное.

Мой голос немного дрожит, когда я говорю:

– Как ты думаешь, что было в той комнате…

– Не заговаривай об этом, – приказывает Сэм, обнимая меня одной рукой. Это неожиданно, однако приносит облегчение. От нас обоих пахнет вонючим дымом, но мне все равно. – Мы не можем узнать, что он прятал там, и он сделал все, чтобы не позволить нам обнаружить это.

– Что, если там был кто-то…

– Нет, – твердо говорит Сэм. – Ты начнешь жрать себя саму, если будешь думать об этом. Не думай.

Я чувствую, что он не хочет представлять себе это. Но представляю, потому что должна: девушка, возможно ровесница тех, кого выбирал в жертву Мэлвин. Запертая там, внизу, быть может, связанная. Обреченная сгореть, если кто-то подойдет достаточно близко, чтобы найти ее.

– Может быть, это был он сам? – предполагаю я. – Может быть, он прятался в подвале и открыл дверь?

– Эта мысль радует больше, – соглашается Сэм, однако качает головой. – Я смотрел на дверь, когда она открылась. Дверная ручка не поворачивалась. По ту сторону никого не было. Это было похоже… на действие устройства удаленного управления.

– Ты имеешь в виду, что мы заставили сработать какой-то датчик?

– Может быть. Но… может быть, кто-то наблюдал за нами. Ждал, пока мы клюнем на приманку. А когда мы этого не сделали…

Это верно; я понимаю, что головоломка сходится. Когда мы спускались по той лестнице, у меня было неистовое ощущение того, что за нами следят. И я оказалась права. Кто-то смотрел на нас посредством камеры наблюдения. Вероятно, такие камеры были скрытно установлены во всем доме. Но действовать он начал только тогда, когда мы нашли потайную комнату в подвале.

– Он наблюдал, – соглашаюсь я. – И был где-то снаружи. Он мог удаленно открыть дверь и устроить взрыв. Он должен был находиться где-то поблизости.

– Не обязательно. Он мог устроить все это через Сеть. – Сэм коротко улыбается мне. – Так же как ты следила за всем через камеры, установленные в твоем доме.

Он прав. Я использовала камеры с передачей данных через Интернет, чтобы видеть, что творится в моем доме в Стиллхауз-Лейк; я могла удаленно загружать данные с этих камер откуда угодно. Такие устройства сейчас общедоступны, их можно купить где угодно.

– А дверь?

– Некоторые устройства безопасности, работающие через вай-фай, позволяют отпирать и запирать двери, – объясняет Сэм. – Вероятно, он наблюдал за нами с того момента, как мы вломились в дом. Когда нашли потайную лестницу, он ждал, чтобы мы спустились и открыли дверь. Вероятно, на ней было установлено устройство срабатывания бомбы; наверное, сам он, прежде чем пойти туда, подает какой-то сигнал, отключающий это устройство. Но когда мы не клюнули на эту приманку…

– Он взорвал бомбу вместо нас, – довершаю я. – Так что он может быть где угодно. Мы ничего не добились.

– Не факт, – возражает Сэм, кивая на рюкзаки, которые мы скинули на пол машины у нас под ногами; они набиты бумагами. Надеюсь, это хоть что-то даст. – Гвен, не забывай…

Что бы он ни собирался сказать мне, его прерывает Люстиг, который распахивает дверцу внедорожника и говорит:

– Ну ладно, вот что нас ждет. Сейчас тут будет ад с чертями, и на нас польются потоки дерьма. Окружные шерифы, пожарные, «Скорая помощь». Я собираюсь заявить, что дело попадает под федеральную юрисдикцию. Вас обоих отвезут в больницу, но, пока я туда не приеду, вы оба чтобы даже пальцем не шевелили и не отвечали ни на один вопрос. Ясно?

– Майк, во что мы вляпались? – спрашивает Сэм.

Во взгляде, который Майк Люстиг бросает на него, читается сложносоставное послание: первая часть его гласит «не здесь», потом он мимолетно косится в мою сторону, давая понять, что не хочет обсуждать при мне этот вопрос. А как же иначе? Майк знает, кто я такая. И кто такой мой бывший муж. Вероятно, он доверяет мне ничуть не больше, чем верит в то, что сможет опрокинуть танк «Шерман». И это честно. Я же не доверяю ему совсем, и от того, что у него есть жетон и пистолет, а двери машины не открываются изнутри, у меня начинается нервная почесуха. Он, конечно, друг Сэма. Но не мой друг. Мое доверие не передается по воздуху.

Люстиг снова закрывает дверцу, отсекая поток холодного воздуха, несущего ледяное дыхание близкой зимы, и прислоняется к внедорожнику. Первая из прибывших машин – черно-белый автомобиль окружного шерифа – огибает поворот дороги и тормозит рядом с нами. Сирены выключены, но вспышки проблескового маячка на крыше поочередно заливают все вокруг то кроваво-красным, то мертвенно-синим светом, и в их свете даже лицо Сэма кажется мне каким-то чужим. Дергаю ручку двери. Она не открывается. Мое сердце начинает колотиться чаще, и я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем я могу воспользоваться. Это рефлекс. «Я могу перелезть на переднее сиденье и выбраться там», – успокаиваю себя. В бардачке может быть запасной пистолет. Если даже и нет, я за несколько секунд могу выбраться наружу и убежать; в этих лесах, да еще и в темноте, им понадобится адова уйма времени, чтобы найти меня.

Этот план побега – чистой воды упражнение для ума. Я проделываю это в любой ситуации, которая хотя бы немного ускользает из-под моего контроля. Я много лет мысленно тренировалась уклоняться, атаковать и сбегать и упражнялась в этом на практике. От этого зависит моя жизнь и жизни моих детей.

– Так что мы скажем? – спрашиваю я Сэму. – Потому что правда не должна всплыть – по крайней мере, кое в чем.

– Будем придерживаться так близко к правде, как можем, – отвечает он. – Мы пришли искать ответы и обнаружили, что дверь открыта нараспашку. Вошли внутрь, чтобы посмотреть, не нужна ли наша помощь, нашли потайную комнату и едва успели унести ноги.

Это не выставит нас невинными овечками, но и не укажет на то, что мы принесли с собой динамит и взорвали этот домик ко всем чертям, с чем я совершенно согласна. Я киваю. «Дверь была открыта нараспашку». Мысленно рисую себе эту картину – как мы осторожно подходили, окликали, нет ли кого в доме, высматривали, не лежит ли там кто-нибудь раненый. Я представляю себе это до тех пор, пока оно не становится настолько реальным, что можно считать это правдой, и продолжаю представлять, пока оно не делается единственной правдой, а все остальное – просто туманной вероятностью. Это единственный способ лгать настойчиво и убедительно: ты сам должен в это верить.

Поэтому я заставляю себя поверить в это. Конечно, если дверь сгорела не до конца и они смогут определить, что та была заперта, то мы попали. Но учитывая ад, в который превратилась хижина, полагаю, на этот счет можно не опасаться.

Вокруг нас останавливается все больше машин, преграждая нам дорогу: два пожарных экипажа, одна «Скорая помощь», еще один внедорожник официального вида – возможно, лесная служба. Пожарные тянут шланги через лес в направлении пожара, и я слышу наверху жужжание моторов какого-то легкого летательного аппарата: видимо, с неба следят, чтобы огонь не пошел дальше.

Проходит почти целый час, прежде чем зарево пожара полностью угасает, и теперь ночь освещают лишь фары и проблесковые маячки автомобилей экстренных служб. Они раскрашивают сцену в мерцающие фиолетовые тона, потому что красные и синие лампы всех этих машин мигают не в лад. Через некоторое время я закрываю глаза, чтобы не видеть этого раздражающего мерцания, поэтому оказываюсь застигнута врасплох, когда дверца рядом со мной неожиданно распахивается. Быстро выпрямляюсь и вижу перед собой молодого тощего афроамериканца в плохо сидящей медицинской форме.

– Мэм, – произносит он с сильным джорджийским акцентом, – мне нужно осмотреть вас. Вы сможете пройти со мной к нашей машине?

– Конечно, – отвечаю я и вылезаю из внедорожника, испытывая легкий прилив облегчения. Удирать все-таки не потребовалось.

Еще один санитар ведет Сэма, нас усаживают на подножку «Скорой помощи» и осматривают. У Сэма диагностируют сотрясение мозга средней тяжести и треснувшие ребра; медики говорят, что его направят в больницу. С учетом моей головной боли мне предлагают то же самое, однако я ни за что не хочу оставлять наши сумки во внедорожнике Майка Люстига или оставаться без собственного транспортного средства. Я отказываюсь. Пока Сэма грузят в машину «Скорой помощи», я переношу наши вещи во взятую нами напрокат машину; по счастью, она припаркована у обочины достаточно далеко, чтобы я могла миновать блокирующие путь автомобили.

Я уже наполовину объезжаю эту преграду, когда у меня на пути возникает Майк Люстиг, и мне приходится резко нажать на тормоза, чтобы не стукнуть его бампером. Когда я останавливаюсь, он подходит к моей дверце и стучит в стекло. Я опускаю стекло и говорю агенту:

– Я еду в больницу. Буду ждать вас там.

– Отлично, – он кивает. – Нужно, чтобы вы оба оказались правы в этом деле. Вы готовы? – Его взгляд говорит мне, что лучше бы мне быть готовой ко всему. Я киваю. – Не покидайте больницу. Я приеду, как только смогу.

Снова киваю, потом поднимаю стекло и еду следом за машиной «Скорой помощи» вниз по извилистой горной дороге, прочь от дымящихся руин того, что мы надеялись обнаружить.

* * *

Пройдя осмотр у врачей, первым делом сажусь и звоню Хавьеру, хотя еще нет и пяти часов утра. Я не рассказываю ему о пожаре или о нашем почти гибельном промахе – просто говорю ему, что мы в порядке. Он может расслышать, что я нахожусь в больнице, однако, слава богу, почти не задает вопросов, и мне не приходится лгать.

– Как они? – спрашиваю его. Я разбудила Хавьера и чувствую себя виноватой за это, однако, услышав его голос, сразу же чувствую себя лучше. – Привыкают?

– Пока не знаю, – честно отвечает Хавьер. Он старается говорить тихо, и я слышу шорох одежды и шаги. Представляю, как он накидывает куртку и выходит на крыльцо – теперь я слышу через динамики телефона слабый свист ветра и скрип дерева, когда Хавьер опускается в одно из стоящих там кресел. – Боже, ну и холодрыга сегодня! Дети в полном порядке, но не могу сказать, что они счастливы. Понимают, что тебе грозит опасность. Ланни ужасно хочет выбраться из дома. Коннор просто… читает. Это нормально?

– Более или менее, – говорю я. – Передай им, что я люблю их, хорошо?

– Конечно. – Несколько секунд он молчит, потом зевает в трубку. Это заразно, и я тоже зеваю, только сейчас заново осознавая, насколько вымоталась. – Ты вовсе не в порядке, Гвен, я же слышу.

 

– Достаточно в порядке.

– Скоро ты вернешься?

– Не знаю, – тихо отвечаю я. – Я пытаюсь.

Завершив звонок, ощущаю, как сдавливает грудь, а в горле стоит ком от непролитых слёз.

Спустя долгих восемь часов, проведенных в больнице, Сэму повторно ставят диагноз: трещины в ребрах и легкое сотрясение мозга. Меня предупреждают, что в течение минимум суток голова у меня будет адски болеть (и она уже болит, невзирая на изрядную дозу болеутоляющих таблеток). Сэму перебинтовывают грудь и объявляют, что платить за госпитализацию не нужно, и это хорошо, потому что денег у нас негусто. В коридоре обнаруживаются трое мясистых мужчин в форме, ожидающих нас. Все трое очень похожи друг на друга: белой расы, массивного сложения; самым большим их спортивным достижением явно была позиция футбольного защитника в старших классах школы. Все трое стрижены под ежик, загар на лицах и руках заканчивается у кромки воротничков и манжет соответственно. Темнокожий Майк Люстиг в своей фэбээровской броне и с жетоном стоит чуть в стороне, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Сейчас, при свете ламп, видно, что у него длинное лицо с дружелюбно-спокойным выражением – судя по мимическим морщинам, он склонен скорее иронически улыбаться, чем сердито хмуриться.

Чего, увы, нельзя сказать об этих трех бульдогах из джорджийской полиции. Они в лучшем случае выглядят бесстрастными, а в худшем – неприкрыто враждебными.

– Мистер Кейд? Миссис Ройял?

– Мисс, – машинально поправляю я, а потом до меня доходит, что он назвал меня по моему прежнему имени. – И не Ройял. Меня зовут Гвен Проктор.

– Мне сообщили, что вы Джина Ройял, – отвечает он, мрачно дернув уголком губ – даже по ошибке это невозможно принять за улыбку. – Пройдемте со мной, миз[8].

Оглядываюсь на Майка Люстига. Тот, пожимая плечами, произносит:

– В этой драке мои собаки не участвуют. Идите.

Мы с Сэмом коротко переглядываемся, и я киваю ему, давая понять, что всё в порядке. На самом деле я не знаю, всё ли в порядке, но нет никакого смысла и никакого прока затевать войну здесь, в коридоре. Вслед за полицейским сворачиваю за угол, в тихую комнату ожидания, и он жестом указывает мне на стул в углу. Это самое дальнее место от выхода, но я автоматически просчитываю пути побега, просто ради практики. Агент Люстиг за нами не последовал.

Как ни странно, полицейский почти сразу выходит, закрыв за собой дверь. Я смотрю на свои часы и начинаю отсчет. По моим прикидкам, он должен мариновать меня по меньшей мере час. Это стандартный прием. Чем сильнее человек устал и сбит с толку, тем больше шансов на то, что он проболтается.

Полицию Джорджии явно инструктировали, что оптимальный срок – два часа, потому что возвращается он почти в три часа дня. Втискивается в кресло напротив меня – слишком близко, чтобы я чувствовала себя уютно. Полагаю, он намерен напугать меня. Но меня это просто раздражает. Если он действительно знает, кто я такая, то, несомненно, должен понимать, что для меня запугивание выглядит совершенно иначе. От него пахнет по́том и дымом, значит, он был в той хижине, точнее, на том месте, где она была прежде. На левом рукаве у него маленькое пятно, похожее на засохшую кровь, и, увидев это пятно, я уже не могу отвести взгляд. Он спасал кого-то? Или кого-то бил? Хотя иногда приходится бить одного человека, чтобы спасти другого…

– Итак, – обращаюсь я к нему, – офицер…

– Тёрнер, мэм.

– Офицер Тёрнер, назвать меня по давно мертвому имени – это попытка давления или просто ошибка?

Он подается вперед, хрустнув пластиком кресла, и смотрит на меня ничего не выражающим взглядом человека, который уже не первый год состоит на службе закона. Явно прикидывая: какой подход ему избрать – оскорбления или сельский шарм? Ни то, ни другое на мне не сработает, но в целом интересно наблюдать за его внутренними дебатами.

Он решает прибегнуть к сельскому шарму, и, когда заговаривает снова, голос его делается теплее и становится чуть более тягучим; офицер даже ухитряется изобразить беспечную улыбку.

– Должен признать, мэм: я подумал, что это может вывести вас из равновесия. Прошу прощения, если обидел вас. Вы не против начать все сначала?

– Конечно, – отвечаю я ему с такой же насквозь фальшивой улыбкой. – Чем могу быть вам полезна, офицер Тёрнер?

– Мне просто нужно, чтобы вы рассказали мне все с самого начала: каким образом вы оказались около той хижины, мэм, как вам пришло в голову войти туда, что случилось потом, и всё такое.

Я вздыхаю.

– Полагаю, я не могу рассчитывать на чашечку кофе с вашей стороны, верно?

Он попадается на это, хотя лишь до такой степени, чтобы выйти в коридор, высмотреть кого-то и, предположительно, заказать для меня кофе. Возвращаясь, широко улыбается. Я собираюсь с силами, чтобы ответить, хотя по-прежнему ощущаю себя неимоверно усталой.

– Итак, – произносит Тёрнер, усаживаясь на прежнее место, – о чем вы говорили?

Я подумываю ответить «ни о чем» и потребовать адвоката; я все еще не могу быть уверена, что таковой мне не понадобится. Улики можно истолковать по-разному, и ни я, ни Сэм не планировали, что нам придется отвечать на эти вопросы. Поэтому я говорю:

– Можно сначала задать еще один вопрос?

Он размышляет, потом кивает:

– Задавайте.

– Вы нашли там чьи-нибудь трупы?

Снова несколько секунд раздумья, потом Тёрнер медленно качает головой:

– Я не вправе говорить об этом. Так что именно привело вас к той хижине, мисс Проктор?

Конечно же, ему позволено лгать мне. Это освященная временем традиция проведения допросов, хотя мне до сих пор не зачитали мои права. Это о многом говорит.

Я придерживаюсь истории, которую мы обговорили с Сэмом, и первая ее часть, по крайней мере, правдива: мы надеялись найти какую-нибудь информацию о людях, которые помогают моему бывшему мужу избежать поимки. Тёрнер поднимает брови, но никак это не комментирует. Именно это скажет и Сэм. Мы уже определили, что истина – наша лучшая защита, до некоторой степени… любое другое объяснение вызовет подозрения, учитывая прошлые злодеяния моего бывшего супруга. Я рассказываю Тёрнеру об открытой настежь двери и о том, как мы осторожно проникли внутрь. Именно так, как я отрепетировала про себя.

– И что вы нашли?

– Ничего, – лгу я так же легко, как дышу. Я не намерена отдавать то, что мы вынесли оттуда. – У нас не было времени.

– Вы просто… вошли в дом?

– Дверь была открыта, – тупо повторяю я. – Мы подумали, что он, быть может, ранен, болен или еще что…

– Вам не пришло в голову, что такой человек может застрелить вас на месте за то, что вы явились к нему в дом?

Я пожимаю плечами и ничего не отвечаю. Глупость – еще не преступление. Тёрнер ничего не сможет выжать из этого, не считая, конечно, того факта, что мы с Сэмом оба были вооружены. Но мы носим оружие законно; мы приняли все предосторожности, подтвердив свои разрешения в регистрационных органах штата, и теперь я рада, что мы это сделали. Нам в лучшем случае можно поставить в вину незаконное проникновение. Он не стал бы утруждаться этим, если б не считал, что сможет пристегнуть к этому нечто большее.

Теперь поза и движения офицера Тёрнера гласят «давайте будем честны». Выражается это в том, что он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и сплетает пальцы рук.

– Мисс Проктор, прямо сейчас полиция Теннесси обыскивает ваш дом в поселке Стиллхауз-Лейк в поисках чего-либо, связывающего вас и вашего бывшего мужа. Записи ваших телефонных разговоров подвергаются анализу. Мы знаем, что вы приезжали навестить его перед тем, как он сбежал. Вам есть в чем признаться, прежде чем мы получим результаты всех этих поисков? Быть может, это облегчит вашу участь…

Любительская игра. Я не один год видела такое со стороны следователей куда более опытных – и злобных, – чем он. Несколько секунд задумчиво смотрю на него, потом говорю:

– Я ненавижу Мэлвина Ройяла. Он охотится за мной, офицер Тёрнер. Вы знаете, каково это? Каково мне знать, что я снова подвергаюсь опасности? Что мои дети снова подвергаются опасности? Вы действительно думаете, что я захочу помочь ему? Если вы поставите его передо мной и дадите мне пистолет, я без колебаний всажу пулю в башку этому человеку.

8Миз – «госпожа…»; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах; ставится перед фамилией женщины, как замужней, так и незамужней, в том случае, если ее семейное положение неизвестно или она сознательно подчеркивает свое равноправие с мужчинами.
To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?