Проснись в Никогда

Tekst
13
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Marisha Pessl

NEVERWORLD WAKE

© И. А. Тетерина, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

© Серийное оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018 Издательство АЗБУКА®

* * *
 
Порой у тебя нет ответов,
Порой ты находишь любовь,
Порой тьма скрывает голубок,
Порою – оскал зубов.
Ты молча идешь по жизни,
По извилистому пути.
Что делать? Спросить того,
Кто знает, куда идти.
 
Дж. Ч. Госсамер Мэдвик. Темный дом у поворота

Часть 1

Глава 1

Я не общалась с Уитли Лэнсинг – и вообще ни с кем из них – больше года.

Когда в день моего последнего переводного экзамена от нее пришло сообщение, меня накрыло чувство обреченности, словно в ночное небо ворвалась комета, предвещая бедствия и напасти.

Куда ты запропала? Чо за нафиг? #некруто. Прости.

Это все мой Туретт[1]. Как впечатления от первого курса? Класс? Отстой?

Серьезно. Мы по тебе скучаем.

Решила написать, поскольку все наши собираются в Уинкрофте на мой ДР. Линда будет на Майорке, а БВО Берт в третий раз женится. Это будет на Сен-Барте. Она веган и йог. Так что на выходные дом в полном нашем распоряжении. Как в том году.

Сможешь приехать? А, Бамблби?

Carpe noctem.

«Живи сегодняшней ночью».

Она была единственной из всех известных мне девушек, кто взирал на окружающих с видом затянутой в кожу супермодели на показе «Диора» и шпарил на латыни с такой легкостью, как будто это был ее родной язык.

– Ну как экзамен? – спросила приехавшая за мной мама, когда я плюхнулась к ней в машину.

– Перепутала Сократа с Платоном и не успела дописать эссе, – ответила я, пристегиваясь.

– Уверена, ты со всем отлично справилась. – Мама озабоченно улыбнулась. – Есть еще дела?

Я покачала головой.

Мою комнату в общежитии мы с папой уже привели в порядок. Учебники я сдала в студенческий профсоюз – за это давали тридцатипроцентную скидку на следующий год. Моей соседкой по комнате была девочка из Нью-Хейвена по имени Кейси, которая на каждые выходные моталась домой, чтобы повидаться с бойфрендом. С момента заселения я ее почти не видела.

Мой первый учебный год в колледже Эмерсона закончился тихо и незаметно, как распродажа по случаю закрытия магазинчика в заштатном торговом центре.

«Ох, не к добру это», – сказал бы Джим.

* * *

На лето у меня не было никаких планов, кроме помощи родителям в «Капитанской рубке».

«Капитанская рубка», или просто «Рубка», как называют ее местные, – это пляжное кафе-мороженое, которым владеет моя семья в Уотч-Хилле, штат Род-Айленд, – крошечном прибрежном городке, где я выросла.

Уотч-Хилл, Род-Айленд. Население: знаешь всех в лицо.

Мой прадед Берн Хартли открыл это кафе в 1885 году, когда Уотч-Хилл был всего лишь крохотной деревушкой; капитаны китобойных судов заходили туда, чтобы размять привычные к морской качке ноги и впервые взять на руки своих детей, прежде чем вновь отправиться в неизведанные просторы Атлантики. Над притолокой висит карандашный портрет Берна в рамке – он смотрит одухотворенно, будто почивший в бозе гениальный писатель или полярный исследователь, не вернувшийся из арктического похода. Правда же заключается в том, что он едва умел читать, предпочитал знакомых чужакам, а сушу – морю. И его единственное достижение состоит в том, что он всю свою жизнь держал наш маленький ресторанчик на берегу и оставил нам в наследство рецепт самого вкусного в мире клэм-чаудера[2].

Все лето я отвешивала мороженое загорелым тинейджерам в пляжных шлепанцах и пастельного цвета свитерах. Они заваливались к нам шумными ватагами, похожие на стайки мальков. Я сооружала чизбургеры и горячие бутерброды с тунцом и сыром, шинковала капусту для салата, взбивала молочные коктейли. Выметала за порог вездесущий песок, усеивавший кафельный пол в черно-белую клетку. Выбрасывала в мусорный бак салфетки, пакетики из-под кетчупа и соли, бумажные стаканчики из-под лимонада, рекламные проспекты, предлагавшие отправиться в море на рыбалку. Приносила забытые сотовые телефоны на кассу, чтобы их легко можно было найти, когда растяпа-владелец в панике врывался в зал с криком: «Я потерял мой… ой… Спасибо, вы меня просто спасли!» Подбирала рваные голубые билетики на стоявшую неподалеку морскую карусель 1893 года, с выцветшими безликими русалками вместо лошадок. Звездный час нашего городка настал, когда на этой карусели засняли Элеонору Рузвельт: она села боком на рыжеволосую русалку с бирюзовым хвостом. (Придавленная тектоническими плитами пышных юбок, она явно чувствовала себя не в своей тарелке и выглядела такой недовольной, что это на долгие годы стало любимым предметом шуток горожан.)

Я отмывала мусорные бачки от соуса барбекю, а столы – от потеков растаявшего «шурум-бурума» («шурум-бурум» был любимым мороженым всех ребятишек: мешанина из печенья, орехов, смеси кусочков темного шоколада). Я драила хлоркой, «Кометом» и «Мистером Мускулом» витрины, прилавки и дверные ручки. Я стирала разводы морской соли с раковин мидий и моллюсков, отполировывая каждую из них до блеска с одержимостью торговца драгоценными камнями, сдувающего пылинки со своих изумрудов. Почти каждый день я поднималась в пять утра и вместе с отцом отправлялась выбирать морепродукты к рыбацким лодкам, вернувшимся с лова. Я придирчиво осматривала крабов и камбалу, устриц и окуней, ощупывала лапы и клешни, жабры и переливчатые брюшки. Я сочинила текст песни к саундтреку из несуществующего фильма «Ограбление Лолы Андерсон на большой дороге», набрасывая слова, рифмы, лица и руки на салфетках и листовках с нашим меню и отправляя их в мусорку, до того как кто-нибудь успевал увидеть это. Я исправно посещала группу психологической помощи для подростков, переживших утрату, в общественном центре в Норт-Стонингтоне. Кроме меня, в ней состоял только неразговорчивый парнишка по имени Теркс, чей отец умер от бокового амиотрофического склероза. Он сходил туда два раза и больше не появлялся. Я осталась один на один с консультантом, дерганой женщиной по имени Деб, которая щеголяла в брючных костюмах и таскала с собой здоровенный талмуд под названием «Как справиться с потерей близкого человека в подростковом возрасте».

– «Целью данного упражнения является формирование системы позитивных ассоциаций вокруг фигуры ушедшего близкого, – принялась она зачитывать седьмую главу, одновременно протягивая мне бланк с заголовком „Прощальное письмо“. – Напишите на этом листке письмо близкому человеку, которого вы потеряли, подробно остановившись на дорогих вам воспоминаниях, надеждах и незаданных вопросах».

Выдав мне обгрызенную ручку с надписью «Курорты острова Табеэго», она оставила меня в одиночестве. Потом из-за двери донесся ее голос: она на повышенных тонах выясняла по телефону у некоего Барри, почему тот вчера не ночевал дома.

Я нарисовала на листке ястреба, разинувшего в крике клюв, и написала слова песни к вымышленному японскому аниме о забытой мысли – «Затерянные в памяти». Затем я выскользнула из комнаты через пожарный выход и никогда больше туда не возвращалась.

Я учила Сонного Сэма (зануду-переростка из Англии, приехавшего на каникулы к своему отцу-американцу) делать крабовые котлеты и жарить сыр на гриле. (Поджаривать на среднем огне на сливочном масле, по четыре минуты на каждой стороне, шесть ломтиков острого вермонтского чеддера и два ломтика фонтины). На День независимости он пригласил меня на вечеринку, которую устроил друг его друга. Когда я взяла и заявилась туда, он был потрясен. Я подпирала торшер, держа в руке стакан с теплым пивом, слушала разговоры об уроках игры на гитаре и Заке Галифианакисе и пыталась улучить подходящий момент, чтобы незаметно улизнуть.

– Да, кстати, если кто не в курсе, это Би, – сказал Сонный Сэм. – Вообще-то она не немая, честное слово.

Я не стала никому рассказывать о сообщении от Уитли, хотя мысль о нем занозой сидела у меня в голове.

* * *

Это чересчур экстравагантное платье я купила, но так ни разу и не надела, даже не вытащила из пакета. Я засунула его в недра шкафа прямо в упаковке, вместе с чеком и ярлыками, намереваясь при случае вернуть покупку в магазин.

И все же оставался микроскопический шанс на то, что я найду в себе мужество надеть его.

Дату ее дня рождения я знала так же хорошо, как дату своего собственного: тридцатое августа.

Это была пятница. В тот день на Мейн-стрит произошло большое событие: появился бродячий пес. Он был без ошейника и, судя по затравленному виду, много чего пережил на своем веку. Серый и кудлатый, он шарахался от всех, кто пытался его погладить, а услышав автомобильный гудок, в панике забился за помойные бачки на заднем дворе «Капитанской рубки».

 

– Видите желтую солончаковую глину на задних лапах? Она с западного берега ручья Никибогг-крик, – объявил офицер полиции Локке, радуясь первому за год загадочному происшествию.

В тот день все только и говорили о псе: что с ним делать, где он побывал. Лишь намного позже я вдруг задумалась о том, что он появился из ниоткуда, и задалась вопросом: не было ли это знаком, предостережением о приходе чего-то ужасного, о том, что мне следует выбрать не возвышенную и загадочную Неизведанную Тропу, а проторенную дорогу, проложенную задолго до меня и ярко освещенную, – дорогу, которую я хорошо знала.

Впрочем, тогда было уже слишком поздно. Солнце зашло. Сонный Сэм отправился домой. Я перевернула стулья в кафе ножками вверх и поставила их на столики. Вынесла мусор. И вообще, такова уж человеческая природа. Кто и когда обращает внимание на предостережения?

Мои родители пребывали в полной уверенности, что я, как обычно, поеду вместе с ними в Уэстерли, в кинотеатр «Седьмое небо», где по пятницам показывали классические комедии.

– Вообще-то, у меня на сегодняшний вечер другие планы, – заявила я.

Папа пришел в восторг:

– В самом деле, Бамбл? Это просто здорово.

– Я еду в Уинкрофт.

Родители умолкли. Мама, которая только что повесила на дверь табличку «Закрыто», обернулась ко мне, кутаясь в кардиган и дрожа, хотя на улице было двадцать четыре градуса.

– И давно ты это решила? – спросила она.

– Не очень. Я буду осторожна. И вернусь до полуночи. У Уитли сегодня день рождения. Они все там будут. Думаю, мне стоит с ними повидаться.

– Уже темно, а путь неблизкий, – осторожно заметил папа.

У мамы был такой вид, будто ей только что сообщили, что жить мне осталось от силы полтора месяца. Иногда, расстроившись, она принималась жевать воображаемую жевательную резинку. Как, например, в тот момент.

– Невозможно пройти через горе, избегая встречи со своим прошлым.

– Дело не в этом. Я…

– Все в порядке, Виктория, – положил руку ей на плечо папа.

– Но доктор Квентин сказал, что ты должна избегать стрессовых ситуаций, в которых…

– Мы же уже пришли к выводу, что доктор Квентин – идиот, – отрезала я.

– И в самом деле, идиот, – сочувственно кивнул папа. – Именем нормального человека государственную тюрьму не назовут![3] Могли бы сразу догадаться.

– Вечно вы заодно! Вы же знаете: я терпеть этого не могу, – возмутилась мама.

В этот момент кто-то – краснолицый отдыхающий в полотняных шортах, который явно перебрал пива в «О’Маллиганс», – дернул за ручку, пытаясь открыть дверь.

– Закрыто! – рявкнула мама.

* * *

Вот так я оказалась за рулем старенького папиного «доджа», страдающего одышкой, на дороге, тянущейся вдоль береговой линии Род-Айленда, в пятидесяти милях от дома.

Уинкрофт…

Само это название вызывало ассоциации с готическим романом о призраках и безумцах. Огромный особняк из красного кирпича со множеством башенок, садиков и горгулий был построен в девятьсот тридцатых годах неким белым охотником, важной персоной: по слухам, он водил дружбу с Хемингуэем и Лоуренсом Аравийским. Он странствовал по свету, убивая прекрасных существ, и за шестьдесят лет провел в Уинкрофте, на взморье, всего несколько недель. Когда бывший второй отчим Уитли, слегка прибабахнутый Берт, которого все для краткости называли БВО Берт, в восьмидесятых купил его с торгов, он отделал интерьеры в том злосчастном стиле, о котором Уитли сказала так: «Точно Мадонна с ног до головы облевала Синди Лопер».

И все же на чердаке дома можно было открыть ящик комода или пыльный чемодан и обнаружить фотографии незнакомцев в лисьих шкурах, с ружьями в руках или чучело экзотического зверька – хорька, красной лягушки или неизвестного науке грызуна. Это придавало каждому посещению Уинкрофта загадочное сходство с археологической экспедицией, будто повсюду – внутри полов, стен и потолков – ждала своего открывателя затерянная цивилизация.

– Мы – это наш собственный хлам, – сказал как-то раз Джим, извлекая из обувной коробки чучело ящерицы.

Я съехала с шоссе, и дорога тут же начала головокружительно петлять, точно пыталась растрясти меня. Побережье Род-Айленда – не печально известная своей чопорностью ньюпортская часть с неприступными утесами и величественными особняками, самодовольно взирающими на крохотные лодчонки, что болтаются на волнах в местной гавани, а все остальное – выглядело запущенным, неухоженным, неряшливым, выгоревшим. Оно напоминало старого бездомного бродягу в заношенной футболке, который не может вспомнить, где провел ночь. Трава выглядела сухой и чахлой, на растрескавшемся дорожном полотне проступала соль, дорожные знаки на обочинах давным-давно выцвели, а светофоры не работали. На другой стороне дороги из болота торчали мосты, которые, судя по их виду, держались на честном слове и были готовы обрушиться в любой момент.

В моем телефоне по-прежнему хранились номера бывших друзей, но звонить я не хотела. Может, их там вообще нет. За несколько месяцев их планы вполне могли измениться. Кто знает, может, я постучу в дверь – и мне откроет вовсе не Уитли, а ее бывший второй отчим Берт, БВО Берт с гривой курчавых седых волос, Берт, миллион лет назад написавший номинированную на «Оскара» трагическую песню о любви, которую исполнял Райан О’Нил. А может, все они будут там. Может, мне просто хотелось увидеть, какими сделаются их лица при виде меня, застать их врасплох и не дать подготовиться.

И потом, если они не будут знать, что я еду, в любой момент можно повернуть обратно. Я еще успею посмотреть вместе с родителями «Его девушку Пятницу» в «Седьмом небе», потом заехать в «Шейкдаун», поесть крабовых котлеток и устриц, поболтать с хозяином, Арти, делая вид, что я не замечаю, как он шепчет отцу, стоит мне отлучиться в уборную: «А Би уже совсем оклемалась». Словно я – раненая скаковая лошадь, которую они решили не добивать. Хотя, конечно, не надо винить в этом Арти. Так реагировали все, узнав о том, что произошло: мой бойфренд, Джим, погиб в выпускном классе школы.

Внезапная смерть любви всей твоей жизни – это не то, что обычно случается с людьми в подростковом возрасте. Но если такое все же случается, неплохо, чтобы за этим стояла одна из трех самых понятных и распространенных причин смерти в юном возрасте: а) автомобильная авария, б) рак, в) самоубийство. Ты выбираешь подходящий пункт в списке, и ближайший взрослый быстренько рекомендует тебе подборку фильмов (главного героя обычно играет Тимоти Хаттон) и популярных психологических книжек, призванных помочь тебе Справиться.

Но что, если причина гибели твоего парня неведома и ты остаешься одна, вглядываясь в черную дыру вины и неизвестности?

Здесь не поможет ни один фильм, ни одна книга.

Разве что «Изгоняющий дьявола».

Если я не появлюсь сегодня, мои старые друзья соберутся в Уинкрофте и разъедутся по домам и на этом все закончится. Не явившись, я окончательно и бесповоротно отправлю в плавание игрушечную лодочку из моего детства, дам ей толчок, который направит ее к центру озера, подальше от берега, туда, где она навеки окажется вне досягаемости.

И никогда не узнаю, что же случилось с Джимом.

Я крепче сжала руль.

Извилистая дорога, казалось, сама гнала меня вперед, за окошками мелькали пожелтевшие деревья на берегу, а потом внезапно открылся захватывающий вид на гавань с высокими белыми парусниками, похожими на стадо еще не вымерших единорогов. Я поражалась тому, с какой легкостью я вспоминала дорогу: за заправкой «Эксон» налево, дальше направо, на Эльм-стрит, еще раз направо на опасном перекрестке, потом мимо обшарпанных трейлеров, между которых натянуты веревки с бельем, и старых покрышек. Наконец деревья почтительно расступились, открывая взгляду изумительно красивое слияние моря и неба, которое на закате неизменно становилось розово-оранжевым.

И я очутилась на месте. Перед коваными воротами, украшенными буквой «У».

Они были гостеприимно распахнуты. Фонари по обеим сторонам ярко горели.

Я свернула на дорожку и поехала мимо дубовых ветвей, летящих мимо, точно ленты, выбившиеся из хвоста на голове, под свист ветра в открытых окнах. Еще один поворот – и моему взгляду открылся особняк, залитый теплым золотистым светом, сплошь из красного кирпича и шифера, с крылатыми горгульями, навечно примостившимися на крыше.

Подъехав к дому, я едва не расхохоталась при виде четырех машин, аккуратно припаркованных перед фасадом вплотную друг к другу. Все незнакомые, кроме принадлежавшей Марте «хонды-аккорд» с наклейкой на бампере: «Общая теория относительности рулит». В принципе, я без особого труда могла определить, где чья машина.

За это время я очень изменилась. А они, судя по машинам, – нет.

Я поглядела на себя в зеркало заднего вида и пришла в ужас: кое-как собранные в хвост волосы, потрескавшиеся губы, лоснящийся лоб. Будто я только что пробежала марафон, причем пришла последней. Я промокнула лицо бумажным полотенцем из рулона, который папа держал в дверце, пощипала себя за щеки, заправила за уши выбившиеся из хвоста пряди темно-каштановых волос. Потом взбежала по каменным ступеням и постучала в дверь специальным молоточком в виде латунной львиной головы.

Ничего не произошло.

Я нажала кнопку звонка раз, другой, третий, торопливо и не раздумывая, потому что знала: стоит заколебаться, как я утрачу мужество. Я камнем пойду ко дну, точно дырявый башмак, угодивший в омаровую вершу, и останусь там на веки вечные.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Киплинг. На нем были розовый парик под каре, голубая футболка поло, бермуды и пляжные шлепанцы. Дочерна загорелый, он жевал красную коктейльную шпажку, но при виде меня она вывалилась у него изо рта.

– Боже правый, ущипните меня кто-нибудь, – протянул он со своим южным выговором хлопкового плантатора.

Глава 2

В реальной жизни эффектные выходы не удаются. Вернее, удаются, но не так, как это представляется нам в мечтах.

Нам представляется нечто среднее между латиноамериканским телесериалом (восклицания, ошарашенные лица, размокшая тушь для ресниц) и выступлением Мерил Стрип на церемонии вручения «Оскара» (искрометный обмен репликами, объятия, все люди мира, слившиеся в экстазе).

В реальности же – ничего, кроме неловкости.

Мое неожиданное появление в Уинкрофте было сродни торпеде, выпущенной мимо цели. Я просчиталась и теперь бесцельно плыла по течению, готовая взорваться в любой момент, не поразив при этом цель. Стоя посреди вестибюля под роскошной люстрой в обрезанных джинсах, кедах и футболке, заляпанной «шурум-бурумом», я чувствовала себя дурой по сравнению с моими чистенькими, только что из душа, лощеными друзьями. Не надо было приезжать.

Они собирались на какой-то аншлаговый концерт в «Бравом матросе», пляжном кабаке, где мы в выпускном классе зависали на выходных, показывая липовые документы. Поэтому все приветствовали меня, не прерывая, однако, сборов. Я не могла отделаться от ощущения, что приехала не вовремя, и разговор не клеился.

Первым делом Кип обнял меня. Потом окинул вежливым взглядом, каким посетитель музея удостаивает крохотную, невзрачную картину, которую экскурсовод упорно превозносит до небес. Тут прибежала Уитли:

– Господи, Беатрис! – Она чмокнула воздух рядом с моей щекой. – Ты все-таки пришла. С ума сойти.

Красота ее оказалась еще более сногсшибательной, чем это отложилось в моей памяти. Джинсовые ботфорты на шпильке, модная мешковатая толстовка с гигантскими губами, расшитыми стразами, небрежно обрезанные черные шорты с бахромой, парфюм с нотками кожи и гардении. «Неужели эта красотка из глянцевого журнала когда-то была моей лучшей подругой?» – промелькнула у меня мысль. Сколько раз мы сидели с ней в школе Дарроу-Харкер после отбоя, пятнистые от крема для прыщей, в толстых шерстяных носках. Я рассказывала ей то, о чем не говорила больше никому. Теперь все это казалось внезапно вторгшейся сценой из другого фильма.

– Ну как ты, Би? – спросила она, сжимая мои руки.

– Хорошо.

– Вот уж сюрприз так сюрприз! Ну, в смысле, я не… я… Ой, блин. Надо же занести в дом сидушки с патио. Вроде дождь обещали? – Она поспешила прочь, тряхнув гривой длинных светлых волос, но, прежде чем скрыться в кухне, бросила на ходу: – Кип был прав. Он объявил, что ты свалишься как снег на голову, как герой, которого все считают мертвым, из фильма с кем-то типа Джейка Джилленхола в главной роли, но мы сказали ему, что он спятил. Я думала, ты скорее умрешь, чем захочешь видеть кого-то из нас. Ну вот, теперь я должна ему пятьдесят долларов.

 

– Сто. Сто долларов, – поправил ее Кип, вскидывая палец. – И не пытайся отвертеться, Лэнсинг. Что за манера – вечно всех динамить?

– Что? Ой, погоди. Надо дать Гэндальфу прозак, а то он все описает, пока нас нет.

– У Гэндальфа депрессия, – церемонно кивнув, пояснил мне Кип. – И раздвоение личности в придачу. Немецкий дог, который считает себя комнатной собачкой.

– Я помню, кто такой Гэндальф, – напомнила я вяло.

– Беатрис!

По лестнице босиком сбежал Кэннон, держа в руках кроссовки «Пума». На нижней ступеньке он остановился и тепло улыбнулся мне:

– Глазам своим не верю! Сестра Би собственной персоной. Как там Господь Бог?

– Ха-ха, как смешно.

Он тоже изменился. На нем была бессменная серая толстовка с капюшоном, форма всех хакеров, но не такая, как в Дарроу, – бесформенная, в жирных рыжих крошках от чипсов, которую он таскал, не снимая, по две недели кряду, когда пропадал в ледяном компьютерном классе, оборудованном в школьном подвале. Нынешняя толстовка была из кашемира. Кэннон стал широко известен в узком кругу, когда на втором году нашего совместного обучения обнаружил в операционной системе «Эппл» OS X ошибку: при случайном нажатии определенных клавиш экран «замерзал» и на мониторе появлялась фирменная эппловская заставка – сюрреалистический зимний пейзаж с голубым озером. Он окрестил ошибку «птичьей клеткой Кэннона» и попал на главные страницы миллионов тематических блогов Силиконовой долины. Я знала, что он поступил в Стэнфорд, на факультет информационных технологий, но после этого ничего о нем не слышала.

Кэннон соскочил с лестницы и обнял меня. От него пахло какой-то экзотической древесиной, как от дорогого паркета.

– Ну как колледж? Как мама и папа? По-прежнему держат маленькое кафе-мороженое?

– Да.

Он внимательно посмотрел на меня. Лицо его было непроницаемым.

– Мне оно всегда нравилось.

– Привет, Би, – послышался серьезный голос.

Я обернулась и увидела Марту. Она близоруко щурилась на меня сквозь стекла своих толстенных, как у безумного ученого, очков, придававших ее глазам известное всем сходство с всевидящими телеобъективами. Вместо всегдашних слаксов с бесформенной оксфордской рубашкой на ней были рваные черные джинсы и безразмерная футболка с немецкой надписью TORSCHLUSSPANIK – значения этих слов я не знала. Свои жидкие каштановые волосы она перекрасила в ядерно-голубой цвет.

– Привет, – поздоровалась я.

– Как ни смешно, ты совсем не изменилась, – протянул Кип; его улыбка была как крохотная пуговка на строгой обивке мебельного гарнитура в парадной гостиной. – Ты что, провела все это время в криозаморозке? Это просто нечестно, малышка. Я успел обзавестись гусиными лапками и подагрой.

Вернулась Уитли, по-прежнему избегавшая смотреть мне в глаза, и схватила свою телесного цвета сумочку от «Шанель».

– Ты же едешь с нами, да? – без особого воодушевления в голосе спросила она, сунув ноги с идеальным педикюром в балетки от «Ланвин».

– Вообще-то, я…

– Конечно же, ты едешь с нами, – заявил Кэннон, обнимая меня за плечи. – Билет я тебе как-нибудь выцарапаю. Или выцарапаю кому-нибудь глаза за билет. В общем, на месте разберемся.

– Laissez les bon temps roulez[4], – провозгласил Кип, приподнимая свой стакан.

В молчании протяженностью примерно с Техас мы потянулись на улицу. Тишину нарушали лишь наши шаги да свист ветра, резвившегося в кронах деревьев. Сердце у меня колотилось, щеки горели. Больше всего в тот момент мне хотелось прыгнуть в свой пикап, вдарить по газам и рвануть оттуда со скоростью сто миль в час, сделав вид, что ничего не было.

– Мы поедем на двух машинах? – спросила Марта.

– Нас пятеро, – отозвалась Уитли. – Все влезут в мою.

– Обещаешь хотя бы раз бросить взгляд в зеркало заднего вида, малышка? – спросил Кип.

– Тоже мне, остряк.

Мы забрались в ее темно-зеленый «ягуар» с откидным верхом. Уитли с решительным видом, который, если я правильно помнила, означал, что ей не по себе, принялась жать кнопки на сенсорном экране приборной панели. Двигатель аристократически кашлянул, и верхняя часть машины начала расходиться, точно скорлупа яйца, из которого кто-то пытается проклюнуться. В следующее мгновение мы уже мчались по подъездной дорожке; Уитли втопила педаль газа в пол и рванула с места, как заслуженный ветеран гонок НАСКАР, не обращая внимания на то, что машину периодически заносит на газон и она идет юзом, выкашивая рододендроны. Я сидела на заднем сиденье, зажатая между Кипом и Мартой, и изо всех сил пыталась не слишком наваливаться ни на одного из них.

Кип подбросил свой розовый парик в воздух.

– А-а-а-а-а! – завопил он, запрокинув голову, когда парик приземлился на асфальт далеко позади машины. – Рок-группа воссоединилась после долгого перерыва! Давайте никогда больше не расставаться! Предлагаю отправиться в мировое турне!

«А как же солист? – до смерти хотелось крикнуть мне. – А про Джима вы не забыли?»

* * *

Когда мы приехали, разогрев уже начался. Разговаривать было некогда. Мы принялись протискиваться сквозь плотную толпу, а Уитли тем временем двинулась к вышибале. Марта пошла занимать столик, а Кэннон принялся обходить в поисках лишнего билетика коротко стриженных парней, явно успевших накачаться «Будвайзером». Мне, прижатой к ограждению, оставалось лишь бесцельно ждать.

– Ребята, идите без меня! – крикнула я Кипу, который материализовался прямо рядом со мной.

– Т-ш-ш. – Он подхватил меня под руку. – Ты снова с нами, и мы больше тебя не отпустим. Я – твоя личная рыба-прилипала. Придется тебе с этим смириться.

Я рассмеялась. Похоже на начало первого за вечер нормального человеческого разговора.

Мы с Киплингом всегда хорошо ладили. Худой и долговязый, с кирпично-рыжими волосами и «лицом джентльмена былых времен», как он сам себя называл, Киплинг был самым невероятным чуваком из всех, кого мне доводилось встречать: эксцентричный и странный, как сломанный талисман на пыльной полке в дальнем углу антикварного магазинчика, овеянный духом авантюр и удачи. Он был геем, хотя и утверждал, что хорошо рассказанная история значит для него намного больше секса, а к Дарроу относился скорее как к загородному клубу, нежели как к учебному заведению, из которого полагалось вынести какие-то знания. Договорившись позаниматься вместе с Киплингом в библиотеке, ты выслушивал бесконечные байки и замечания о жизни, друзьях и колоритных персонажах из Мосс-Блаффа, крохотного городка в Луизиане, откуда он был родом, – будто мы не сидели в тесной клетушке, замученные подготовкой к экзаменам, а бездельничали где-нибудь на террасе, отгоняя мух. Хотя он был богат, как и все остальные (наследство от скончавшегося универсального магазина), детство у него, как он уверял, было «веселеньким» благодаря кошмарной мамаше, Маме Грир.

О Маме Грир было известно немного, за исключением тех подробностей, которые Киплинг время от времени разбрасывал в разговоре, – наподобие пригоршни конфетти, которые он любил без предупреждения подкидывать в воздух. В детстве она оставляла его без присмотра по нескольку дней подряд, заперев во втором номере мотеля «Ройял соната» («на первом этаже, рядом с торговыми автоматами, чтобы можно было смыться, не заплатив»), без еды, если не считать запасов «Чоко-пая», одного, если не считать телевизора. Закончилось все тем, что на пятилетнего Киплинга напал питбуль, посаженный на цепь на заднем дворе, в результате чего тот лишился трех пальцев на левой руке и приобрел шрам на подбородке, похожий на следы акульих зубов; он гордился им, как медалью «Пурпурное сердце».

– Зовите меня просто Призраком Оперы, – любил повторять он, жизнерадостно помахивая искалеченной рукой у вас под носом.

Когда суд наконец лишил мать Кипа родительских прав и передал опеку над ним престарелой тетушке, он несколько раз сбегал от нее, чтобы вернуться к Маме Грир. Последней дошедшей до меня новостью о Маме Грир было то, что она лежит в батон-ружской психиатрической больнице.

Я хотела спросить, что нового у него случилось за этот год, но тут появилась Уитли и в свойственной ей манере, не говоря ни слова, ухватила меня за запястье и потащила сквозь толпу. Видимо, ей удалось договориться с вышибалой. Тот впустил меня в зал без билета, шлепнув на руку печать. Несколько секунд спустя мы все уже сидели за столиком в одном из передних рядов, глядя, как на сцене кривляется девица с волосами-сосульками, изображая Курта Кобейна.

Меня охватило странное чувство. Барабанщик был очень похож на Джима. Кажется, никто больше этого не заметил, но он выглядел как младший брат моего покойного бойфренда: глаза цвета молочного шоколада, взъерошенные волосы, меланхолический взгляд принца в изгнании. Шум в зале стоял оглушительный – разговаривать было невозможно, и все мы молча смотрели на сцену, погруженные в трясину своих мыслей.

Может быть, только я одна застряла в прошлом. Может быть, у всех в колледже была такая насыщенная жизнь, что все случившееся с нами в старших классах стало казаться мелким и незначительным – и даже гибель Джима поблекла, точно футболка после десяти тысяч стирок.

Давным-давно, в Дарроу, они были моей семьей. Они стали первыми в моей жизни настоящими друзьями – созвездие настолько ярких личностей и настолько верных товарищей, что, подобно отпрыску великой династии, я не могла поверить в свой счастливый жребий. Мы были братством, тайным обществом, на которое все остальные ученики смотрели с завистью, впрочем мы на них даже не обращали внимания. Дружба, если она крепка, делает тебя нечувствительным к внешнему миру. Это ваше личное государство с тщательно охраняемыми границами, полным произволом в предоставлении видов на жительство и богатой культурой, понять которую не способен ни один иностранец. Оказаться отрезанной от них, отправиться в изгнание по собственной воле, как это сделала я год назад, значило обречь себя на скитания и неустроенность, на кочевую жизнь, на ночлег среди чемоданов в съемных комнатах, на странствия по незнакомым дорогам.

1Синдром Туретта – генетическое заболевание нервной системы, одним из симптомов которого является неудержимая склонность к употреблению нецензурных слов и социально неприемлемых высказываний.
2Клэм-чаудер – густой суп-пюре из моллюсков.
3Имеется в виду Сан-Квентин, старейшая тюрьма штата Калифорния.
4Давайте веселиться (фр.). Выражение, популярное среди франкоговорящего населения штата Луизиана.