Красные цепи

Tekst
93
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Красные цепи
Красные цепи
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 46  36,80 
Красные цепи
Audio
Красные цепи
Audiobook
Czyta Максим Сергеев
27,79 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

Гронский и Алина подошли к воротам, заключенным в мощную каменную арку. Рядом, стиснутая двумя толстыми опорами, находилась узкая калитка, пройти в которую одновременно мог только один человек. Прямо перед ними недружелюбно поблескивало темное зеркальное стекло помещения охраны. Угнездившиеся на арке видеокамеры нацелились сверху, как вороны на добычу.

Алина нажала кнопку звонка рядом с калиткой. В динамике переговорного устройства раздался тихий щелчок, и мужской голос произнес:

– Добрый день, чем могу помочь?

– Здравствуйте, я Алина Назарова, медицинский центр «Данко». Мы договаривались о встрече с Германом Андреевичем, – громко сказала Алина.

Одна из камер наверху чуть дрогнула.

– Этот мужчина с вами? – спросил голос из динамика.

– Да, это мой коллега, – ответила Алина, покосившись на Гронского, который с невозмутимым видом стоял рядом.

Звонко щелкнул электронный замок, и калитка открылась. Гронский и Алина вошли на территорию дома. Рядом с открытой дверью сторожевого помещения их ждал охранник в легком бронежилете и с кобурой на поясе, из которой торчала черная пластиковая рукоятка. Второй охранник, тоже в бронежилете, стоял между ними и домом. Одну руку он держал на висящем на шее небольшом автомате.

– Ваши документы, пожалуйста, – попросил охранник с пистолетом.

Гронский и Алина отдали ему водительские права, и он на пару минут удалился с ними в будку охраны. Алина переминалась с ноги на ногу, не очень уютно чувствуя себя под пристальным взглядом автоматчика. Гронский спокойно ждал. Наконец охранник вернулся, отдал им документы и махнул рукой в сторону дома:

– Проходите, вас ждут. Только никуда не сворачивайте с пешеходной дорожки.

Подъездная аллея отходила от ворот и тянулась чуть левее, к площадке парковки и дальше, к низким строениям позади дома, вероятно, гаражам. Тропинка для пешеходов, выложенная аккуратной плиткой, вела прямо к дому, через покрытые багрово-желтым слоем листьев газоны, мимо старых парковых деревьев и декоративных кустов. До высоких входных дверей, похожих на ворота замка, было метров сто. Алина пошла по дорожке, ощущая неприятное присутствие за спиной оставшегося у ворот человека с автоматом.

– Вот так физически материализуется двадцать пятое место в русском списке Forbes, – негромко произнес Гронский, когда они отошли от ворот шагов на двадцать.

– Я ожидала чего-то более жизнерадостного, – призналась Алина.

– Большие деньги – серьезные опасности, – прокомментировал Гронский, взглянул вправо и сказал:

– Посмотрите-ка, это там, случайно, не наша пациентка?

В нескольких метрах от дорожки на садовой скамейке сидела девушка. Воротник черного полупальто был чуть приподнят, большой темно-красный шарф закутывал шею до подбородка. Рядом с девушкой лежала раскрытая книга, а сама девушка замерла неподвижно, не сводя глаз с чего-то маленького и черного на своей правой ладони.

– Надо поздороваться, – сказал Гронский и зашагал к скамейке.

– Нам нельзя сворачивать с дорожки! – воскликнула Алина, но Гронский уже шел к девушке, и мертвые листья шуршали у него под ногами, как праздничное конфетти на печальном осеннем торжестве. Алина увидела, как охранник с автоматом быстро поднес руку ко рту и заговорил в портативную рацию, не сводя глаз с Гронского, а его оружие переместилось так, что короткий ствол уставился в их сторону. Алина ругнулась вполголоса и поспешила за Гронским.

– Добрый день, – поздоровался он. – Вы, наверное, Маша?

Девушке можно было дать на вид не больше шестнадцати лет. Огромные, черные, блестящие глаза ярко выделялись на бледном лице, как будто талантливый художник нарисовал их пастельным карандашом на белом листе бумаги. Мелкие капельки небесной влаги блестели в коротко подстриженных, слегка вьющихся черных волосах.

– Здравствуйте, – сказала девушка. – Да, я Маша. А вы из больницы?

– Да, меня зовут Родион, а это моя коллега, Алина Сергеевна. Очень приятно познакомиться, Маша.

– Мне тоже, – ответила Маша и посмотрела сначала на Гронского, а потом на Алину. Взгляд ее глубоких глаз показался Алине удивительно взрослым, в нем была та печальная зрелость, которая формируется не столько прожитыми годами, сколько пережитыми событиями и чувствами. Алина взглянула на ладонь девушки: там неподвижно сидела большая бабочка с бархатисто-черными крыльями, обрамленными желтой каймой.

– Это траурница, – объяснила Маша. – Очень редкая бабочка. Она уже не летает. Я недавно нашла ее в саду и решила взять в дом: хочу, чтобы у нее был шанс выжить зимой. Иногда я беру ее погулять. Вот как сейчас.

– Она очень красивая, – сказал Гронский, внимательно глядя на Машу. – Но бабочки не умирают, а только засыпают на зиму.

Маша покачала головой.

– Мне кажется, что эта умрет.

Алина заметила, как двери дома приоткрылись и оттуда вышли два человека в одинаковых черных костюмах и быстро зашагали в их сторону. Она дернула Гронского за рукав и сказала:

– Маша, думаю, нам с коллегой лучше поторопиться. Мы приехали для… процедуры, и…

– Взять у меня кровь, – кивнула Маша. – Да, папа мне говорил. Я скоро подойду.

Алина с тревогой наблюдала за приближающимися охранниками. Один из них поднял руку и помахал, указывая на дорожку. Она сделала шаг в сторону и еще раз дернула Гронского за рукав. Тот стоял, не шелохнувшись.

– Читаете Эдгара По? – спросил он, кивнув на лежащую книгу.

– Да, – ответила Маша. – Мне очень нравятся его стихи. А вам?

– Мне тоже, – улыбнулся Гронский. Алина оставила попытки сдвинуть его с места и пошла навстречу охранникам в черных костюмах, пытаясь изобразить руками какие-то одновременно успокаивающие и извиняющиеся жесты.

– Тогда, возможно, когда-нибудь нам будет о чем поговорить, – чуть улыбнулась Маша.

Гронский посмотрел на Алину, вступившую в диалог с охраной, и произнес:

– Когда-нибудь обязательно. – Он чуть поклонился. – Сейчас нам действительно пора, нужно все подготовить к процедуре. До скорой встречи.

Охранники были спокойны и профессионально вежливы. Они проводили Гронского и Алину до крыльца, открыли массивные двери и впустили внутрь, в небольшой квадратный вестибюль. Справа располагался гардероб, напротив – двери, ведущие в жилые помещения дома, а из неприметной двери слева вышли еще двое охранников: невысокая строгая женщина со спортивной стрижкой и мужчина, держащий на коротких цепях двух доберманов. Все они, включая псов, показались Алине странно похожими на Гронского: бесстрастные, подтянутые, одетые в черное и источающие отчетливое ощущение внутренней силы, похожее на едва заметный запах оружейной смазки.

– Будьте добры, снимите верхнюю одежду и подойдите сюда, – ровным голосом то ли попросил, то приказал один из охранников.

Алина, чувствуя себя крайне скованно под взглядами нескольких пар внимательных человеческих и собачьих глаз, с помощью Гронского сняла пальто в гардеробе и с рабочим чемоданчиком в руках вернулась обратно. Конечно, после проверки документов на проходной она была готова к чему-то подобному, но все равно вздрогнула, когда ее коснулись быстрые, бесстрастные руки женщины-телохранителя, ощупавшие ее всю от лодыжек до воротника пиджака. Рядом другой охранник так же обыскивал Гронского. Два добермана обнюхали гостей с несколько брезгливым и надменным видом и отступили в сторону, давая понять, что со своей стороны претензий не имеют.

– Спасибо за понимание, – сказал старший охранник и открыл внутреннюю дверь. – Пожалуйста, проходите.

Потолок огромного холла терялся в полумраке. Вдоль стен тянулись тяжелые книжные полки, поблескивало стекло шкафов, маслянисто отсвечивали картины в резных рамах. Слева находился внушительных размеров камин, в котором ровным, сильным пламенем горели дрова, и языки огня сквозь узорную каминную решетку отбрасывали причудливые багровые сполохи. Широкая пологая лестница плавным полукругом уходила на верхние этажи. Справа расположились массивный кожаный диван и пара кресел, на небольшом столике между ними уютным желтоватым светом горела настольная лампа. Большие готические окна, наполовину закрытые тяжело свисающими портьерами, тускло светились серым дневным полусветом, который даже не пытался соперничать ни со здешним сумраком, пропитанным запахами кожи, дерева и сигар, ни с ярким пламенем камина. Тишину холла нарушало только потрескивание дров да громкое, размеренное тиканье напольных часов, напоминающих башню Биг-Бена, выполненную едва ли не в натуральную величину из темного резного дерева.

Из глубокого кресла с высокой спинкой, стоящего у камина, поднялась высокая фигура.

– Здравствуйте, господа, – раздался глубокий, низкий голос. – Как добрались?

Хозяин настолько органично вписывался в интерьеры своего дома, что казался их естественным продолжением: очень высокий, и потому заметно сутулившийся, с широкоплечей костистой фигурой, в темном домашнем костюме, с крупными, резкими чертами лица, складки которого говорили о том, что оно чаще отражало гнев и нелегкие раздумья, чем веселье и беззаботность. Черные, как и у дочери, глаза непроницаемо смотрели из-под темных нависших бровей. Даже на расстоянии от фигуры Германа Андреевича Галачьянца отчетливо веяло силой, деньгами и дорогим парфюмом.

– Я – Герман, – представился он и по очереди протянул Гронскому и Алине свою большую широкую ладонь. – Эдип сказал мне, что это внеплановый визит. Что-то случилось?

Алина ощутила на себе внимательный взгляд Галачьянца и порадовалась тому, что ответ на этот вопрос был заготовлен заранее.

– Нет, ничего серьезного. Небольшая накладка: новая девушка-лаборант случайно удалила результаты предыдущих анализов. Мне очень жаль, но пришлось побеспокоить вас и вашу дочь для повторного забора крови. Конечно, это совершенное исключение из правил, и мы могли бы дождаться срока очередных анализов, но вы же знаете, как внимательно в нашей клинике относятся к пациентам, и тем более к вам, так что…

 

– О да, – произнес Галачьянц со странным выражением, – я знаю, как вы относитесь к пациентам.

Он посмотрел на Гронского и констатировал:

– Вы приехали не одна.

– Да, это мой коллега. Он недавно приступил к работе в «Данко», и Даниил Ильич попросил его всюду меня сопровождать, что-то вроде введения в курс дела на практике.

Алина попыталась располагающе улыбнуться, но почувствовала, что улыбка вышла какой-то жалкой. Галачьянц пристально посмотрел на Гронского. Тот встретил его взгляд все с тем же спокойным и непроницаемым выражением на лице.

– Хорошо, – сказал наконец Галачьянц. – Вы можете расположиться здесь.

Он показал рукой на диван и столик с лампой.

– Если нужно будет добавить света, скажите. Маша сейчас подойдет… а вот, кстати, и она.

Видимо, в холле была и другая дверь: Маша появилась откуда-то сбоку, порхнула через холл с легкой грацией девушки-подростка и подошла к отцу.

– Как погуляла, дочка?

Маша приподнялась на цыпочки, чуть не подпрыгнув для того, чтобы чмокнуть отца в щеку, и Алина заметила, с какой неожиданной нежностью большая рука Галачьянца коснулась темных кудрей дочери.

– Отлично, папа. Я книжку читала. На улице немного моросит, но тепло.

– Ну и славно. Сейчас доктора возьмут у тебя кровь, а потом мы пообедаем.

Маша села в кресло рядом с Алиной, уже разложившей на столике инструменты, и привычным жестом закатала правый рукав темного шерстяного платья. Алина отметила тонкие и почти незаметные вены на худенькой руке девочки.

– Поработайте немножко кулачком, – попросила она и на всякий случай добавила. – Не бойтесь, будет совсем не больно.

– Я знаю, – улыбнулась Маша. – Я уже привыкла.

Алина дождалась, когда вена станет чуть более заметной, аккуратно ввела иглу и, ощущая странное волнение, стала наблюдать, как густая темная кровь медленно, словно нехотя, наполняет первую пробирку.

«Бледность, медленный ток крови, холодные руки, – мысленно отметила она. – Нарушение кровообращения?»

Она повернулась к Гронскому и увидела, что он стоит рядом и широко раскрытыми глазами не отрываясь смотрит в сторону лестницы.

– Добрый день, – услышала Алина мелодичный женский голос и тоже посмотрела.

Она спускалась с лестницы, чуть касаясь перил кончиками пальцев. Тяжелая волна густых черных волос ниспадала на плечи и спину, контрастируя с ослепительно-белым платьем, плотно обтягивающим округлые бедра и длинные стройные ноги. Женщина сошла с последней ступеньки, и казалось, что она не идет, а движется, сочетая в этом движении томную пластику большой кошки и опасную грацию змеи. Ее высокая фигура была гибкой и сильной, как стальной хлыст, капля жаркой крови Востока была растворена в смуглой коже, точеной линии прямого носа, миндалевидных глазах с густыми темными ресницами, и все это составляло ту пьянящую смесь изящества, страсти и шарма, которая называется женственностью. Ее глаза были как темные бархатные омуты, в глубинах которых искорками вспыхивала таинственная потусторонняя жизнь, и, встретив их взгляд, Гронский уже не мог оторваться, чувствуя себя пойманным, как олень на ночном шоссе, цепенеющий в свете автомобильных фар.

Такие женщины среди знойных пустынь и древних храмов из желтого песчаника сводили с ума самых стойких рыцарей из самых строгих монашеских орденов.

– Знакомьтесь, это Кристина, – сказал Галачьянц.

Кристина подошла к Гронскому и протянула ему руку. Он легко пожал ее длинные пальцы совершенной формы, с чуть удлиненными ногтями, покрытыми светлым лаком.

– Я Кристина, мне очень приятно познакомиться, – сказала она и начала улыбаться. Это была не просто улыбка, когда улыбаются губы, глаза, лицо, но как будто какая-то светлая энергия прорывалась изнутри, и улыбка была самым естественным ее проявлением. Гронский сдержанно улыбнулся в ответ, но под взглядом сияющих глаз Кристины почувствовал, как почти против воли губы его расползаются все шире и шире, растягиваясь в какую-то глупую гримасу, и он оставил попытки сохранить серьезность и улыбнулся по-настоящему, искренне и от души.

– Родион, рад знакомству, – выговорил он чуть севшим голосом. Тонкие пальцы Кристины все еще были в его руке.

– Алина Назарова, врач медицинского центра «Данко», – донеслось откуда-то снизу.

– Привет, – бросила Кристина, продолжая смотреть на Гронского.

– Родион Александрович, – какой-то сварливый настырный голос настойчиво пытался вывести Гронского из гипнотического ступора, – вы не могли бы отвлечься и помочь мне?

Гронский наконец выпустил руку Кристины, и они оба посмотрели вниз. Алина недружелюбно поглядывала на них из-под упавшей на глаза золотистой пряди волос.

– Да, конечно, – Гронский мотнул головой, словно прогоняя наваждение, и откашлялся. – Что нужно сделать?

– Для начала сесть рядом, – резко сказала Алина. – И подайте мне вторую пробирку и вот ту стеклянную трубку, если вас не затруднит.

Кристина еще раз одарила Гронского улыбкой и пошла к дверям.

– Герман, я в город по делам, – небрежно сказала она на ходу, – вернусь вечером, если что, ужинай без меня.

Кристина взялась за дверную ручку и обернулась.

– Всего хорошего, Родион. До встречи, – и вышла.

Алина сосредоточенно молчала, набирая неохотно покидающую тело кровь Маши во вторую пробирку.

– Какая красивая у вас мама, – заметила она, косясь на Гронского. – Кулачком еще поработайте, пожалуйста.

Маша слабо улыбнулась.

– Кристина мне совсем не мама. Наверное, она бы называлась мачехой, но они с папой даже не женаты. К тому же она слишком молодая и для мамы, и для мачехи.

Маша помолчала.

– А моя мама умерла, – добавила она.

У Алины ёкнуло сердце.

– Прости, пожалуйста, – сказала она с чувством. – Я не знала. Потерпи немножко, мы скоро уже закончим.

На этот раз от дверей дома и до ворот усадьбы Гронского и Алину провожал охранник, видимо, чтобы недисциплинированные посетители не вздумали опять отклоняться от разрешенного им маршрута. Они вышли за ограду и некоторое время шли молча. За то время, которое они провели у Галачьянца, недолгий день начал лениво превращаться в вечер и в воздухе запахло сумерками. Парк как-то вдруг растерял все свое аутентичное очарование: мокрая земля под ногами стала грязью, деревья и особняки из поношенных аристократов превратились в потрепанных унылых бродяг, из неопрятных зарослей то и дело выглядывали неряшливые строения за дощатыми заборами, вдоль которых бродили вялые субъекты в оранжевых спецовках. Дождь усилился, старательно застучал частыми крупными каплями по слипшимся сырым листьям, и Алина с досадой подумала о том, что до машины придется идти пешком. Если их путь к Галачьянцу был неторопливой прогулкой, то обратная дорога стала поспешной и суетливой ходьбой под дождем.

– Ну и зачем вам это было нужно? – спросила Алина.

– Я должен был посмотреть, – неопределенно ответил Гронский. Мысли его сейчас были явно где-то не здесь.

– И на кого же, боюсь спросить? – язвительно осведомилась Алина. – Если на девушку Галачьянца, то это вам удалось в полной мере. Преуспели, можно сказать.

Гронский, казалось, не заметил сарказма и продолжал широко шагать по лужам и мокрому гравию.

– Мне нужно было посмотреть на Машу, – сказал он. – Кстати, что вы о ней скажете? Как врач?

Алина пожала плечами.

– Пока у меня нет результатов клинических анализов, я мало что могу сказать. Разве только что у девочки слабый ток крови и, возможно, какие-то сосудистые нарушения, но патология это или нет, вот так сразу определить нельзя.

Гронский молча кивнул.

– Может, все-таки расскажете мне, что не так с Машей? – спросила Алина. – Вы ведь что-то знаете, правда?

– Правда, – ответил Гронский. – И я обязательно все вам расскажу, как только у вас будут результаты сегодняшних анализов, как и обещал. Просто я не хочу, чтобы мои слова каким-то образом повлияли на вашу объективность и непредвзятость, поймите меня правильно. А сейчас нам лучше немного поторопиться: сегодня у меня еще встреча с Мейлахом, а что-то подсказывает мне, что он не будет дожидаться, если я вдруг опоздаю.

* * *

Мягкий желтый свет десятками мерцающих огоньков рассыпается в стекле бутылок, и они сверкают, как праздничные игрушки на рождественской елке. Сумрак окутывает тесное пространство бара, и я почти ощущаю, как он прикасается к моим плечам, словно старое одеяло. Из двух колонок негромко и хрипло поет Армстронг: что-то про зеленые деревья и прекрасную жизнь. Я поднимаю стакан, вдыхаю аромат виски и делаю глоток. Жидкое торфяное пламя пробегает через гортань и согревает меня изнутри.

– Пожалуй, я выпью еще, – тихо говорю я, – плесни мне еще на два пальца, Мариша.

Ее улыбка расцветает мне навстречу, и глаза весело смотрят на меня из-под черной челки. Я дома. Я снова дома.

– Твое здоровье, Марина. – И я чуть приподнимаю бокал.

– Что ты сказал, Родион? Еще налить? – спрашивает меня Снежана.

Я отвожу взгляд от Марины. Фотография в черной траурной рамке стоит между бутылками с текилой и водкой. Марина и после смерти по-прежнему здесь, в баре, и встречает меня своей знаменитой улыбкой.

– Нет, Снежа, спасибо, – отвечаю я. – Это я так просто, сам с собой разговариваю.

Она внимательно смотрит на меня: большие глаза с влажной поволокой, блестящие полные губы, в глубоком декольте залегли теплые мягкие тени.

– Если что, только попроси, – говорит Снежана и выходит из-за стойки к столику в дальнем углу. Там, где в памятный вечер неделю назад сидели молчаливые серые пьяницы, сегодня сдержанно веселится компания полузнакомых мне гостей. Когда к ним подходит Снежана, голоса становятся громче и оживленнее, а резкие взрывы смеха чаще.

Колокольчик звякает над дверью ровно в то время, которое Мейлах назначил для встречи. Я оборачиваюсь. Вошедший вместе с порывом холодного воздуха человек более уместно выглядел бы на пороге лесной таверны лет триста назад, чем в дверях бара в центре современного города. Дождь намочил его длинные волосы, и они прилипли к черепу, как водоросли. Изможденное лицо заросло седеющей щетиной, худое тело укутано в длинный черный плащ, похожий на армейский плащ-палатку, а на ремне через плечо висит старая потертая кожаная сумка, туго чем-то набитая и перехваченная веревкой. Человек затравленно оглядывается, словно забежал сюда в поисках спасения от неведомой опасности, но при этом не вполне уверен, что еще горшая беда не подстерегает его здесь.

Я делаю ему приветственный знак рукой, и он, еще раз оглянувшись по сторонам, подходит к стойке.

– Это вы мне звонили? – спрашивает он.

– Да, – говорю я и протягиваю ему руку. – Приятно познакомиться лично, Михаил Борисович.

Мейлах тоже протягивает руку, его глаза беспокойно бегают по сторонам, и когда я пожимаю его холодную мокрую ладонь, он быстро отдергивает ее назад.

– Выпьете что-нибудь? – предлагаю я.

Его взгляд наконец останавливается. Я вижу, как заблестели его глаза.

– Да… наверное. Может быть, водки, – говорит он неуверенно.

– Вы можете выбрать, – подсказываю я.

– Тогда «Мартель», – говорит он уже тверже. – Сто грамм.

Снежана, с опаской поглядывающая на моего гостя, наливает ему коньяк и еще раз наполняет мой бокал виски. Мейлах одним глотком выпивает половину и сидит, глядя перед собой. Я молча жду. Не нужно давить: время, тепло и алкоголь сейчас гораздо важнее для установления контакта, чем слова и ненужные вопросы.

– Итак, вы ученый, – то ли спрашивает, то ли констатирует Мейлах.

– Мне больше нравится слово «исследователь», – отвечаю я.

– И вас интересуют мои работы, связанные с «Rubeus vinculum», – с той же интонацией произносит он.

– Именно так.

Он кивает, откашливается и делает еще один глоток.

– А что вы знаете об этой книге?

Я коротко рассказываю ему о своих изысканиях, умалчивая, разумеется, только об их причине. Он слушает, кивает, иногда задает уточняющие вопросы. Я чувствую себя как на каком-то странном экзамене, и оценка за него находится сейчас в распухшей старой сумке, перевязанной веревкой, что лежит на барной стойке перед Мейлахом. Пока я говорю, он допивает свой коньяк, и я взглядом прошу Снежану налить ему еще. Когда я рассказываю о связи между алхимией и вампиризмом, Мейлах чуть приподнимает брови и смотрит на меня с одобрительным интересом. Я вижу, что он уже немного расслабился, успокоился, согрелся, а разговоры на близкую профессиональную тему помогают ему почувствовать себя увереннее. Наконец я умолкаю.

– Неплохо, неплохо, – говорит Мейлах.

Он снова пьет и некоторое время сидит молча, потом проводит рукой по голове, убирая со лба намокшие редкие пряди, поворачивается ко мне и смотрит строго и серьезно.

 

– Мне очень приятно, что кто-то еще адекватно воспринимает те вещи, которые неразумному и слепому большинству кажутся небылицами. Удивительно, насколько люди не в состоянии отличить реальность от вымысла. Хотя чему удивляться – мы уже давно живем в ситуации культурного хосписа.

Он покачал головой.

– Вы неплохо изучили вопрос: несколько поверхностно, конечно, но самые главные вещи понимаете лучше, чем многие из моих коллег, по недоразумению называющиеся учеными. Тем не менее вы еще не знаете очень многого из того, что касается «Rubeus vinculum» и что находится вот здесь. – Он похлопал ладонью по потертой коже сумки.

Глаза Мейлаха блеснули.

– Когда прочтете это, то будете знать почти все. Вы узнаете, когда была написана эта книга, кем, при каких обстоятельствах, и многое другое. Но прежде чем передать вам эти материалы, я должен рассказать историю моей работы. Я хочу, чтобы вы четко осознавали, на что идете, взявшись продолжить мои труды.

Я молчу и жду, надеясь только, что Мейлах расскажет мне свою историю раньше, чем коньяк, согревший его и подаривший дар речи, лишит его возможности этим даром пользоваться.

– Все началось чуть больше двух лет назад. Как вы, наверное, знаете, я специализировался на изучении средневековой прозы: рыцарские романы, городская литература, отчасти фаблио. В современном литературоведении, особенно западноевропейском, очень сложно сделать какое-либо серьезное открытие. Это как в географии: эпоха великих путешествий давно прошла, мир изучен, нанесен на карты, и приходится довольствоваться либо топтанием по давно уже известным территориям, либо находить маленькие пятачки неисследованных земель, на которые в свое время никто не обратил внимание. Я решил написать работу по малоизвестной повести начала XIV века, относящейся к своду английской средневековой литературы, хотя автор ее и заявлял себя ирландцем. Повесть называется «Хроники Брана», и это название явно более позднее, а сам автор, скорее всего, никак не озаглавил свой труд. Небольшое такое произведение, которое не удостаивалось пристального внимания литературоведов и даже не переводилось на русский язык, но довольно любопытное. Оно написано от первого лица, что является редкостью для того периода и подчеркивает достоверность описываемых событий, а по жанру напоминает отрывок из рыцарского романа, с элементами того, что принято называть фантастическим, а я называю «редко встречающимся в повседневной жизни». Собственно, именно из-за элементов такой фантастики «Хроники Брана» удостоились только нескольких статей, в которых были оценены как незначительные по своим художественным достоинствам, сомнительные по достоверности и написанные неизвестным автором, подражавшим более известным образцам литературы своего времени. Я не буду пересказывать содержание: вы все прочтете сами. Я сделал перевод – осмелюсь предположить, что очень неплохой перевод! – и обратил внимание на одну важную деталь: в повести упоминается некая книга, судя по всему, алхимический трактат, в котором изложены достаточно оригинальные взгляды на совершенный эликсир и методологию его создания, связанную не только с герметическими практиками, но и с черной магией. Упоминалось там и понятие «ассиратум». Мне показалось интересным попробовать найти этот трактат: ведь если он окажется реально существующей книгой, это поможет совершенно иначе взглянуть на достоверность описываемых событий в «Хрониках», а это уже открытие. Маленькое, но тем не менее.

Мейлах перевел дыхание, посмотрел на вновь наполнившийся коньяком бокал и, немного поколебавшись, сделал глоток.

– Я принялся за изучение источников. Вначале я шел от даты создания: события в «Хрониках Брана» были датированы 1309 годом, и я сразу отмел все, что было написано много позже этого времени. Тем не менее оставалось еще достаточно работ по алхимии, созданных ранее, и я погрузился в изучение материала. Вы очень полно перечислили мне те работы, с которыми познакомились в процессе своих исследований. Можно сказать, что вы шли по тому же пути, что и я. Но увы: ни в одном тексте XIII века и ранее я не нашел упоминаний об идеях, которые должны были содержаться в таинственной книге, описанной в «Хрониках». Казалось бы, моя теория потерпела крах и книгу можно было считать вымыслом. Однако к тому времени я уже настолько разобрался в герметизме и алхимии, а сама работа настолько меня увлекла, что я решил не ограничивать себя в поисках временными рамками и принялся последовательно изучать все труды, датированные и более поздним временем. Так я нашел «Rubeus vinculum». Думаю, что вас, как и меня когда-то, немало удивил тот факт, что книжка даже издавалась на русском языке. Я прочел ее в этом убогом издании 1991 года и сразу понял: передо мной именно та загадочная книга, история которой рассказывается в «Хрониках». Но как же быть с датой? И я стал изучать все, что так или иначе относилось к истории «Красных цепей». Я читал и перечитывал саму книгу, я жил ее судьбой и отыскал все, что было известно о ее происхождении. В России она издавалась трижды: в 1991-м, до этого – в 1922 году издательством «Луч» и в 1915-м «Серапионовыми братьями». Годы издания очень характерные: переломные моменты в истории страны, когда духовные поиски мятущихся людей неизбежно пробуждают живой интерес к эзотерике и оккультизму. В 1888 году книга была издана в Лондоне под названием «Red bonds». Она разошлась совсем небольшим количеством экземпляров до того, как на складе типографии вспыхнул пожар, уничтоживший весь тираж и разоривший издательство. Не знаю, считать ли совпадением то, что именно в 1888 году в Лондоне появился, а потом загадочно исчез знаменитый Джек Потрошитель… хотя я в такие совпадения верить не склонен. До 1888 года «Красные цепи» не издавались более двухсот лет, с того момента, когда в 1644 году были отпечатаны в Амстердаме типографией Эльзевиров. Кстати, один из комментаторов и исследователей трудов по алхимии XVII века так высказался о «Rubeus vinculum»: «Умоляю всех, кто ее знает, не издавать». С 1644 года и ранее все издания книги были на латыни – языке, на котором она, судя по всему, и была написана, универсальном средстве общения ученых того времени. Самое ранее из известных изданий относится к 1480 году, когда инкунабула «Rubeus vinculum» увидела свет в лондонской типографии Уильяма Кекстона. Собственно, поэтому ее никогда и не датировали ранее, чем XV веком. Но я пошел дальше. Не буду погружать вас в подробности моих поисков, но мне удалось найти упоминания о том, что ранее эта книга имела хождение в виде манускриптов, которые восходили к самому первому, так называемому венецианскому списку: первому появлению книги на свет. А значит, «Красные цепи» были именно тем таинственным трактатом, о котором говорится в «Хрониках Брана», и созданы они были не в XV, как считалось ранее, а в самом начале XIV века, а сами «Хроники» в таком случае из фантастического произведения становились важным культурно-историческим документом. Вы понимаете? Два в одном! Это уже не мелкое открытие, не материал для статьи – это уже хорошие основания для серьезной работы! Я был окрылен успехом. Наверное, тогда я был даже счастлив. Наверное.

Мейлах снова молчит и рассеянно вертит пальцами бокал. За дальним столиком звучит взрыв пьяного смеха. Мейлах вздрагивает и испуганно смотрит на меня, словно проснулся от короткого сна и не может понять, где он и как здесь оказался.

– И что было дальше? – спрашиваю я.

– А дальше меня остановили. Вы верите в приметы? Я говорю не о разбитых зеркалах или черных кошках, а о тех знаках, которые судьба предусмотрительно выставляет на обочинах нашего жизненного пути, совсем как знаки на дороге: крутой поворот, сбавьте скорость, обгон запрещен. Вы умеете видеть такие знаки? А если видите, придаете им значение? Я эти знаки видел. Но как неразумный водитель, летел вперед, полностью игнорируя все предупреждения. Сначала это были просто ощущения. Знаете, такие неприятные. Например, чувство, когда ты находишься в пустом помещении, но знаешь, что ты не один. Просто ощущаешь чье-то присутствие, даже какие-то тени мелькают на периферии зрения – а повернешь голову, и никого. Или у себя в квартире вдруг точно понимаешь, что в кухне кто-то есть. Сидит там в темноте, неподвижно, и ждет… И чувство это такое сильное, что идешь, включаешь свет – а он такой тусклый, серый, и кажется, что в свете этом кто-то спрятался. Чепуха, да? Я тоже так думал. Полагал, что слишком много читал про вампиров, про черную магию, про кровавые ритуалы. Или просто переутомился. Это все было правдой, конечно, только правду еще нужно уметь правильно понимать. Как там у Ницше? Если долго вглядываться в бездну, она станет вглядываться в тебя? Вот и в меня, видимо, начали вглядываться. Мне стало трудно вести лекции. Трудно общаться с людьми. Знаете, я вообще-то человек мирный, спокойный, но тут стал срываться все чаще и чаще: и на жену, и на коллег, на сына, когда он приезжал к нам в гости. А потом у моей жены нашли рак. Это было как раз тогда, когда я узнал о существовании ранних венецианских списков «Rubeus vinculum». Я разрывался между больницей, университетом и своей работой и очень, очень раздражался, что мне приходится проводить время у постели умирающей супруги, вместо того, чтобы посвящать это время труду. А по ночам я лежал в кровати без сна, в темной квартире, и знал, что на кухне кто-то сидит. И ждет.

To koniec darmowego fragmentu. Czy chcesz czytać dalej?