3 książki za 35 oszczędź od 50%

Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни

Tekst
20
Recenzje
Przeczytaj fragment
Oznacz jako przeczytane
Jak czytać książkę po zakupie
Nie masz czasu na czytanie?
Posłuchaj fragmentu
Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни
Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни
− 20%
Otrzymaj 20% rabat na e-booki i audiobooki
Kup zestaw za 60,30  48,24 
Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни
Audio
Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни
Audiobook
Czyta Искусственный интеллект Элина
30,15 
Zsynchronizowane z tekstem
Szczegóły
Почему я так одеваюсь? Как разобраться в себе, своем гардеробе и изменить сценарий своей жизни
Czcionka:Mniejsze АаWiększe Aa

© Крупичева И.Ю., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Вступление. Моя история стиля

«Мы восхищаемся красотой бабочки, но редко признаем изменения, через которые она прошла, чтобы достичь этой красоты»[1].

Майя Энджелоу

ЧТО, ЕСЛИ БЫ Я СКАЗАЛА ВАМ, что мода – это доступный и очень надежный способ почувствовать контроль над своей жизнью? Что есть возможность подобрать одежду под ваше настроение, использовать аксессуары для усиления чувства комфорта, а правильный выбор ткани и цвета может снизить тревогу и обеспечить вам ощущение силы, когда это особенно необходимо? Одежда способна помочь нам поддерживать нашу культурную идентичность даже в тех случаях, когда окружение требует ассимиляции. И наоборот, поможет вписаться в общество в те моменты, когда это выгодно нам. Мне не терпится поделиться с вами знаниями в области модной психологии, чтобы вы смогли вырваться из заезженной колеи стиля, создать универсальный образ, победить страх «мне нечего надеть», обуздать импульсивные покупки и отказаться от тех трендов, которые вам не подходят или не по карману. Что, если бы я сказала вам, что одежда способна помочь вам справиться с отчаянием? Мода не бессмысленна. Это далеко не так. Мода – это тот голос, который мы используем, чтобы заявить о себе миру.

Мне был 21 год, когда мне пришло в голову заняться психологией в рамках моды. Я готовилась защищать две степени магистра (магистр искусств и магистр педагогики) на факультете психологического консультирования в педагогическом колледже Колумбийского университета. Я только что окончила факультет психологии Государственного университета Боулинг-Грин в Огайо и всю жизнь прожила на Среднем Западе. Но когда я переехала в Нью-Йорк для завершения образования, то сразу взялась за дело. Я не только училась, но и успешно работала моделью на подиуме и PR-ассистентом в сфере моды. На подиуме я показывала интересные наряды, хотя я интроверт и больше люблю наблюдать за теми, кто меня окружает. Я была заворожена калейдоскопом стилей, которые мне встречались на улицах и в подземке моего нового города. Пока я разглядывала одежду моих соучеников, других моделей за кулисами и ньюйоркцев, у меня в голове крутился один и тот же вопрос: «Что ваша одежда говорит о вашей психике?» Именно эта идея стала тем семечком, из которого выросла впоследствии модная психология, как я стала ее называть. Тогда я инстинктивно поняла то, что теперь знаю благодаря академическим и клиническим исследованиям: с помощью одежды люди выражают свои эмоции, свое благополучие и даже травмы. Одежда, в свою очередь, может быть мощным инструментом излечения. Я выяснила это на собственном опыте.

Как только я ступила на Манхэттен, то сразу почувствовала себя дома. Я ощущала, что ритм города мне подходит. Я привыкла вставать рано и сразу приниматься за дела, совмещая учебу и творческие увлечения. Пока я росла, я занималась вокалом, изучала музыку, оперу и актерское мастерство в Кливлендской школе искусств. Я всегда отлично училась и даже перескочила через пятый класс благодаря моему любознательному уму и бесконечному желанию угодить родителям. В моей семье успех значил очень много, особенно для моего отца, иммигранта с Ямайки, работавшего смотрителем школьного здания. Мама работала помощником администратора в больнице, практически в одиночку воспитывая меня и моих братьев, так как родители никогда не были женаты. Поэтому мы с моим братом-близнецом постоянно перемещались между двумя домами. В рабочие дни мы жили у мамы, а выходные проводили у папы (у моего младшего брата другой отец, и он бывал у него). Я много училась и выступала на сцене, и у меня сформировалась личность – «актриса» и «любительница рисковать», – которая помогла мне выделяться на фоне моих более застенчивых и более сдержанных братьев.

Но жизнь на сцене определенно создала некоторое напряжение между моими ровесниками и мной. В средней школе из-за моей внешности (я была высокой, худой и носила очки) надо мной издевался парень, который пятнадцать лет спустя пригласил меня на свидание через Facebook. Одна девочка («лучшая подруга», которая была кем угодно, только не ею, вы же знаете таких, да?) очень любила говорить о своей дизайнерской одежде и намеренно спрашивать о моей. У меня дизайнерских вещей не было.

Мой отец считал, что бренды – это пустая трата денег, – так как одежду такого же качества, можно купить в несколько раз дешевле. В старших классах надо мной смеялись, потому что у меня был оперный, а не церковный голос. В колледже девушка из нашей общины высмеивала меня за то, что я наголо побрила голову, а в холодную погоду экспериментировала с шарфами, похожими на хиджабы женщин-мусульманок. И хотя я испытывала неуверенность из-за всего этого, я всегда чувствовала глубинную потребность бросать вызов нормам моим внешним видом. Я творчески относилась к своему стилю, использовала все, что было в моем гардеробе, и это было и остается для меня главным источником радости. Хорошие оценки и довольные зрители были внешними подтверждениями того, что я на правильном пути и вовсе не являюсь неуместной, хотя меня и пытались убедить в этом мои недоброжелатели.

Поэтому, начав учиться в Колумбийском университете, я использовала мою проверенную формулу. Я много училась, много работала, соглашалась на любую подработку моделью, которую мне предлагали. В моменты простоя придумывала и делала вручную эффектные украшения из жемчуга и перьев. Эту линейку я назвала Optikal Illusion (#truth). Я обзавелась новыми подругами, и они позировали в моих украшениях для рекламных фото. Я работала волонтером в кризисном центре для жертв сексуального насилия Барнард-колледжа в кампусе университета. Эта работа была моим призванием, и ей предстояло приобрести для меня особое значение, хотя тогда я об этом не подозревала. Я была той, кого мои преподаватели могли бы назвать амбициозной самоучкой.

Я была одной из немногих чернокожих студенток в моей программе. К тому же я выросла в семье, относящейся к низшей части среднего класса, поэтому считала, что мне необходимо все и всем доказывать.

Я была мотивирована, сосредоточена и работала на пределе возможностей. Я с энтузиазмом обратилась к нескольким преподавателям с просьбой о руководстве. Я говорила, что должна практиковать модную психологию, надеясь, что они помогут мне найти работу. Но это поле деятельности, насколько я могла судить в то время, как будто не существовало. Одна из преподавательниц признала, что мое резюме словно поделено пополам: 50 процентов относится к миру моды, другие 50 процентов – к миру Фрейда. Она посоветовала мне для начала искать место ассистента известного стилиста знаменитостей. Об этом стилисте говорили, что она сначала морально уничтожает клиентов, а потом снова возвращает их к жизни с помощью преображения. Ее подход не казался мне правильным. Не казался он мне и передовым, учитывая принципы приятия себя, бодипозитива и инклюзии, которые начали появляться в поп-культуре, хотя еще и не достигли критической массы в индустрии моды того времени.

Несмотря на то что работу, в которую я верила, было не так легко найти, я не могла отказаться от идеи создания внешнего стиля, идущего изнутри. Мне казалось очевидным, что стилисту следует признать, что его клиентка – человек, исследовать ее эмоциональную историю, семью, самоуважение – все те личностные характеристики, которые и привлекли меня в психологии. Только так можно понять, как все вышеперечисленное влияет на ее облик.

Мне хотелось понять людей, чтобы помочь им носить великолепную одежду. Люди и мода завораживали меня в равной мере. Я сама начала практиковать в терапии сочетание беседы и оценки гардероба, сначала с друзьями семьи, потом с друзьями друзей. Обо мне стали говорить, и мой круг клиентов постепенно начал расти. Но мой путь к успеху не был гладким – идея о создании этого нового подвида психологии продолжала раздражать академический истеблишмент. Некоторые коллеги называли меня «поп-психологом». Но, как теперь говорят добившиеся власти женщины, тем не менее я выстояла. В конце концов, вы не научитесь упорству без сопротивления. И я всегда помню о том, что люди, перед которыми я в ответе, это те, кому я помогаю: мои клиенты, мои студенты и вот теперь вы. Они – и вы – теперь моя путеводная звезда.

Время обучения в Колумбийском университете помогло мне отточить мое понимание психологии моды и прояснить мою миссию в ней. Я определила ее так: «Изучение и работа с тем, как цвет, красота, стиль, образ и форма влияют на поведение человека, с опорой на культурные ценности и культурные нормы». Почему культура? Мои занятия научили меня этому. Я узнала, что расово-этническое происхождение пациента – это важный контекстуальный момент в терапии. Это понятие особо подчеркивали мои преподаватели.

Видите ли, мои преподаватели были в высшей степени академичными гражданами мира, они были в курсе последних исследований. Хотя я относилась к меньшинству в моей программе, обучение, казалось, было выстроено так, чтобы учитывать мою этническую реальность. Как будущих психологов, нас учили всегда помнить о том, что различные культуры по-разному реагируют на эмоциональные трудности и влияют на то, будет человек обращаться за психологической помощью или нет. Нас учили, что культурная принадлежность клиентки может формировать ее отношение к терапии. Иногда это влияние бывает сильнее социально-экономического фона. К примеру, в коллективистских культурах Азии личные проблемы женщины могут восприниматься как отражение ее семьи в целом. Потеря лица, признание слабости, обращение за помощью при проблемах с психическим здоровьем в большинстве случаев навлекут позор на семью. Женщина никогда не откроется психотерапевту – чужому человеку.

 

Если речь идет об афроамериканцах или американцах карибского происхождения, таких как я, то для них также существует стигма относительно обращения к психологу. Для людей моего происхождения выложить свой багаж перед каким-то случайным человеком равносильно богохульству или поношению. В моей семье люди предпочтут помогать себе сами, чем говорить с кем-то о пережитой травме. В статье для журнала Psychology Today доктор Моника Т. Уильямс из Колумбийского университета цитирует исследование 2008 года, опубликованное в Journal of Health Care for the Poor and Undeserved: «Среди чернокожих… более трети чувствуют, что легкая депрессия или тревога будут считаться «дурью» в их социальных кругах. Попытка поговорить о своих проблемах с посторонним (к примеру, с психологом) может быть воспринята как демонстрация «грязного белья». И более четверти чувствуют, что обсуждение психического нездоровья не будет считаться правильным в их семье»[2].

Я действительно связана с моей семьей. Мой папа – мой чемпион, моя надежная скала. Но до сих пор, если я плачу, когда говорю с ним по телефону, папа всегда просит, чтобы я повесила трубку, взяла себя в руки и позвонила ему после того, когда буду владеть своими чувствами. Если что-то случается в нашей семье, у нас существует негласное правило: об этом не говорить. Я всегда была бунтаркой и решила не следовать этому правилу, когда в моей жизни случился кризис. Я проучилась полтора года в университете. Весной 2011 года мой тогдашний жених приехал в Нью-Йорк из Огайо, чтобы провести со мной уик-энд. Мы встретились в колледже, были в отношениях два года. Мы любили друг друга. И он меня изнасиловал.

Уик-энд моего изнасилования начался и закончился одеждой. Я знала, что мой жених приедет из Огайо в субботу, поэтому для ужина тем вечером я выбрала мое любимое маленькое черное платье. Между нами намечался разрыв, и это терзало меня, хотя я старалась гнать от себя эти мысли.

Я училась в университете, работала в различных областях. Мой жених продолжал жить в Огайо, работал официантом в ресторане, предположительно копил деньги, чтобы жить со мной в Нью-Йорке после того, как мы поженимся. По крайней мере, таким был мой план.

Даже когда я демонстрировала модели на подиуме и ходила на кастинги, меня никогда не привлекали развлечения из серии «модели и выпивка», которые засосали и выплюнули очень многих девушек, с которыми я знакомилась за кулисами.

У меня все было иначе. «Я не могу сегодня, у меня завтра занятия» – такой была моя отговорка, чтобы вернуться домой и остаться наедине с собой, интровертом. Это был мой путь. И я видела, что он ведет только в одном направлении – вверх. Я уже все представила и каждый день повторяла мою фантазию словно мантру. Я даже проиллюстрировала мои цели на доске настроения: я буду жить на Манхэттене, выйду замуж за моего возлюбленного, у нас будут дети и собака. У меня будет потрясающая карьера психолога с частной практикой. Свободное время я посвящала планированию моей свадьбы. Моей свадьбы, не нашей. Вот так я застряла в видении того, как должна складываться моя жизнь. У моего возлюбленного была роль – жених на свадебном торте на странице в Pinterest. Знала ли я его как следует? Во всяком случае, мне в голову не могло прийти, что мой партнер совершит преступление по отношению ко мне.

Он приехал во второй половине дня. Когда мы шли в ресторан неподалеку от моей квартиры в центре города, я была на седьмом небе от счастья. У меня в голове крутились идеи приглашений, я сравнивала приемы, обсуждала сочетания цветов, говорила о подружках невесты. Я скороговоркой выпаливала это между кусками еды. Он выглядел равнодушным и далеким. И выпил больше обычного, но. мы же праздновали. Я радовалась, а ему как будто было скучно. «Но он никогда не был особенно разговорчивым», – говорила я себе. И все же пыталась понять, как между нами возникла настолько очевидная стена. Оглядываясь назад, я думаю, что слишком увлеклась погоней за моим будущим и забыла признать мое настоящее.

Между нами все уже было кончено. В эссе о женщинах и силе для New York Magazine автор Линди Уэст написала: «Женщины вынуждены подчинять собственные нужды интересам других людей и пытаться сделать так, чтобы у всех все было хорошо, эмоционально и практически. И в результате женщины забывают о том, что в приоритете их собственная безопасность и даже их самосознание»[3]. В тот момент я этого не понимала. Но теперь я с ней согласна. Теперь я знаю, как ощущается собственное бессилие.

Когда в тот вечер мы вернулись домой, я больше не могла выносить напряжение. Эмоции зашкалили, и я спросила у него, что происходит. Он вышел из себя, что было совершенно на него не похоже. В моей голове зазвенел колокольчик тревоги. Почему он не говорит мне напрямик, что его беспокоит? Я почти ощущала странное сочетание неуверенности, тревоги и раздражения. У нас была своя история, у нас несколько лет были теплые близкие отношения. Позднее в тот вечер он захотел секса, я отказалась, пока мы не поговорим. В своей книге «Подарок страха: сигналы выживания, которые защищают нас от насилия» (The Gift of Fear: Survival Signals That Protect Us from Violence) эксперт по безопасности Гэвин де Беккер пишет: «…когда речь идет об опасности, интуиция всегда права в двух отношениях: 1) Она всегда реагирует на что-то. 2) Она всегда действует в ваших интересах»[4]. В тот вечер интуиция пыталась защитить меня от этого мужчины, которого я уже считала своим мужем. Я была совершенно сбита с толку. Моей интуиции не хватило. Мой жених изнасиловал меня. Мой лучший друг изнасиловал меня.

Я, изучающая психологию, адвокат психического здоровья, эмпат, стала жертвой. По данным Центра по контролю и профилактике заболевания США, «в течение жизни примерно 1 из 4 женщин и почти 1 из 10 мужчин испытали контактное сексуальное насилие, физическое насилие и/или преследование от интимного партнера»[5]. Я вошла в эту статистику. Я потеряла сознание от шока, просто отключилась.

Ночью я пришла в себя, и мой жених начал просить прощения, говорить, что он сожалеет о том, что сделал. Он не отрицал случившегося, и во мне что-то щелкнуло. Я в панике выбежала из квартиры и позвонила родителям в Огайо. Они оба спросили меня, что я хочу сделать. Я им сказала, что не хочу подавать заявление в полицию, что хочу только закончить учебу и привыкнуть к жизни без жениха. Но на самом деле мне хотелось отмотать время назад. Я сердилась на себя. Как я могла не предвидеть эту ситуацию? Я была ошеломлена. Как мне соединить любовь с такой жестокостью? Я чувствовала себя одинокой. Кто поверит, что мой жених изнасиловал меня? Как я могла вызвать полицию и отправить еще одного чернокожего парня за решетку?

Я вернулась домой, выгнала его из моей квартиры и сказала, чтобы он никогда больше не возвращался. Не знаю, где я нашла силы для этого. Он молча собрал свои вещи и ушел. Спустя несколько часов в мою дверь постучали. Я подумала, что это он вернулся, но это была полиция кампуса.

Кто-то из моих родителей (я до сегодняшнего дня не знаю, кто именно – я не задавала вопросов) вызвал полицию, чтобы я написала заявление. Я сообщила детали двум офицерам. У меня было такое ощущение, что я парю вне моего тела. А потом, когда мой бывший жених уже ехал в автобусе обратно в Огайо, я официально отказалась давать делу ход. Как только полиция ушла, я сказала себе, чтобы буду жить дальше. Воскресенье я провела в постели, не ела, не принимала душ, почти не шевелилась. В понедельник утром я проснулась и открыла мой шкаф с одеждой.

Я выбрала платье в стиле 1950-х годов с облегающим лифом, напоминающее силуэт канонического платья Одри Хепберн от Живанши. Надела короткие перчатки и широкополую шляпу. Накрасилась. Взяла яркую губную помаду и гигантские серьги-перья ручной работы. Мне казалось, что, если я буду хорошо себя чувствовать в моей одежде, я просто буду хорошо себя чувствовать. Точка. В следующие месяцы я продолжала выбирать эффектные наряды, ходила на занятия в платьях. Другие студенты, носившие джинсы и футболки, косились на меня, но мне было все равно. Когда я утром одевалась, это был единственный светлый момент моего дня. Моя квартира стала мастерской, где у меня все было под контролем. Выбирая одежду и аксессуары, я могла снова почувствовать себя ребенком, вспомнить ощущение радости, игры. То, что некоторые могли бы назвать одеждой силы, я называла одеванием моей боли. С тех пор я думаю об этом как об одевании от сердца. Я знаю только одно: после изнасилования я цеплялась за одежду, как малыш цепляется за плюшевого мишку, как тонущий цепляется за спасательный плот.

Исследователи в колледже дизайна университета Миннесоты провели серию интервью, спрашивая жертв сексуального насилия, как они выбирали одежду после этого. Более половины изменили свой стиль. Некоторые одевались так, чтобы не привлекать внимания. Другие, наоборот, выбирали такую одежду, чтобы воплощать неукротимую силу[6]. Это был мой случай. Годы спустя я нашла еще больше исследований с подробным описанием этого типа поведения. Я читала их с открытым ртом, как будто собственный дневник. В Школе бизнеса университета Квинсленда в Австралии преподаватель маркетинга доктор Аластер Томс выяснил, что женщины ассоциируют позитивные чувства с определенными предметами одежды, а негативные чувства – с другими на основании предыдущего эмоционального опыта и воспоминаний о том, как они носили эту одежду. Томс провел продолжительные интервью с 30 женщинами и пришел к выводу, что «выбор наряда соответствует настроению и является формой самовыражения, но мы также выяснили, что одежда используется для контроля или для маскировки эмоций»[7]. Вот так. Это я и делала: контролировала, маскировала и пыталась трансформировать мои эмоции с помощью одежды. И это немного помогло. Действительно помогло.

 

В результате я определила это поведение как Одежда, Усиливающая Настроение. В этом случае вы используете одежду, чтобы улучшить или оптимизировать ваше эмоциональное состояние, чтобы развеселиться. Вы же знаете, как говорят: «Не одевайтесь для той работы, которая у вас есть, одевайтесь для той работы, которую вы хотите иметь»? Мы можем перенести эту идею на эмоции.

Одежду, Усиливающую Настроение, вы надеваете, чтобы передать чувства, которые хотите испытывать. Я выбирала более яркие цвета, чтобы доставить себе радость, высокие каблуки, чтобы чувствовать себя сильной, а макияж, чтобы ощущать себя ухоженной и элегантной. Все это были действия, усиливающие настроение. Это были способы инвестировать в себя, когда тот, кого я любила и кому доверяла, только что показал мне, что, с его точки зрения, я не слишком дорого стою. Все перечисленное выше говорило: «Хорошо выглядеть – это лучшая месть». Сегодня это трансформировалось в популярный хештег #RevengeBody. Но я одевалась не для моего бывшего жениха. Я этого больше не делала и никогда не стану делать. Я одевалась, чтобы взглянуть в лицо миру. Хорошо одеваться стало первым шагом к тому, чтобы вернуть мою жизнь.

Разумеется, этого было недостаточно. Незачем быть психологом, чтобы понять: для того чтобы прийти в себя после насилия со стороны сексуального партнера, требуется намного больше, чем юбка-карандаш и изящные босоножки на каблуках. В то лето и осень мои наряды становились все более и более фантастическими, а от моего прошлого «я» осталась только оболочка. Преподаватели обратили на это внимание. Да и как они могли не заметить меня в тех нарядах, которые я выбирала? У меня состоялось несколько встреч за закрытыми дверями, на которых я обо всем им рассказала. Для этого мне потребовалась вся моя храбрость. И хотя преподаватели были в курсе моей ситуации, связанная с моим культурным происхождением неспособность говорить о психическом здоровье мешала им. Поэтому в декабре они рекомендовали мне уйти из программы обучения. По их мнению, мне «не хватало необходимой эмпатии, чтобы стать психологом».

Оглядываясь назад, я понимаю, что, вероятно, страдала от какой-то разновидности посттравматического стресса и не могла полноценно общаться с пациентами или ровесниками в повседневной жизни. Это не оправдание тому, что произошло. Мне просто важно объяснить, что в глубине души я знала, что по-прежнему остаюсь сочувствующим, чувствительным, интуитивным человеком, которым я всегда была. Я просто была отрезана от этой части моего «я», как будто не могла найти путь к самой себе. Мне оставалось всего пять экзаменов, чтобы получить вторую степень магистра по консультативной психологии, когда меня вышибли из Колумбийского университета. Я получила степень магистра искусств и была официально обученным психологом. С тех пор я отпустила все сожаления по этому поводу. Я твердо верю, что, наткнувшись на закрытую дверь, вы все равно можете выбирать. Вы можете сдаться или найти другую дверь.

Итак, мне было 23 года. Я оказалась в глубоком экзистенциальном и эмоциональном кризисе. Меня отчислили из университета, я потеряла жениха. Вернуться домой и зализывать раны? Нет, это был не вариант, даже если бы мне был по карману авиабилет в Огайо. Я чувствовала себя одинокой и опустошенной. Если бы я только знала, что оказалась в хорошей компании, ведь по данным исследования Американской ассоциации психологов, проведенного в 2009 году, 87 процентов выпускников-психологов сообщают о том, что испытывают тревогу, а 68 процентов – депрессию[8].

Изучение психологии неслучайно в шутку называют «поиском себя», потому что люди, которых влечет к профессиям, связанным с психическим здоровьем, обычно хотят решить собственные проблемы, при этом помогая другим[9]. И да, у меня действительно были проблемы.

Как и у других людей, многие вопросы, возникшие в моей жизни, уходят корнями в детство. Я уже упоминала о том, что мой отец работал смотрителем здания в средней школе. Но это еще не вся история. Я сама днем училась, а вечером работала моделью, вот и у моего отца было еще одно занятие. Когда мне было 13 лет, его осудили за наркотики, и он отбыл два года в тюрьме. В это же время обострилась борьба моей матери с наркоманией. Все закончилось хорошо: оба моих родителя не так давно сумели пройти обучение в колледже – это наполняет меня такой гордостью, что мне трудно ее выразить. Но тот период, когда они употребляли наркотики, оставил отпечаток на всех нас. Уйдя из Колумбийского университета, я испытала депрессию, какой не ощущала с подросткового возраста, когда отца посадили в тюрьму. Но все же я не могла больше винить себя за проблемы моих родителей. В затруднительном положении, в котором я оказалась, тоже не было моей вины, но с ним я должна была справиться одна. Я оказалась на неизученной территории.

В прошлом, реагируя на трагедию, разочарование или препятствия, я начинала работать еще усерднее, толкала себя к тому, чтобы добиваться лучших результатов. Я хотела, чтобы все мной гордились, хотела привлечь внимание к себе и компенсировать проступки родителей.

Я рано поняла, что усердный труд поможет вытащить себя практически из любой ямы. Сестра моего отца первой в семье эмигрировала в США. Она работала горничной, мыла полы и в конце концов заработала достаточно денег, чтобы вытащить с Ямайки и моего отца. Я первой в семье поступила в колледж, не говоря уже об университете Лиги плюща. Поэтому, когда администрация заявила мне, что я не на своем месте, это был удар под дых не только мне, но и моей семье. Как к этому отнесся мой отец? «Ты родилась здесь, в Соединенных Штатах. И ты отправляешь нас назад на два-три поколения». Я почувствовала себя неудачницей. Предполагалось, что у меня все получится, я собиралась стать той, кто спасет всех нас. Вместо этого моя неудача распространилась словно круги по воде, пятная позором мою и без того уязвимую семью. Была ли папина реакция справедливой или заслуженной? Хотела ли я по-прежнему играть роль спасителя семьи? С этими вопросами я до сегодняшнего дня сражаюсь на сеансах у психотерапевта.

Твердолобая этика в работе была не единственной вещью, которую я унаследовала от моей семьи. Мне рассказывали, что, когда моя бабушка по материнской линии попыталась заговорить об изнасиловании, ее поместили в психиатрическую больницу. Как группа, чернокожие женщины коллективно и на протяжении поколений носили в себе переживания по поводу расовых предрассудков, сексуального насилия, ежедневных оскорблений и мимолетной агрессии. Это опустошающее наследие. Понятно, почему мы «закрываемся». Понятно, почему мы так неохотно обращаемся за помощью. Ученые, работающие в области эпигенетики, исследуют вопрос наследования травмы, теоретически обосновывая вопрос передачи из поколения в поколение психических ран[10].

Ученый-биолог Лоуренс В. Харпер из Колумбийского университета написал в Psychological Bulletin, опубликованном Американской психологической ассоциацией: «В настоящее время поведенческое развитие считают результатом взаимодействия наследственности, врожденных характеристик, культурного контекста и родительского воспитания, так как они напрямую влияют на индивидуума. Эволюционная экология указывает еще и на влияние эпигенетического наследия, передачу потомству фенотипических реакций родителей на вызовы окружающей среды, даже когда потомство само не переживает эти вызовы»[11]. Иными словами, прожитые нами ситуации могут быть связаны с нашими генами. Как утверждают некоторые ученые, травма может наследоваться.

После изнасилования я решила разорвать этот порочный круг замалчивания жестокого обращения. Я рассказала о нем, чтобы моя будущая дочь не родилась с грузом моей боли и боли моей бабушки. И я продолжала об этом рассказывать. Открывшись родителям и преподавателям, я в конце концов обратилась за помощью к психологу. Недавно я прочла об этом лекцию в TED-X[12]. Стыд расцветает в молчании, поэтому я заговорила и продолжаю говорить.

Но сразу после изнасилования меня волновал только один практический аспект моего выживания. Чтобы оставаться в Нью-Йорке и держаться на плаву с финансовой точки зрения, я устроилась работать няней. Мне казалось, что это гигантский шаг назад, поражение и отступление от моих целей.

Поначалу казалось, что эта работа ничем не лучше мытья полов и туалетов – той работы, которую мой отец и моя тетя выполняли сразу после эмиграции. Но другую работу я найти не могла. Вне моей программы я никого не знала и могла выбирать только между работой няни и работой в «Макдоналдсе». Если бы моя жизнь была кинофильмом, то тут как раз зазвучала бы печальная музыка. Я была няней невероятного семилетнего мальчика с особыми потребностями. Я ухаживала за ним, и ради него мне пришлось все делать медленнее, а это оказалось самой лучшей терапией, на которую я только могла надеяться. После изнасилования моя жизнь разделилась на до и после. Донн, которой я была, превратилась в Донн, которой я никогда больше не буду. Я снова и снова проживала ту ночь. И все же, как вам об этом скажут многие из тех, кто пережил сексуальное насилие, когда это случилось, мир не рухнул. Мы продолжаем ходить раненые, стоим в очереди в кофейнях, заходим в супермаркет, смотрим себе под ноги. «Это непризнанное поле битвы, – написала в Twitter певица Лиз Фэр о жертвах сексуального насилия, – и мы ветераны без наград»[13].

Во время учебы в университете, если я чувствовала себя уязвимой, мои идеально скроенные и сшитые платья были моим бронежилетом, доспехами, прикрытием. Моим способом сообщить миру, что я не просто в порядке, а чувствую себя замечательно. Но одежда не только маскировала мои страдания – чистые красивые наряды опровергали хаос в моей жизни. Я отчаянно пыталась улучшить свое настроение.

И это не было безумием, я действовала методично. Чтобы по-настоящему излечиться после изнасилования, потребовалось время. Годы. И знаете что? Я все еще выздоравливаю, изучаю себя, часто сижу дома в пижаме, хожу к психологу. Меня поддерживают мои друзья и семья, кроме того, помогает моя собственная открытость, когда, выступая на публике, я рассказываю об изнасиловании. Эти вещи стали краеугольными камнями моего восстановления. Помогла мне и работа с тем маленьким мальчиком. Работая няней, я носила тренировочный костюм. Мы ездили в подземке, играя в астронавтов. Никто из нас не знает наверняка, кем станет, когда вырастет. Как я теперь понимаю, это означало, что мое видение будущего было открыто для изменений. Мы вместе спускались в подземку и позволяли нашему воображению уносить нас в бесконечность и дальше. После изнасилования моя одежда заставляла меня чувствовать опору под ногами, она была единственной ощутимой, реальной вещью, которая соединяла меня с тем моим «я», которое, как я боялась, было потеряно навсегда.

1Angelou, Maya. (2014, May 29). Maya Angelou Quotes: 15 of the Best. The Guardian. Retrieved from https://www.theguardian.com/ books/2014/may/28/maya-angelou-in-fifteen-quotes
2Williams, Monnica T. PhD. (Nov. 2, 2011). Why African Americans Avoid Psychotherapy. Psychology Today. In this article, Williams quotes from: Alvidrez, J., Snowden, L. R., and Kaiser, D. M. (2008). The Experience of Stigma among Black Mental Health Consumers. Journal of Health Care for the Poor and Underserved, 19, 874-893. Retrieved from https://www.psychologytoday.com/us/blog/culturally-speaking/201111/why-african-americans-avoid-psychotherapy
3West, Lindy. (Oct. 17, 2018). People Really Don’t Like It When You Say It’s Okay to Be Fat, Notes Lindy West. The Cut. From the New York Magazine essay series called Powerful Women Talk About Power. Retrieved from https://www.thecut.com/2018/10/women-and-power-chapter-three.html#lindy-west
4De Becker, Gavin. (1999). The Gift of Fear and Other Survival Signals that Protect Us From Violence. New York: Penguin Random House, 70.
5This statistic comes from the Center for Disease Control, which offers a Fast Fact web page called “Preventing Intimate Partner Violence.” Retrieved from https://www.cdc.gov/violenceprevention/intimatepartnerviolence/fastfact.html
6Johnson, Kim K. P., Jane E. Hegland, and Nancy A. Schofield. “Survivors of Rape: Functions and Implications of Dress in a Context of Coercive Power.” Appearance and Power. Ed. Kim K.P. Johnson and 330 Sharron J. Lennon. Oxford: Bloomsbury Academic, 1999. 11–32. Dress, Body, Culture. Bloomsbury Fashion Central.
7Hartley, Jo. (2015, July 17). Fashion and mood: How clothes affect your emotions. Sydney Morning Herald. Retrieved from https://www.smh.com.au/lifestyle/fashion-and-mood-how-clothes-affect-your-emotions-20150717-giei1f.html
8Willyard, Cassandra. Need to heal thyself? (2012, January). gradPSYCH Magazine, an American Psychological Association Publication. Retrieved from https://www.apa.org/gradpsych/2012/01/heal
9Willyard, Cassandra. Need to heal thyself? (2012, January). gradPSYCH Magazine, an American Psychological Association Publication. Retrieved from https://www.apa.org/gradpsych/2012/01/heal
10Carey, Benedict. (2018, Dec. 10). Can We Really Inherit Trauma? The New York Times. https://www.nytimes.com/2018/12/10/health/mind-epigenetics-genes.html
11Harper, Laurence V. (2005). Epigenetic Inheritance and the Intergenerational Transfer of Experience. Psychological Bulletin, 340.
12Конференции спикеров в области технологий, развлечений и дизайна, проводимые в США частным некоммерческим фондом.
13Phair, Liz. (2018, Sept. 27). Phair’s complete quote, via Twitter: “For those of us contemplating the harms that we’re [sic] done to us and that we suffered in silence– the price of growing up female in this culture– I salute you. There is an unacknowledged battle field and we are the undecorated veterans #IBelieveChristineBlaseyFord”