– Андрей! Андрей! Иди сюда! – крикнул Коля, но Андрей отмахнулся от него.
– Ты кто такой? – раздался немного ржавый голос за спиной Николая.
Он обернулся и увидел того самого «Мыколу» во весь рост прямо перед собой. Страх парализовал парня, когда он заглянул в его красные глаза. Он представил перед собой минотавра, жестокого и беспощадного, пришедшего его сожрать. И никто ему не мог подсказать, как выйти из этого лабиринта, никто не привязал шерстяную нить, чтобы он не заблудился.
– Я ещё раз тебя спрашиваю, сосунок? – смочив горло глотком воды, повторил свой вопрос «Мыкола» и приставил пистолет к его голове. Его голос уже не был таким скрипучим, видно просто пересохло в горле.
– Я… Я… Пришёл с Андреем, – заикаясь и показывая пальцем на товарища у выхода, чуть слышно сказал Коля. Андрей, увидев вопросительный взгляд старшего, положительно кивнул.
– Тебя что контузило? – похлопав по плечу Колю, снова спросил Мыкола, – Ты до конца?
У Николая было желание сказать ему «нет», но отказать он всё же не смог и сказал «да». Он был и сам крепок и силён, ростом почти с «Мыколу», но дело было в другом: тот давил его своим авторитетом. Одобрительно, так по-отечески, «Мыкола» пожал ему руку и отошёл по своим делам. Коля, подойдя поближе, снова окрикнул Андрея. Андрей, не выдержав, подошёл к нему.
– Ну что тебе нужно? Что ты хочешь? – гневно спросил он.
– Я хотел спросить, где деньги выдавать будут? Два часа уже прошло, – указав на наручные часы, сказал Коля.
– А-а-а, деньги тебе нужно? Иди у «Мыколы» спроси – он тебе обязательно ответит, – ехидно улыбаясь, сказал Андрей, и вернулся на свою позицию.
Коля, раздосадованный таким ответом, развернулся в направлении «Мыколы», как тут же услышал свист. Это Андрей, увидев первых спасавшихся людей, привлекал внимание остальных. Они гурьбой налетели на людей, били по рукам и ногам палками, ставя на колени и заставляя извиняться непонятно за что. В сутолоке казалось невозможным понять, чего конкретно хотят эти молодые люди от взрослых пожилых людей, чья седина была покрыта неимоверными по силе ударами. Они падали на колени, но их тут же поднимали и с новой силой принимались бить прутьями. Такую жестокость Андрей никогда не проявлял даже во дворе, но тут другое дело – куча беспомощных стариков, которые не могут дать отпор.
Коля старался не оглядываться и шёл вперёд к старшему, на секунду ему послышался мамин голос. Он остановился, пытаясь убедиться, что ему не послышалось, но крики больше не напоминали ничего знакомого. Дойдя до «Мыколы», набравшись смелости, спросил:
– Где я могу получить деньги?
– Ты же хотел идти до конца? Передумал?
– Я договаривался на два часа! Уже прошло больше. К тому же мне сильно прилетело по голове: всё кружится, я не могу. Мне нужно домой.
– Ну да, ну да! Домой нужно! А завтра дома может и не быть. Ведь кто, если не мы выгонит этих коррупционеров из города, а?
– Вы выгоните, у вас получится!
– Я один здесь ничего не сделаю. Ладно, некогда с тобой тут. Сколько тебе обещали?
– Два часа – двести гривен.
– А вот если бы остался до конца – было бы две тысячи.
– Нет, мне столько не нужно, мне двести хватит.
– Хорошо, хорошо. Только смотри потрать с умом, – глаза его улыбнулись, он схватил за рукав стоявшего впереди бойца.
– Дай ему двести гривен!
– Он шо за бензином пойдет?
– Ты дебил что ли? Что он купит на эти деньги? Три литра бензина, баран! Просто дай ему и всё, я сказал!
Боец занырнул в нагрудный карман двумя пальцами и отдал Коле деньги.
– Постой, щегол! Фамилия твоя как? Мне потом, понимаешь, нужно будет за деньги отчитываться, списки подавать, туда-сюда. Ну ты понял? Фамилию свою говори быстро, короче.
– Моя фамилия Захарчук.
– А звать как? Диктуй вместе с отчеством!
– Захарчук Николай Семёнович.
– Всё записал! Свободен!
Коля положил деньги в карман и побрёл к дому, идти ему от площади минут пятнадцать-двадцать, но, так как он был морально подавлен и ранен, он шёл в два раза медленнее. Где- то посередине пути, он начал приходить в себя. Промчавшаяся мимо него пожарная машина, громким спецсигналом привела его в чувство. Он положил руку на голову и почувствовал, что повязка на голове насквозь промокла кровью. Этой же рукой он залез в карман в поисках платка, но лишь замарал деньги. Ключи были на месте, а вот сотовый был потерян. «Наверное, пока перевязывали – потерял» – подумал он. Достав из кармана двести гривен, он с сожалением посмотрел на них, понимая, что этой суммы не хватит на новый телефон. Коля зашёл в квартиру, на журнальном столике в прихожей лежала записка: «Коленька! Мы с папой пошли на митинг! Дозвониться до тебя не смогли. Суп в холодильнике, как придёшь – поешь и обязательно позвони! Люблю, целую. Твоя мама!». Коля подорвался и, не закрыв входную дверь, выбежал на улицу. У него уже не болела голова. Кровь, стекая по лбу, заливала ему глаза. Это придавало ему ещё большее ускорение. За пять минут он добежал до Дома Профсоюзов, где уже не было никого из фанатов. Пожарные потушили большую часть здания. Внутри через окна были видны фонарики и раздавался шум от ходивших там спасателей. На улице уже темнело, а в самом здании от дыма и копоти было ещё темнее. Медики сновали взад-вперёд с носилками, вынося на площадь уцелевших людей, где им уже пытались помочь врачи. Коля разглядывал всех пострадавших в надежде найти своих родителей. Подбегал к машинам скорой помощи, спрашивал у каждого всех ли спасли, всех ли вынесли из здания. Все его вопросы оставались без ответа. Очевидцы произошедшего со слезами на глазах безмолвно смотрели на почти выгоревшее строение. На крыше также были видны люди. Они выжили. Коля без раздумий ринулся в здание. Центральный вход был завален сгоревшими досками, шкафами советского времени, лакированными, с нелепыми узорами в стиле конструктивизма. Тяжелые и невероятно мощные двери парадного входа были сожжены дотла. На первом этаже творилась немыслимая разруха, большая часть коридора была не затронута огнём, что было в принципе казалось не понятным. Даже ковры на полах были скомканы, но уцелели. Повсюду валялись дубинки, биты, огнетушители. Картины советских художников были сорваны со стен, разбитые гипсовые бюсты руководителей СССР лежали кусками по краям пролёта. По центру здания было видно, как именно распространился огонь. Видимо, люди, открыв окна на верхних этажах, создали естественную тягу, как в дымоходе, поэтому выгорели центральные лестничные пролёты и последние два этажа. Со страху митингующие поднимались всё выше и уже там встретили свою смерть.
Коля стремглав поднялся на второй этаж, потом на третий, но родителей он так и не нашёл. В какой-то момент он решил, что всё-таки они выжили и сейчас находятся в больнице. Но что-то необъяснимое тянуло его ещё выше, на четвёртый этаж. Послушав внутренний голос, он уже не так быстро начал подниматься на предпоследний этаж. Дыхание его становилось хриплым, концентрация угарного газа здесь явно было самой высокой. Он упал на четвереньки и пополз в таком положении вперёд, в памяти его сразу всплыла картина его спора с отцом. «Моська» – мамины слова звенели в его ушах. «Моська» – смеялся невидимый отец. «Моська» – и Николай увидел перед собой знакомое платье и пиджак. Елизавета Петровна и Семён Иванович распластались на полу в обнимку, тела их были расположены недалеко от центральной лестницы. Им было далеко до спасения. Николай пытался не закричать, лишь жестокая боль схватила его за самое сердце. Слёзы хлынули на дымящиеся под ним угли и начали шипеть, испаряясь. Он схватился за грудь, воздуха стало мало. Он совсем слёг, чтобы хоть немного подышать и подвинулся ещё ближе к родителям. Свернувшись калачиком, он обнял мать одной рукой и потерял сознание.
– Галя, где моя сумка? Ты опять прибрала все мои вещи? – крикнул Григорий из комнаты. Он жил с Галей уже два года, но до сих пор не мог привыкнуть, что она постоянно перекладывает его вещи. Особенно это касалось того, что было связано со службой. Григорий, как настоящий патриот, после каждого обстрела порывался пойти добровольцем обратно, хотя его и комиссовали как раз после тех летних обстрелов, когда они познакомились. Тогда они всё-таки встретились ещё раз и с той поры начали совместную жизнь. Григорию очень повезло с молодой вдовой. Она души в нём не чаяла. Любила всей душой и считала, что он был послан ей судьбой взамен пропавшего Виктора. Такой же статный и сильный мужчина. К его заслугам приложилось, что как-то сразу он полюбил её детей, как своих родных. Вера и вовсе считала его своим настоящим отцом, потому как он к ней относился. Единственное, чего никак не получалось у Гриши – это найти общий язык со второй падчерицей, Оксаной. Она была влюблена в него и всячески намекала ему об этом, как могла, так по-детски наивно, что порой Грише было неудобно и он уходил от разговоров с ней. В то же время и Галине он не мог сказать об этом. Он думал, что вот сейчас она перебесится и эта влюблённость пройдёт. Да-да, именно влюблённость. Гриша сам вспоминал себя в её возрасте. Вспоминал, как был влюблён в свою учительницу по истории в десятом классе, как дарил ей тайком подарки и цветы на праздники. И так он всех мог обмануть, что никто не мог догадаться в кого он так сильно втюрился. Вспоминал и как пережил эту казавшуюся ему тогда любовь, которая, конечно, ничего общего с истинной любовью не имела. Ему вскружила голову молодая, только что выпустившаяся с института, девушка. Модная стрижка под каре и облегающая юбка чуть выше колен, глубокие синие глаза и маленький аккуратный нос свели с ума не одного Гришу, но только он начал за ней ухаживать. Когда некоторые одноклассники стали замечать, что у «исторички» кто-то появился, то весь интерес к ней у них пропал и они переключились на сверстниц. Гриша был только рад этому и впервые, в конце года, решил-таки признаться ей в любви. Он написал страстное длинное стихотворение, где в каждой строчке были рифмы к слову «люблю», в конце подписавшись и выдав себя. Положив сие творение в конверт, купленный заранее на почте, он подложил незаметно его ей в сумку. Всё думал и гадал, как она отнесётся к этому. Чуда не произошло. Она вызвала его после уроков на серьёзный разговор, объяснив ему, что их отношения не возможны, что ни о какой любви не может быть и речи. Гриша, опечаленный и обозленный, выхватил у неё из рук письмо и разорвал в клочья с особой жестокостью. Прошло время, и Гриша влюбился в новенькую девочку со двора и начал с ней встречался. Про учительницу он даже не вспоминал. В последнем классе он узнал, что та самая учительница ушла из школы. Гриша винил себя в том, что она ушла именно из-за него. Хотя на самом деле ей предложили другое место поближе к дому и к тому же она была ещё и беременна. Так часто бывает, что мы ищем корень всех проблем в себе, а ведь иногда бывает и так, что мы не в чём не виноваты, но чувство вины преследует нас всю жизнь. И если вовремя не понять этого, то это будет преследовать до конца дней и в конце концов доведёт до болезни. Гриша до сих пор с болью думал об этом. Хорошо, что он встретил Галину. С ней он повзрослел, возмужал, стал больше думать о себе и о своей новой семье. Разница в возрасте лишь слегка была ощутима, но он научился этого не замечать и научился извлекать из этого пользу. Теперь же он мог с улыбкой вспоминать об своей любовной истории. Теперь, когда он смог понять, что такое настоящая любовь. А Оксанка. Она ещё встретит свою вторую половинку. Она просто об этом не знает.
– Гриша, я тебя не пущу! Слышишь? Не пущу и всё тут! – встав в дверях спальни, эмоционально громко сказала Галина.
– Мне нужно явиться на сборы. Там наши пацаны гибнут. Я ещё могу им помочь. Я могу обучать новобранцев, я буду в тылу. Никто меня не возьмёт на передовую уже, не переживай. Да и для меня хоть какая-то радость будет душу греть, что я кому-то нужен. Ну что я такой уж немощный? Думаю и зарплата там достойная. Всё какая-то копеечка для нас! Ну? Что ты на меня так смотришь? – в сердцах сказал Гриша.
– У тебя семья. Какие сборы? Тебя хотят отправить обратно, – сама Галина, конечно, не сильно в это верила, но, когда Грише позвонили из штаба, разволновалась и перепрятала его форму подальше.
– Да меня комиссовали! Куда обратно? На малую родину? – отшутился он.
– Гриш, ну мне же скоро рожать. Неужели ты меня бросишь? Второй раз я не хочу стать вдовой, – Галя села на табурет и расплакалась, – мне нельзя волноваться, понимаешь? Ведь все мои слёзы могут отразиться на нём.
Гриша сел рядом на корточки, взял её за руку и прильнул щекой. Он боролся с самим собой. С одной стороны, он очень любил Галю. С другой, он не мог оставаться в стороне, когда его друзья и товарищи воевали вместо него. И гибли, проливая кровь, пока он сидел и наслаждался семейной жизнью. Да, никто не спорит, что он заслужил и был ранен. Но самая большая рана была у него на душе: его грызла изнутри невозможность помогать своим ребятам. И Родине. Он всегда ждал, что про него вспомнят и позовут обратно. И этот день настал.
Галина была беременна. Шёл седьмой месяц. Гриша понимал, что их нужно вывозить отсюда. Но ни он, ни Галя не решались заводить этот разговор. Лишь однажды он заикнулся про то, что нужно уезжать. Но сказал это так тихо, что никто не услышал его. Повторять он не стал. Обстрелы временами утихали на несколько дней и у всех появлялась надежда, что их война закончилась. Но ненадолго. Гриша ценил, что Галя своим непоколебимым характером решила рожать в Донецке, ведь роддома – первая цель нацистов. Под «Градами» и «Ураганами» город стоял, как неприступная средневековая крепость. Будто невидимая небесная длань, распростёртая над ними, как могла берегла жителей. Конечно, иногда и сквозь пальцы пролетали песчинки снарядов, но всё же с приходом помощи от соседей им стало жить немного лучше, чуточку спокойнее. Дети, особенно подростки, уже чаще выходили на прогулки, и чаще ходили в школу. Временами у людей закрадывалась мысль, что вот-вот всё кончится и они начнут новую жизнь. Многие жители могли уехать давно, но уехали единицы. Люди умудрялись даже высаживать огороды, ухаживали за клумбами около своих домов. Такая обстановка не разрушила веру людей в лучшее, доброе, красивое.
Оксанка была освобождена от домашних обязанностей, когда Гриша с Галей начали жить вместе. Она дни напролёт гуляла на улице лишь бы не оставаться с Гришей в одном помещении. Ей казалось, что так будет легче всем. Но домой ей всё же приходилось возвращаться. Чем дольше она не бывала дома, тем сложнее ей было потом. Девичье сердце разрывалось при виде счастливой мамы. Когда Гриша обнимал и целовал маму, она представляла себя на её месте. Оксана сама ждала того дня, когда эти чувства пройдут, но они только усиливались день ото дня. Она мечтала встретить другого парня, может быть даже солдата. С подругами она часто бывала у госпиталей в надежде встретить такого же, как Григорий, но так никого и не встретила. Поэтому твёрдо решила уехать из дома, не сказав ничего маме. Одного ей только не хотелось: потерять сестру.
Вера почти целый год восстанавливалась после ранения. Если бы не Григорий, она бы так не получила заветный протез. Он попросил своего начальника, и Вера стала ходить на двух ногах, одна из которых была железно пластиковая. Лицо её было обезображено: часть щеки и подбородка отсутствовала. Руку сумели пришить, и под одеждой не было видно всех её шрамов. Вере повезло выжить, но как ей дальше жить с этим. Об этом пока что никто не думал. Гриша сильно любил Веру, может быть, даже больше, чем Галю. Будто чувствовал какую-то неведомую ему ответственность за этого ребёнка. Для него она была самой красивой. Григорий часто называл её «одуванчиком». Именно эти цветочки так любила Вера, постоянно собирая их и плетя из них веночки и колечки. Оксанка её научила этому, даже не подозревая, чем может обернуться эта страсть к обычным сорнякам.
– Галь! – продолжил уговаривать Григорий – Галь, мне нужно сходить в штаб! Я знаю, что неспроста они мне позвонили! Нужно сходить! Одна нога здесь, другая – там. Я мигом вернусь, лишь узнаю, что им от меня нужно. Только спрошу, слово офицера!
– Зачем тебе форма тогда? Ты можешь сходить и в обычной одежде! – воскликнула Галина.
– Ну как в обычной? Я же офицер! Я в штаб иду! Не положено так! – немного возмутившись, произнёс он.
– Тогда иди помойся, побрейся! Я тебе ещё кантик подравняю! – Галина уже с улыбкой потрепала его по затылку.
– Ну вот это я думаю необязательно! – рассмеялся Гриша, вставая с корточек, – Я правда только узнаю и обратно домой! Где вещи?
– В чулане на нижней полке посмотри.
– Вот где бы я не стал искать вещи, так это среди банок с компотом и солёными огурцами! Ну ты даёшь! – цокнул Гриша, ухмыльнувшись.
Он солгал Галине, что не знает зачем его вызывают в штаб. И форму он искал не просто так. Из всех сообщений на телефоне он оставил только то, которое можно было показать Гале, не расстроив её. Под предлогом явки в штаб скрывалась более сложная задача: командировка в Мариуполь.
Декабрь в Мариуполе выдался достаточно тёплым. Влажный воздух стал более мягким и приятным. Николай сидел на лавочке погружённый всеми мыслями в смартфон. Они жадно считывал информацию с новостных каналов в интернете, ни отрываясь от чтения ни на секунду, и игнорировал приходящие на телефон сообщения от родственников. Последнее из них гласило: «Коленька! Мы с дядей продали твою квартиру!». Он встрепенулся и тут же начал писать ответ: «Хорошо! Когда деньги сможете выслать? Я в Мариуполе! Номер телефона привязан к карте, если что. Если получится лучше перевести так». Улыбнувшись, Николай щёлкнул кнопку блокировки на телефоне и убрал его в карман. Он уже почти восемь лет, как уехал из родного города, поэтому он очень обрадовался продаже квартиры родителей, так сказать внезапное наследство. Там, в Одессе, он не смог остаться. Там ему всё напоминало о той страшной трагедии. Он даже не смог прийти на похороны. Его обуревали такие эмоции, что он впадал в ступор: его мозг не мог управлять телом. В больнице ему так и не смогли объяснить, как это лечится, но посоветовали съездить куда-нибудь подальше, чтобы отвлечься. Ему прекрасно было понятно, что ни о каком морском училище теперь речи быть не может. И он поехал куда глаза глядят, но уже на вокзале, встретив Андрея, он точно узнал куда он поедет. Андрей ему предложил поехать в частную военную компанию. Сказал, что там берут всех и обучают военному делу, а потом распределяют по всему миру, что можно было оказаться даже в Америке или Англии. Андрей подобрал ключи к его сердцу и его желаниям. Правда, Коля спустя годы так и не стал богаче.
– Ну что ты, Коль! Ты ещё сомневаешься? Тебе нужно поехать туда, оттуда в любое училище потом возьмут. Да хоть во «французский легион», хоть в «морские котики». Весь мир увидишь. Единственное, что только в Россию не попасть. Там эти ребята на плохом счету. Их сразу сажают в тюрьму, если находят. Да и что там смотреть? Делать там нечего. Наша дорога в Америку. Там и заработки в разы больше и жизнь лучше. По крайней мере все так говорят. Старшие уже были в Англии и в Германии. Приехали оттуда такие все на пафосе, сразу машины новые купили. «Мыкола», говорят, вообще домик купил где-то на берегу в Испании. Мы тоже так сможем.
Коля стоял и впитывал каждое слово Андрея. Он уже представлял, как его принимают в эту организацию: он в парадной форме строевым шагом подходит к офицеру, читает слова присяги… В действительности же всё выглядело намного прозаичнее: они с другом приехали в Мариуполь и сразу попали на непонятную грязную квартиру, где им провели собеседование сотрудники госбезопасности. Андрея приняли сразу, а вот с Колей беседовали долго, особенно подробно у него расспрашивали про родителей: кто они, откуда, как оказались в Доме Профсоюзов? Относились к нему с опаской они, именно, потому что эти люди и устроили весь этот беспредел. Особенное психологическое воздействие на него оказывал невысокий крепкий голубоглазый парень с хитрым прищуром в иностранной военной форме с шевронами с изображением осьминога из комиксов. В его глазах вспыхнула ненависть, когда он узнал, что у Николая родители погибли в Одессе. Но он зашёл с другого:
– Значит, родаки у тебя подохли в пожаре? Как думаешь, кто их сжёг?
– Я не знаю. Думаю, что «металлисты».
– А с чего ты так решил? Ты прямо видел, что это были они? Я слышал от друзей, что там на крыше стояли с коктейлями и кидали через выходы их, а потом закрыли эти выходы и спустились по пожарной лестнице, где их и избивали за это одесситы. Нет? Не так? Говорили ещё, что у тех же людей нашли российские паспорта и на них были нашивки с этой проклятой ленточкой.
– Ну да я видел их ещё на площади. Ещё до того, как мы дошли до этого Дома. Ещё я видел, как передо мной пристрели Русика, ну, с моей же школы, прямо в шаге от меня. Я, когда это увидел, сразу посмотрел на крышу ТЦ. Там стояли люди с георгиевскими ленточками и стреляли по толпе сверху.
– Ты думаешь «металлисты» носят такие знаки? Харьковчане также ненавидят всё русское, – с гордостью произнёс человек с позывным «Перец», смакуя свою ложь и то, что у них получилось изобразить будто бы русские и виноваты в пожаре. Люди в этой квартире принципиально не называли друг друга по именам, только клички или позывные.
– У меня есть далёкие родственники в Харькове, – проговорился Коля, – они тоже были на таком же мероприятии. Но их там никто не поджигал. Они даже украинского не знают. Думаю, всё-таки, не все не любят там русских.
«Перец» внимательно слушал Николая, презрительно прикрывая глаза. Он уже представлял, как ставит на колени всех этих непатриотов, стреляя им по коленям из пистолета. Кровавые расправы были в его вкусе и, желательно, чтобы это были беспомощные люди, не оказывающие сопротивления, или пленные солдаты-дончане, которых вообще было ему не жалко.
– Так ты говоришь есть там такие же? Значит скоро и там может что-то подобное случиться, как думаешь? В Донецке и Луганске они без боя захватили власть, отжали Крым. Наш Крым, слышишь. Мы за новую страну выступаем. За целую страну. Не разграбленную и поделенную на куски. Никому не хотим ничего отдавать, ни пяди земли, ни куска хлеба. А эти тянут нас обратно в СССР, воруют из казны. Они душат самое начало в нас, понимаешь. Мы бы давно могли жить, как европейцы. Путешествовать по всему миру, нести им свои ценности, свою культуру. А как нам это сделать, когда нас постоянно тащат назад, смеются над нашей страной, издеваются, говоря, что такой страны вообще никогда не существовало? А? Ты бы мог сейчас собраться и уехать в Париж, например. Потому что мог бы, просто так безо всяких там сложностей с визами. Захотел и остался жить где-нибудь в Италии, в Риме, прямо напротив Колизея. А захотел и вернулся бы в Одессу. У тебя не было бы границ. А что нам говорят наши старые пердуны? «Мы должны оставаться друзьями с Россией!» – они твердят это уже двадцать лет или и того больше. Зачем нам это рабство? Теперь они решили забрать наши земли до кучи. Не удивлюсь, если завтра они введут войска на наши территории и всех нас перебьют за то, что мы хотим быть свободными! – выдал пламенную речь «Перец», чтобы все в квартире это услышали. Все его доводы о «свободной стране» сводились лишь к тому, что в этой свободе будет больше возможностей для путешествий. Как будто до этого они были ограничены в этом. Коля вспомнил своих родителей, как они ему рассказывали про Кишинёв и Таллин, где побывали ещё студентами, но жить-то там они не остались. Противоречивая тирада «Перца» вызвала внутри Николая смешанные чувства: с одной стороны, он был и прав в чём-то, с другой стороны, разве это так строится новая страна, если все из неё уедут жить в Париж, кто останется здесь. Коля задумчиво молчал, он понимал, что ему нужно сейчас принимать самое ответственное решение в его жизни – остаться с ними или уйти. Хотя навряд ли его просто так отпустят с миром. Он понимал, что попадает в капкан. Некоторые факты, о которых говорил «Перец» действительно имели место быть. Он воочию видел тех самых людей с оружием в руках, стреляющих с крыши по фанатам; он сам видел тех же самых людей на крыше Дома Профсоюзов, кидающихся зажжёнными коктейлями по толпе перед зданием. Ему трудно было отрицать это. Трудно было отрицать и то, что у них были оранжево-чёрные повязки на руках. Под влиянием собеседника он сделал свой выбор: он стал тем, кем даже и никогда не думал – он стал нацистом и возненавидел всё русское. Его завербовали и каждый день промывали мозги пропагандой в течение полугода. Его и вправду обучили стрелять и делать самостоятельно взрывные устройства, минировать и разминировать, но в условиях современной войны этого было недостаточно. Именно поэтому его направили в Польшу для обучения на оператора беспилотных систем. На американской базе он учился ведению боя в условиях городских застроек. Коля имел определённые успехи в этом деле. Благодаря своим кураторам из Мариуполя, он впервые попал на линию фронта в качестве наблюдателя на дроне. В окрестностях Донецка его маленькая группа обнаружила и уничтожила около пятидесяти человек. С почётом их встречали в расположении части. До утра пели песни и ликовали, восхваляя приспешников нацизма украинского происхождения. Коля сильно изменился после зарубежных командировок. Идеи о том, что они потомки тех самых нацистов, которых они самостоятельно возвели в ранг героев, постоянно звучали во всех интернет-ресурсах и на телевидении. Несмотря на некоторые несостыковки в истории, «угнетённые русскими украинцы» пытались доказать, что белое – это чёрное. Его человечность, воспитанная с пелёнок родителями, улетучивалась. Он пытался выжечь ненавистью память о том, что где-то в душе он – русский. Стал чаще говорить на украинском языке. Проходил специальные курсы, когда обучался во Львове. Но так до конца и не смог перебороть русский язык и говорил на каком-то смешанном русско-украинском диалекте, вставляя через слово то русский, то украинский. Однако, это никак не сказывалось на его службе. Большинство кураторов и начальников, не стесняясь говорили на русском. Лишь выступая перед большим количеством военнослужащих они говорили на украинском. Дабы не упасть в грязь лицом в борьбе за самостоятельность. И в то же время многие из них рьяно изучали английский язык. «Американская мечта» захватила умы многих. Особенно, когда из-за бугра начались поставки нового вооружения и техники. Вера в то, что они делают правое дело, подкреплялась ещё и зарубежными политиками. Всё началось ещё на Майдане. Провизию, привезённую иностранными компаниями в поддержку свержения власти, с дьявольской улыбкой раздавали на главной площади страны. Это был не запретный плод с райского дерева, это был акт продажи души дьяволу. Хотя можно трактовать и так, и так.
Николай находился в Мариуполе уже два месяца безвылазно. Так решили его руководители. Это было наказание за невыполненный приказ. В один из дней он должен был навести артиллерию на жилой дом Донецка, якобы там прятались солдаты ополчения. Николай профессионально вычислил точку обстрела, но в последний момент увидел маленьких детей, гуляющих рядом с этим местом, и дал другие координаты, молниеносно сообразив, что все погибнут. Что-то доброе проснулось в нём. Да, он ненавидел противника; да, он был готов на многое; да, он почти победил в себе всё светлое. Но он не подписывался на убийства детей. Именно так он и написал в своём рапорте. «Перец» улыбнулся, как он умел: с ненавистью и неистовой злостью.
– Ты думаешь это их спасёт? Они вырастут и начнут убивать наших детей. Всё равно в следующий раз мы бахнем по ним. Специально. Нарочно, даже если там никого, кроме них не будет. Чтобы они никогда не выросли. У тебя сейчас нет детей пока, ты не можешь думать о жизни своих детей, напрямую зависящих от этих маленьких тварей! – глядя прямо в глаза Николаю прокричал «Перец», прожигая его своим гневом насквозь.
– Ты пожалел сейчас их, а завтра они приедут в Одессу и будут поджигать наши дома. Сколько детей там погибнет? Ты посчитал? – продолжил кричать «Перец».
– Я виноват. Я ошибался, – начал было оправдываться Коля, но тут же получил прикладом автомата по затылку и упал навзничь на пол.
Пока его несли он подслушал разговор двух здоровых мужчин в чёрных кожаных куртках, сидящих в соседней комнате.
– Ну и шо? Куда мы его повезём? В «библиотеку»?
– Какую нахер «библиотеку»? Там и так не протолкнуться. Завтра «Немой» приедет и решим, что с ним делать. Сейчас пусть в комнате посидит-подумает.
– В библиотеке-то получше думается, – громко, как лошадь, заржал один из них.
Глаза у Коли закрылись, и он вырубился. Наутро он даже не вспомнил о чём говорили эти амбалы.
«Немой» был основателем всей этой группировки, он редко посещал Мариуполь и действовал в основном в Харькове и Киеве. Здоровый с рыжей бородой и бакенбардами, аккуратно постриженными явно в дорогом барбер-шопе. На руках виднелись престижные швейцарские часы, деловой костюм, подогнанный прямо по его тучной фигуре. Всем своим внешним видом он был похож больше на политика или бизнесмена, но никак не на военного. Однако именно от его решения сейчас зависела жизнь Николая. Когда он зашёл к нему в комнату, Николай почувствовал запах элитных духов. Такие же духи его мама дарила отцу на юбилей, поэтому он чётко запомнил этот аромат.
– Вставай! Быстро! – сказал «Немой», толкнув Колю подошвой по плечу. Коля встрепенулся и встал.
– Это значит ты приказы не выполняешь? Ты что родину не любишь? – продолжал здоровяк.
– Там дети были, – ответил Коля, борясь с шумом в своей голове.
– То есть ты их пожалел?
– Да, мне стало их жалко.
– Жалко сам знаешь где и у кого. Как думаешь, какое наказание тебя ждёт?
Николай съёжился, ожидая что сейчас его будут бить. Он понимал, что поступил верно, когда сфальсифицировал разведданные. Этим он спас в первую очередь детей. О врагах он и не думал. Дети ему казались чем-то более важным. В те мгновения он думал лишь о том, какое горе принесёт родителям этот обстрел. Он был категорически был против невинных жертв. Одно дело – военные, другое – гражданские. Хотя он и знал, что многие его сослуживцы способны на такое. Коля не до конца ещё потерял человеческое обличие, ещё не стал животным. Однако его ждало самое сложное и жестокое испытание в жизни. Ещё сложнее, чем осознание того, что он был причастен к смерти родителей и был в нескольких метрах от них, когда они сгорали заживо. «Немой» приготовил для него такое задание, после которого нужно было определиться: либо он до конца с группировкой, либо его ждёт встреча с родителями.