© Воскресения Давыдова, 2023
ISBN 978-5-0060-0845-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Иногда так случается, что чудо и реальность неразрывно связываются и врываются в нашу жизнь фонтаном бурных эмоций и событий. Так и случилось в жизни одной милой особы, которая, как и полагается простой девушке, ни о чем не догадывалась и ничего не ждала, жила себе, и посвящала все свое время работе.
Жизнь закрутилась и закрутила с собой времена и расстояния. Смешала сон и реальность.
Итак, ее звали Анна. Девушка двадцати одного года. Светлые, с едва заметным оттенком рыжего, волосы. Обычное, слегка атлетическое, телосложение. Она не жаловалась на жизнь, хоть та и была простой и неприметной. После учебы в институте, она занималась, по ее мнению, любимым делом. Работала в городском архиве, где, как она любила повторять, имела возможность прикоснуться к истории.
Однажды после обычного, но тяжелого рабочего дня, Анна, придя домой и накормив кота, просто рухнула на постель, даже не раздевшись. И уснула безмятежно и спокойно.
Проснувшись утром от пения птиц, лежа еще с закрытыми глазами, она удивилась, так как городские птицы, к которым она привыкла, так не пели. Анна настороженно открыла глаза и поняла, что находится не у себя в квартире. Испытывая шок, от которого было трудно пошевелиться, она стала медленно рассматривать место, в котором не знала, как очутилась.
Высокие, слегка подкопченные потолки с изящной, но простой лепниной, легкий балдахин над ее кроватью. Матрац как бы был и как бы не был: казалось, что она лежит на огромной пуховой подушке. Когда шок понемногу отошел, она не понимала, что ей чувствовать… Вроде ее охватывает жуткий испуг от того, что она, уснув в своей пыльной городской квартирке, проснулась, на первый взгляд, в музейном особняке, и в то же время какое-то подлое спокойствие сидело где-то в глубине оцепеневшей души.
Не успела она начать предаваться панике, как в комнату вбежала девочка, лет тринадцати.
– Барыня проснулась, – кричала она весело и беззаботно, – я все сама сделаю, Марьюшка…
«Барыня?.. Марьюшка»?.. несвязно проносилось все больше вопросов в голове Анны.
– Что-то вы сегодня рано проснуться изволили, – продолжала девчушка, – будем умываться… я водицы с колодца принесла, как вы любите, с зимним духом, – сказав это, она нырнула за ширму, где стоял чудный расписной таз и такой же высокий кувшин с красиво изгибающейся ручкой. Она лихо плеснула воду из ведра в этот кувшин, так, что полетели брызги в разные стороны, переливаясь на солнышке всеми цветами радуги, как алмазные бабочки.
Анна так и сидела, онемевши на постели, и молча наблюдала за девочкой.
– Что-то вы сегодня больно угрюмы с утра. Хотя, в такую рань проснуться…, – заметила девочка, продолжая хозяйничать за ширмой.
Анна чувствовала испуг и растерянность, и совершенно не знала, что с этим делать. Но любопытство, как хитрый зверек, живший в подсознании, решило высунуть свой носик из норки, и Аня начала с интересом оглядывать себя и все вокруг. На ней была белая длинная, каких она обычно не носила, ночная рубашка с высокой талией и очень красивой ручной вышивкой на подоле, рукавах и груди.
В отрытое окно теплый ветер заносил приятный, ни с чем несравнимый, аромат цветущего сада. Комната была настолько светлой, что глазам становилось больно, но Анна не могла удержаться от любопытного разглядывания этого простецкого великолепия. Льняные и ситцевые ткани были так гармоничны с полевыми цветами, которые стояли везде: и на окне, и на круглом столе перед ширмой, и на маленькой тумбочке возле двери.
Робко и несмело Аня решила встать с постели и, не успела она поставить обе ноги на пол, как девочка подскочила к ней с веселым криком: «Умываться…». Одним махом стянула с Анны ночную рубаху и потянула ее к тому тазу, который стоял за ширмой. Аня, подчинившись ей, встала в этот таз, и не успела она сказать еще ни слова, как девочка окатила ее с того самого кувшина водой с «зимним духом». Этот «дух» пробрал Анну до самых костей, она никогда не обливалась холодной водой, а тут еще и колодезная водица. Она громко вскрикнул, но девочка быстро схватила льняную простыню и не дав воде заморозить Анну окончательно, начала лихо растирать ее, приговаривая:
– Эх, водица, хороша водица, барыню нашу умыла, пробудила, от болезней и лени укрыла.
«От лени и сна точно пробудила», – подумала Анна.
Девочка же, с присущей ей веселостью, вприпрыжку пустилась к шкафу и достала оттуда несколько платьев с кружевами и вышивками, и предложила Анне выбрать, какое она хотела бы надеть сегодня. Сама же так и разглядывала платье небесно-голубого цвета с широким поясом из синей шелковой ленты. Аня понимала, что страх и непонимание – это не одежда, и нужно выбрать платье, в котором она сможет дальше выяснять, в чем тут все-таки дело. Долго не мучась, она указала на столь желанное платье девочке. Как же это ту обрадовало.
Как только Аня оделась, в комнату зашла женщина лет сорока. Невысокого роста, пышного, но не грузного телосложения, в платке, завязанном назад, в застиранном, но не грязном, с парой заплат на боку, фартуке, который закрывал грудь и весь перед большой юбки, доходящей до самого пола, так, что совсем не было видно ног. Еще на не ней была рубаха с пошарканными лентами на плечах, с широкими рукавами, закатанными до локтей, заправленная в юбку. Она строго, но с любовью посмотрела на девочку, потом улыбнулась, обращаясь к Анне:
– Ну что, Катенька смогла Вам помочь? А то ей все самой хочется, да ручонки еще не выросли. Все из них валится.
Аня, все еще пребывая в растерянности, робко ответила, что она всем довольна и все хорошо. Услышав от Анны ответ, женщина расплылась в улыбке, хлопнула легкий подзатыльник Кате, давая той понять, что пора уходить, и они вместе покинули Анину спальню.
Когда Аня осталась одна, она начала снова думать о том, что происходит с ней и где она находится. Какие только мысли не приходили в ее мечтательную голову: и что это волшебство, и что над ней подшутили ее институтские друзья, но решив, что первое не реально, а второе глупо и очень дорого, она приняла происходящее за просто очень реалистичный сон. Наконец успокоившись, Анна, увидев на столике с зеркалом голубую ленту, заплела волосы в косу и решилась выйти из комнаты. Уж больно интересно ей было знать, что за ее пределами.
Открыв высокую резную белую дверь, она оказалась в не менее светлом и просторном коридоре с деревянными панелями на стенах и зеленой с мелкими розовыми цветочками тканью, идущей от этих панелей до самого потолка. Она читала о том, что ткань использовали для отделки стен до появления обоев, но вживую могла видеть только сейчас. На стенах по всему коридору, в простых деревянных рамах, висели разного размера картины с зимними и летними пейзажами. На высоких столиках, похожих на табуретки, стояли вазы, в которых красовались полевые разнотравные цветы, аромат которых разливался на весь коридор и делал его еще уютней и теплей. Коридор заканчивался широкой белой лестницей, ведущей куда-то вниз, откуда так маняще доносились запахи готовящейся еды и пекущегося хлеба.
Анна, еще раз окинула взглядом, понравившийся ей коридор, и решилась спуститься вниз по лестнице, где из больших распахнутых дверей выбежали сначала три гончих собаки, счастливо виляя хвостами и прыгая возле нее выражая бесконечную преданность. За собаками следом, с не меньшей радостью вышел мужчина лет пятидесяти с почти седыми, но еще вполне густыми волосами, с небольшим животиком, в белой рубахе, в штанах цвета кофе с молоком и сапогах для верховой езды. Растолкав собак и пробравшись к Ане, раскинув руки в стороны, он почти крикнул: «Доча проснулась». И смял Аню в свои любящие объятья.
Своего отца Аня не знала. Он пропал, когда она еще была совсем маленькой. Вырастила ее мама и тетя, к которой они приезжали в деревню на все лето. Поэтому ей были не привычны такие объятья, но сопротивляться было бесполезно, уж очень они были могучие и крепкие.
– Пойдем, милая, скажем завтрак подать на террасу. Нельзя упускать такое утро – сказал он, ведя Аню, слегка и очень осторожно подпинывая собак, которые так и мешали своими радостными прыжками их ходьбе.
– Марья Петровна, подайте-ка на террасу, мы там с Анюнькой позавтракаем, – крикнул он в дверь за лестницей, из которой доносились побрякивания посудой, и так вкусно пахло горячим хлебом.
Аня не была в деревне с тех пор, как поступила в институт, и поэтому от свежести деревенского воздуха кружилась голова. Она со своим «сновидейным» отцом вышла на широкую террасу, прилегающую к дому крытым крыльцом. Здесь стоял круглый стол и широкие стулья с высокими спинками. Отец предложил ей сесть, отодвинув стул от стола, сделав галантный и в то же время шутливый поклон головой. Улыбнувшись, Аня приняла приглашение и села. Доброта исходила от него с той же силой, что и аромат от цветущих трав. Он много говорил про собак и охоту, про поездку в город для подписания хозяйственных бумаг, но Аня мало, чего из этого понимала и лишь одобряюще улыбалась в ответ. Ее все не отпускало непонятное чувство спокойствия под уже легким напылением страха. Все происходящее было каким-то потаенно знакомым и чужим одновременно…
Тут принесли завтрак. Та самая Марья Петровна принесла большой поднос, на котором стояли тарелочки с жареным мясом, вареными яйцами в затейливых стопочках из фарфора и молодой зеленью с заправкой, высокий бледно-голубой чайник с чаем из трав, чашечки, малюсенький кувшинчик с молоком и еще дышащий печным теплом настоящий домашний хлеб. Расставив все на стол, она сказала, обращаясь к отцу:
– Иван Гаврилыч, надобно еще чего? Или всего достаточно? – Он одобрительно кивнул головой. Та сделала ответный книксен, неуклюже присев, затем повернулась к Анне, улыбнувшись, погладила ее по плечу и пошла в дом.
– Ты сегодня молчаливая с утра. У тебя ничего не болит? – продолжал Иван Гаврилыч, – Чем сегодня будешь заниматься? Аня немного растерялась. Что ответить!? Если не знаешь, где находишься. Как знать, что делать?!
– Нет, чувствую себя хорошо, ничего не болит, – сказала она медленно, оттягивая время, чтобы подумать, как ответить на следующий вопрос. Единственное, что она смогла придумать, это общие слова: «„Погуляю“», «„поработаю“», «„поучусь“». На что отец разулыбался, развел руками и сказал сквозь умилительный смех:
– Но только, чтоб в таком порядке.
Он благословил еду и принялся есть. Аня, от свежести воздуха и холодного обливания, так хотела есть, но не знала с чего начать. Решила взять, так давно манящий ее хлеб, и не удержалась от желания прижать его к носу, чтобы запомнить этот аромат. Такого вкусного, да еще из настоящей русской печи, хлеба она не ела никогда в жизни.
– Мне тоже хлеб Марьи Петровны уж больно нравится. У нее талант прямо к этому. Кто бы не пробовал испечь, то же самое делал, но такого хлеба не выходило. Талант, душа, – протянув последнее слово с хрипотцой и нежностью, Иван Гаврилыч тоже прижал хлеб к носу и вдохнул, наслаждаясь как ребенок.
Аня ела и думала явь это все-таки или сон. Все относились к ней так, как будто она жила здесь всю свою жизнь. Да и у нее где-то очень глубоко было такое же ощущение. «Но так быть не должно куда тогда деть современный мир с работой, с городом, с…? Если это снится, то почему ощущения такие реалистичные?» – От паутины мыслей зашумело в голове, и она непроизвольно затрясла ей как будто освобождаясь от липких пут. Отец поднял на нее глаза от тарелки и, прищурившись, оценивающе посмотрел. Аня, опомнившись, что не одна вздрогнула, но нашлась и, махнув пару раз рукой перед лицом, сослалась на назойливую муху. На что отец улыбнулся и принялся дальше есть, то и дело ухмыляясь и с удовольствием крякая от еды.
Мимо террасы по двору иногда пробегали какие-то люди в простых крестьянских одеждах, кто с ведрами, кто с косами, кто еще с чем. «„Жизнь кипит, – подумала Аня, – но все равно с пыльным городом не сравнишь. Хорошо тут. Вот бы в лес“». Только подумала она, как тут же на террасу, с веселым хохотом вбежали три молоденькие девушки с корзинами и, перебивая друг друга, спрашивают: «„Можно мы Аннушку возьмем с собой в лес погулять, ягоды да травы пособирать“».
– Вот молодость – все веселье – ответил Иван Гаврилыч – Конечно, можно, даже нужно, а то Анюнька что-то совсем тихая сегодня, гуляйте девочки, плетите венки. Ступайте с Богом»» Сказав это, он сам встал со стула и, поцеловав в лоб Аню, пошел в дом напевая какую-то песенку. Девочки сразу же обступили Аню со всех сторон с расспросами: как спалось, что, а главное, кто снился, купит ли Тятенька ей то самое платье, про которое она рассказывала. Аня не успевала отделаться от одного вопроса, как следовал другой, а за ним и третий. Так и не заметили, как очутились на опушке леса. Аня поняла, что в таком лесу она еще не бывала, даже в своем деревенском детстве. Деревья высокие и красивые, мелкого кустарника почти не видно, только в небольших низинах виднелись редкие кусты калины и черемухи. А какой воздух, им просто не надышаться.
Остановившись на опушке, Аня разглядывала всю окружающую ее красоту, пытаясь отложить в памяти каждую мелочь лесного пейзажа. Все выглядело совсем не так как в городе: листочки такие свежие и зеленые, как будто только что прошел дождь. Березки беленькие, с редкими полосками черных поясков. И травка такая низенькая, что каждый грибочек осенью будет видно издалека.
Оглянувшись назад, она увидела дом, из которого они с девушками пришли. Бледно желтого цвета двухэтажное здание с белыми колоннами и большой белой террасой, пристроенной к нему. Рядом с этим домом, метрах в ста, справа стояла небольшая церквушка, выбеленная начисто, с одним большим центральным золотым куполом и маленьким на шпиле звонницы. Красота в простоте и величии растворялась в огромном количестве зелени всевозможных кустов и деревьев. И так гармонично природа сливалась с постройками, что не было чувства бесцеремонного вторжения человека в нее, все существовало вместе, неотъемлемо друг от друга. Деревенских построек не было видно отсюда совсем, потому что они были сокрыты в зеленой массе лесов и подлесков. На горизонте виднелись поля, где, словно акварельными красками на темную землю, были нанесены легкие мазки прорастающих посевов. И солнце будто обнимало все это пространство своими теплыми лучами, проходящими сквозь большие золотисто белые кучевые облака, которые редкими островами медленно плыли в безмятежном голубом пространстве неба.
Две девушки с корзинами побежали в лес, а третья, что с лентами, уселась на траву и предложила сделать Анне то же, что и она.
– Они любят ягоду собирать, могут надолго пропасть. Осенью, как грибы пойдут, их из леса вообще не вытащишь. А я нет, я больше люблю цветы и травы собирать да венки плести. Бери ленты, давай, у кого больше и красивее венок получится. Лихо вскочив и взяв корзину, она побежала в ложок неподалеку, хохоча так громко и звонко, что с деревьев у опушки взлетели птицы, спасаясь от внезапной шумной опасности. Аня встала и в растерянности побрела тоже в этот ложок, отметив для себя, как же ловко девушки чувствуют себя в столь длинных юбках. Поняв, что надо вспоминать, как когда-то в детстве она с тетей плела венки в деревне. Она решила положиться на интуицию. Стала рвать понравившуюся ей траву и цветы и пытаться их вплетать в венок. Поначалу дело шло совсем туго, но в очередной раз, разобрав начатый венок, Аня, наконец, поняла витиеватый принцип и дело пошло, как по маслу. Руки как будто сами знали, что делать. Она так увлеклась этим занятием, что не заметила, как пролетело время, и что она отдалилась от того места, на котором рассталась с девушками. Не успела она испугаться, как услышала, что ее кличут. Аня пошла на голос девушек и вернулась на то самое место, где уже с полными корзинами и готовым венком сидели и ждали ее девицы, похихикивая как обычно. Увидев Анну, девушка, которая решила соревноваться в плетении венков, подбежала к ней и попросила продемонстрировать ее рукоделие, Аня подняла венок над своей головой.
– Ну, а что ты ленты-то не привязала, смотри, как у меня сделано, – сказала, девушка, надев свой венок на голову и поворачивая ей, показывая свое произведение во всей красе. Она продолжала – правда чудно получилось? Сегодня я прям ух.
– Ну, будет тебе хвастаться перед барыней, у ней тоже красивый венок получился, – проговорила, жуя травинку девушка, выглядевшая старше всех, – ты лучше помоги ей ленты привязать.
– Я просто не успела их привязать, так увлеклась самим плетением, – сказала Аня и села рядом с корзинами. И так ей любопытно стало, что в них насобирали девушки. Не смогла она удержаться от разглядывания чудных ягод и маленьких свежих листочков разных трав и деревьев.
– Хочешь, барыня, пить? – вдруг спросила девушка с венком.
– Да, не отказалась бы от глотка свежей воды, – ответила Аня, не отрываясь от разглядывания корзин.
– Скоро буду, – продолжала девушка, – я тут такой родничок знаю, чистый, холодный, м-м-м.… – и убежала куда-то к лесу в ложок.
Аня, удовлетворив свое любопытство, прилегла на траву в ожидании воды, хорошо было лежать на опушке леса. Пенье птиц, стрекотанье кузнечиков, посвистывание сусликов, аромат леса. Все это так окутывало теплом и умилением, что большего и не хотелось для счастья.
Девушки молча, жевали травинки и обирали зацепившуюся за подолы сарафанов траву. На ногах у них были обычные лапти, но они так органично смотрелись, что представить себе другую обувь не было возможным.
Анна закрыла глаза и снова наслаждалась звуками природы, так сильно отличавшихся от раздражающих звуков города.
– Татьянка чего так долго? Мы от жажды уже преставимся скоро, – прикрикнул кто-то из девушек. Аня, вздрогнув, открыла глаза и увидела запыхавшуюся Татьянку с деревянным черпаком.
– Простите. Я долго не могла найти, куда сама же припрятала черпак. Вот Аннушка, испей родниковой водицы, – и протянула Ане черпак. Анна, сделав глоток, вспомнила утренний «„душ“» и вздрогнула от холода. Попив, отдала черпак, и его пустили по кругу.
– Сейчас отнесу обратно черпак, и можно уже домой будет идти, а то скоро уже и обед должон быть, нас потеряют там совсем, – сказала Татьяна и убежала с присущей ей веселостью.
«„Надо же какие здесь все веселые и легкие“» – подумала Анна и снова легла, ожидая Татьяну обратно.
По небу неторопливо плыли огромные кучевые облака, но их огромность была легкой и доброй. Безмятежность и спокойствие всего вокруг удивляло и радовало Аню, ей было так спокойно и легко, что она все больше забывала о своем утреннем испуге и о том, что это может быть всего лишь сон.
Когда пришла Татьяна, девушки взяли корзины и пошли обратно к дому, уже не так шумно и быстро, так как корзины были полны и тяжелы, а говорить было уже проще и спокойнее, потому что все, что интересовало, уже выяснили и расспросили. Теперь беседа велась больше на бытовые, хозяйственные темы. Аня слушала внимательно, удивляясь тому, как при такой детскости и несерьезности поведения, эти девушки в хозяйственных домашних вопросах были вполне взрослые и ответственные.
Время подходило к обеду. Аня удивилась, как быстро пролетело время, пока они были в лесу, и в то же время, как спокойно и медленно течет оно вдали от человеческой суеты.
Встретила ее на пороге Катенька с вопросом, не хочет ли она умыться с прогулки. Получив от Анны отказ, ускакала, как коза, на кухню и пропала из виду. Аня решила воспользоваться моментом, пока никого нет, и разглядеть дом получше. Зайдя в большие двери, из которых утром появился отец с собаками, она увидела большую столовую с дощечками разных оттенков сложенными в рисунок на полу и крашеными стенами, на которых висело большое количество картин и портретов в красивых золоченых рамах разного размера. У одной стены стоял большой классический буфет с сервизом из фарфора на большое количество персон и всевозможные фарфоровые статуэтки, чашечки, корзинки, баночки для специй, и все было подобранно с таким вкусом и знанием дела. Аня надолго застряла у этого буфета, так как не могла оторваться от этакой красоты: там были и лебеди, и человеческие, в основном детские, фигурки, а роспись на фарфоре была такой красивой, что глаза так и притягивались к всевозможным лилиям, розам и ромашкам.
На другой стене висели только чьи-то портреты, среди которых был и портрет седовласого мужчины, что встретил Аню объятьями утром и называл дочуркой и ее портреты. Тут она совсем маленькая сидит на руках приятной молодой женщины, так похожей на нее, тут она лет 14 сидит в мамином кресле, а рядом на столике огромный букет розовых пионов. Под портретами стоял консольный столик со стеклянной столешницей, под которой находились какие-то старинные вещи: кулоны с гравировкой и эмалевой росписью, кулоны с портретами, старые крестики, маленькие иконки и ладанки. Перед этим консольным столиком стоял маленький кофейный столик и два небольших креслица на изогнутых резных ножках, обтянутых красивой зеленой с золотым узором тканью.
В углу противоположной от консольного столика стене висели три писанных иконы в окладах с чеканкой и камнями, и в резных деревянных рамах. Над средней иконой висела горящая большая стеклянная лампада в ажурной металлической чашечке на цепочке. И видно было, что горела она либо часто, либо постоянно, потому что поплавок был уже замасленный, а лепнина на потолке над лампадой была слегка подкопченной.
В целом комната была очень светлой. Из четырех больших окон лился солнечный свет. Ткань занавесок была такой же, как и на креслах, что стояли у кофейного столика. Во всем чувствовался вкус и понимание стиля.
Обойдя всю комнату по периметру, разглядывая каждую мелочь с особой тщательностью, Аня, дойдя до двери, оглянулась и окинула взглядом все целиком, вздохнула в умилении от уюта бывшего здесь и отправилась в соседнюю комнату.
Это оказался небольшой кабинет, обставленный минималистично, в строгом английском стиле. Два больших окна обрамляли тяжелые темные портьеры, прихваченные по бокам и собранные к стенам. Слева от окон, от пола до потолка по всей стене был сделан стеллаж, на котором в несметном количестве стояли, лежали и были воткнуты, куда только можно, книги разных авторов на разных языках. Перед стеллажом стоял массивный письменный стол с чернильницей, пером, бумагами и какими-то еще, незнакомыми Ане, мелочами. У стола стоял широкий стул с высокой спинкой, потертыми деревянными подлокотниками и продавленным сидением, обтянутым такой же тканью, что и портьеры на окнах. По общей обстановке кабинета было видно, что его хозяин очень любил находиться в нем, сидеть в стуле, читать книги и работать за столом.
Напротив стола стояла на толстых резных ножках кушетка, обтянутая темно-зеленым бархатом. Она будто по-хозяйски развалилась и не переживала о своем неприбранном виде. Около нее ютился совсем маленький круглый столик на одной ножке. На нем была только небольшая Библия в красивом окладе из какого-то металла. На стене над кушеткой висела большая картина, на которой было изображено убранное поле с редко стоящими снопами и одинокой церквушкой вдали. Долго Аня смотрела на эту картину, которая так и говорила о вечном и насущном. Когда Анна повернулась, чтобы выйти из комнаты, над дверью она увидела икону Спасителя, Он был изображен в полный рост, в одной руке держал книгу, а другой благословлял. «„Глаза Его как будто смотрят глубоко внутрь тебя“», – подумала Аня, и решилась выйти из кабинета.
Выйдя, она встретила Марью Петровну, которая, решив, что Аня ищет отца, так все сразу и выложила о том, что барин уехал в деревню по хозяйским делам, сказал ждать его только к ужину, велел приготовить Анины любимые блюда, чтобы она не грустила, что обед готов, и она не знает куда его подать. Аня пожала плечами, а потом вспомнила, как хорошо было на террасе, и попросила накрыть стол там.
Хотела Анна попасть на кухню и уже было отправилась в эту дверь, но ей на встречу вихрем пронеслась, чуть не сбив с ног, Катерина с небольшим подносом с двумя тарелками разных салатов. За ней, ворча, чтоб та была осторожной, шла неторопливо сама Марья Петровна с большим подносом, на котором было шесть разных блюд, на небольших тарелочках. Проходя мимо Ани, она прервалась на улыбку, а потом снова начала ворчать на Катерину.
Аня так проголодалась, что манимая этими вкусными запахами, забыла про кухню и пошла за Марьей Петровной, верней за подносом в ее руках, уже мысленно поедая его содержимое. Когда на террасе все было поставлено на стол, Марья Петровна пожелала Ангела за трапезой Ане и пошла обратно в дом. Аня поблагодарила, села и начала есть. Вдруг она услышала, как Катеринка, смеясь, говорила Марье Петровне, что барыня не благословила еду, а стала, есть сразу. За что получила строгий выговор за обсуждение. Всего разговора Аня не слышала, но вспомнила, что утром отец перекрестил стол прежде, чем начать есть. Взяв это на заметку, Аня продолжила пробовать, что это за ее любимые блюда, которых она не знала, и которые должны «„поднять ей настроение“». Там было и мясо, и какие-то жареные овощи, и этот ароматный хлеб, от которого Анна теряла голову. Взяв кусочек хлеба, она долго нюхала его и не заметила, как съела целый кусок без всего. Такого наслаждения от еды она еще не испытывала. Настроение и вправду поднялось, и жизнь такая ей начинала нравиться и просыпаться уже не хотелось.
Сидя на террасе и дыша незабываемо чистым воздухом, Аня слушала раскаты птичьих песен и смотрела, как поместное хозяйство живет своей неторопливой – бурной жизнью. Рядом с церковью женщины занимались чисткой дорожек, неподалеку от них бегали дети в простых рубахах с босыми ногами, играли во что-то шумное с прутиком и старым колесом от телеги. «„Вот где счастье“», – подумала Аня, ей так и хотелось побежать и поиграть с ними, но, боясь непонимания, она осталась сидеть в кресле.
Вдруг из дома лихо и шумно выскочила Катеринка с какой-то небольшой корзинкой в руках. В корзинке, как оказалось, были вышивки и нитки с иголками.
– Барыня, милая, не скучно тебе? Я вот решила, ну меня Марьюшка послала к тебе с рукоделием, скуку праздную разгонять. Я вот ваш незаконченный рушник взяла да накидку аналойную. Вдруг ручками захотите во славу Божию. Аня не поняла, что такое аналойная, поэтому взяла рушник, посмотрев на него, она очень удивилась, что красоту такую, да еще и гладью, сама вышивала. Но только она решила начать вышивать, переживая, что не помнит, как руки, будто лучше ее знали, что и за чем делается и куда втыкается иголка, и как лучше стежок положить, и как без узелка шить. Удивленная сама себе, Аня с таким удовольствием стала вышивать, что почти не слышала, о чем рассуждала, сидящая рядом Катерина. Вышивала она какой-то интересный орнамент с розами, в приятных пастельных тонах. Розы обвивали деревянную решеточку, распускали свои розовые бутоны в разные стороны и цвели, как живые.
– Барыня, как же у вас хорошо получается. Отец Феофан будет очень доволен. Он так любит вашими рушниками иконы в алтаре украшать. Так и будет в этот раз, вот увидите, милая, так и будет.
Все остальное время за вышивкой они провели в молчании, Катеринина очень редко шептала на вздохе, что-то похожее на молитву. А Анна все думала о храме, о том, что она ничего не знает о церковной жизни. В храм она никогда не ходила, хотя ее всегда туда тянуло.
Незаметно за трудом рукодельным прошло около трех часов, и Катерину позвали помогать на кухне готовить к ужину приборы. Катя убежала и Аня, потянувшись, решила пройтись по двору, так не хотелось ей в дом. Спустившись с крыльца и пройдя метров пятьдесят по насыпанной дорожке, глядя на веселящихся босых детей, Ане тоже захотелось разуться и почувствовать мягкость дворовой травы ногами. Разулась, и пустилась по этой траве, а ножки…
– Ай!, – Не привыкли к таким испытаниям. Заохав, она замедлилась в своих движениях и на цыпочках, стала пробираться обратно к тропинке, где оставила свои туфельки. Женщины, которые чистили дорожки, умилительно засмеялись и, так искренно жалеючи Аню, воскликнули:
– Барыня, солнышко вы наше, зачем же вы так себя?
На что Анна не знала, что ответить и, только улыбнувшись, пожала плечами. Подойдя к ним из любопытства, она увидела, что они очищают дорожки от застывших каплей воска.
«Видимо, в храме идет генеральная уборка, не хорошо не помочь», – подумала Анна.
– А я могу чем-нибудь вам помочь, – спросила она, собирая в косу растрепавшиеся волосы.
– Нам незачем, барыня, а в храме поди спроси, там девушки окна и оклады моют.
Только Аня хотела войти в храм, как ее окликнул мужской голос. Это был ее отец, он вернулся из деревни и очень был рад видеть свою ненаглядную дочурку. Аню захлестнул поток радости и с чувством полной уверенности, что это ее папа, она со всех ног кинулась к нему навстречу. Обняв ее и поцеловав в лобик, Иван Гаврилыч со вздохом облегчения проговорил
– Ну вот, узнаю своего непоседливого ангелочка. Как твои дела? Чем занимала себя сегодня?
Аня начала свой рассказ о проведенном дне, и они пошли в дом в обнимку. Иван Гаврилыч слушал Аню с улыбкой, не переставая умиляться ее восклицаниям о красоте природы. Зайдя в дом и дойдя до кабинета, он открыл дверь перед Аней и сделал жест рукой, приглашая ее вовнутрь. Аня зашла в отцовский кабинет, прошла и села на кушетку. Отец сел за свой стол и, открыв какую-то тетрадь с какими-то цифрами, дождавшись окончания Аниного рассказа, сказал:
– Доволен я своей поездкой в деревню. Дела у нас идут хорошо. Посадки заканчивают, в срок укладываются. Хорошо, что Троица нынче поздняя, все успеваем.
– Это очень хорошо, – сказала Аня, улыбаясь отцу, и чтобы поддержать добрую беседу, добавила, – теперь главное, чтобы год был урожайным.
Так и прошло время в разговорах о делах, погоде, хозяйстве. Иван Гаврилыч иногда что-то записывал в свою тетрадь, Аня то сидела, то прохаживалась и разглядывала книги. Аня все больше чувствовала расслабление и спокойствие.
Увидев, что Аня внимательно разглядывает книги, Иван Гаврилыч, подпирая рукой подбородок, пробормотал:
– Дочунь, приглядела, чем займешь свою ясную головушку перед сном?
И Аня с хитрой улыбкой, кивая головой, выбрала себе книгу для чтения. Это был сборник стихов разных авторов, известных и не очень.
Взяв разрешение унести книгу в свою спальню, Аня вышла из кабинета и поднялась по лестнице на второй этаж. Она была немного удивлена своему восприятию окружающего. Ей не была обстановка в диковинку, как утором, она точно знала, что, где и зачем стоит, кто и когда это туда поставил или положил. И дверь в свою спальню ей не пришлось искать, она точно знала, какая из восьми дверей ее. И что находится за остальными, она тоже знала.