– Все поняли, коуч.
Тренера прилично потряхивало. Становимся на вбрасывание, нервы на пределе, я взглянул еще раз на табло: 3 – 2 и тридцать две секунды, как это много, целая вечность, поискал глазами наших чирлидерш, вот она, Линда, девочка моя. Высокая, длинноногая фигурка видна издалека, она шлет мне воздушный поцелуй.
– Раз, два, три, четыре, пять, звездный победит опять, – слышны девичьи голоса, пытающиеся перекричать толпу. Свисток, вбрасывание, шайба отлетает к левому защитнику гостей. На всех парах лечу к нему, кажется, что коньки выбивают искры изо льда, он мешкает, не успевает обработать шайбу. Впечатываю его в борт, шайба лежит никем не востребованная. Со всей дури, не целясь выкидываю ее из своей зоны. Слышно, как замирает зал. Резиновый диск быстро пересекает все зоны и нехотя влезает в пустые ворота, раздается сирена. Все, это победа. Зал просто взрывается, расстегиваю шлем, кидаю на лед, туда же летит клюшка, перчатки. Вся команда на радостях выскакивает со скамейки и налетает на меня, буквально втаптывая в лед, с трудом освобождаюсь от разгоряченных тел своих товарищей, глазами ищу Линду, она улыбается, левой и правой рукой шлет мне воздушные поцелуи. Диктор по стадиону зычным голосом объявляет:
– Шайбу в ворота Бостонского университета забросил Яр Ковалефф.
Зал неистовствует, эмоции хлещут через край, на лед полетели кепки. Наш тренер пустил скупую мужскую слезу.
– Спасибо, парни, я в вас верил, не подвели.
Потом играл гимн Рейха, произносилось много речей. Наконец, можно было взяться за кубок, большой, тяжелый, мне его передал Косканен, наш капитан. Под музыку «Мы чемпионы, мой друг» я поднял кубок над головой, по его блестящим золотым бокам гуляли лучи прожекторов, скоро на нем будут выгравированы фамилии игроков нашей команды и моя фамилия тоже. Чуть подержал и передал кубок дальше. Когда вышел из раздевалки, Линда меня уже ждала, бросилась на шею, расцеловала, окутывая ароматом своих пшеничных волос:
– Яр, милый, я так безумно рада.
– Яр, можно тебя на минуту? – от стены напротив отделилась фигура в строгом черном костюме, волосы с проседью, на кармане пиджака эмблема белого медведя с клюшкой, отличительный знак «Берлин айсберен» – одного из сильнейших клубов НХЛР – Национальной хоккейной лиги Рейха. Мужчина протянул мне руку:
– Позволь представиться, Иоганн Штосс – генеральный менеджер хоккейного клуба «Берлинские белые медведи», – рукопожатие было крепким.
– Так есть минутка?
– Да, конечно.
– Как ты, Яр, смотришь на то, чтобы продолжить карьеру в хоккее в качестве профессионального игрока? Мы следили за тобой целый сезон и были бы счастливы видеть тебя в рядах нашего клуба.
– Гер Штосс, это очень заманчивое предложение, но можно я дам свой ответ через две недели, после окончания экзаменов? Я хотел бы получить диплом пилота.
– Понимаю, поэтому не тороплю с ответом. Вот моя визитка, надеюсь на твой положительный ответ. Мы с тобой еще свяжемся. Удачи и до встречи.
Когда он удалился, Линда спросила:
– Это тот, кто я думаю?
– Да, генеральный менеджер «Берлин айсберен».
– Он сделал тебе предложение?
– Да, от которого очень трудно отказаться, – продолжил я.
– Ааа!.. – завизжала Линда, вскидывая руки вверх и прыгая на месте. – Милый, я так тебя люблю, – тесно прижалась ко мне, я явственно ощутил ее упругое тело и бугорки ее груди. Раздался звонок голографона – звонили мои родители, у них был отпуск, они отдыхали на пляжах Олерона.
– Яр, сына, мы смотрели прямую трансляцию, все видели, какой ты молодец, поздравляем!
– Мам, пап, мне только что предложили играть за «Берлин айсберен».
– Ну ничего себе, – голос отца срывался от волнения. Он был ярым фанатом хоккея и всю жизнь мечтал, чтобы его сын был профессиональным хоккеистом.
– Ну а ты что решил?
– Пап, ну я пока не знаю, вначале надо сдать экзамены, а там видно будет.
– Очень правильное решение, сына, не торопись, – рассудительно сказала мама. – Ты выбираешь профессию на долгие годы.
– Да, мам, конечно. Как вам там отдыхает ся?
– Чудесно, здесь такой климат, такие сказочные растения, море и очень хороший сервис. А это Линда рядом с тобой? Здравствуй, Линда, солнышко.
– Добрый день, фрау Ковалефф, добрый день, гер Ковалефф, – и сделала книксен. В короткой юбке и кроссовках, в исполнении Линды это выглядело одновременно и забавно, и очень сексуально.
– Мам, пап, отдыхайте, прилетите – все расскажете. Люблю вас, а мне пора бежать.
– Все, сына, любим тебя, целуем. Готовься к экзаменам. Линда, детка, проследи за ним.
Опять фирменный, супер сексуальный книксен от Линды.
– Обязательно, можете не сомневаться, фрау Ковалефф, уж я за ним пригляжу, – и заговорщицки мне подмигнула.
– Все, детки, пока. К выпускному балу будем, – связь отключилась.
– Ну что, буду за тобой присматривать, – Линда состроила хитрую рожицу, поцеловала в щеку, затем слегка укусила мочку уха, прошептала:
– Милый, мои предки свалили до понедельника, а ты заслуживаешь награду. К тебе или ко мне? – ее голубые глаза загадочно сверкали, обещая мне райские, неземные наслаждения, сводя меня с ума. Вот оно, счастье. Я крепко прижал к себе ее гибкое тело. Поцеловал. Губы Линды отдавали вкусом клубники. Голова пошла кругом.
– Ну, не здесь, милый, не здесь, – она легко выскользнула из моих объятий.
Глава 8
Последний экзамен сдал на ура, сам от себя не ожидал. На все вопросы декана отвечал быстро, четко, точно, без запинки.
– Молодец, Ковалефф, сдал, у нас в Рейхе стало на одного пилота больше.
Алекс ожидал меня в коридоре.
– Ну как, брат, все? Сдал?
– Сдал, а ты?
– Тоже.
– Отлично. Поздравляю.
– И я тебя, – обнялись.
– Все, друг, отмучились, через три дня получаем аттестат, затем выпускной, а там…
Закончить мысль мне не дала голограмма диктора новостей. Срочное сообщение:
– Дорогие сограждане, сегодня сепаратисты с планеты Олерон совершили самое гнусное преступление в истории человечества, противопоставив себя тем самым всему остальному демократическому сообществу: в 11 часов 5 минут по местному времени тактической ракетой «Поларис» был сбит пассажирский звездолет «Гортензия», принадлежавший компании «Люфтганза» с 230 пассажирами, 20 членами экипажа, стартовавший из космопорта Южный. Все 230 пассажиров и 20 членов команды погибли, но пусть сепаратисты знают, Рейх всей мощью своего экспедиционного корпуса ответит на это подлое злодеяние, от ответственности не уйдет ни один выродок. Мощная, но справедливая карающая рука Рейха настигнет любого, кто думает, что с Рейхом можно разговаривать с позиции силы. Агрессор получит достойный отпор. В Рейхе приспущены флаги, объявляется трехдневный траур по безвинно погибшим в катастрофе, отменяются все увеселительные мероприятия и развлекательные передачи.
– Накрылся наш выпускной, – раздался в тишине чей то грустный голос.
Дальше шел список погибших. В воздухе медленно проплывали незнакомые фамилии. И вдруг – Анна Ковалефф. Герман Ковалеф. Земля ушла из-под ног, я не мог поверить своим глазам. Но ведь этого не может быть, так не бывает. Это какая-то чудовищная ошибка.
– Нет, нет, нет, это неправда, – я все время набирал то маму, то папу, слыша только женский голос:
– Абонент временно недоступен, – в груди рос какой-то комок, подкрадывалось чувство тошноты. Словно через вату слышал, как пытается говорить со мной Алекс.
– Старина, только не молчи, – тряс он меня за плечи. До меня дозвонилась Линда:
– Яр, любимый, как ты? Я не знаю, что сказать, это ужасно.
Больше я ничего не слышал, уплывая куда-то, передо мной стояли улыбающиеся, счастливые родители. Слезы душили, не хватало воздуха.
Глава 9
Церемония прощания была предельно проста: в черную гранитную кладбищенскую стену были замурованы две урны, как мне сказали, с прахом моих родителей, но я-то понимал, что звездолет был сбит повстанцами в стратосфере и вряд ли от пассажиров хоть что-то могло остаться. Так даже легче, я не видел тел своих родителей и для себя решил, что они где-то далеко-далеко, вне зоны доступа. Ксендз зачитал молитву, пытаясь убедить всех присутствующих, что там, где они сейчас, им намного лучше. Рабочие замуровали урны и прикрепили бронзовые таблички. Имена моих родителей на табличках, здесь, на кладбище, смотрелись противоестественно. Линда в черных очках и в черном траурном платье все время жалась ко мне. Слева стоял Алекс со своими родителями, тетей Вандой и дядей Ежи. Дядя Роланд не смог прибыть на церемонию прощания по долгу службы. Рейх не простил такой пощечины и объявил войну сепаратистам. Он лишь выразил соболезнования и сказал, чтобы я не делал глупостей, родителей не вернуть, а жизнь продолжается и жить надо. Поочередно собравшиеся возлагали цветы, подходили ко мне, жали руку, хлопали по плечу, выражали слова скорби и сочувствия, а в моей душе клокотала злоба, я ненавидел Олерон. Всей душой ненавидел сепаратистов. Идя по гравийной дорожке с кладбища, я был поражен невероятной тишиной – ни единого шума, ни одного постороннего звука не доносилось с улицы. Само кладбище охраняло скорбный покой своих вечных постояльцев. Несмотря на то что не было даже намека на дуновение ветра, ярко-зеленые, изумрудные, такие бывают только весной, листья на деревьях и кустах неестественно трепетали, как будто души давно умерших пытались тебе то ли что-то рассказать, то ли о чем-то предупредить, и еще одуряющий аромат цветущей рижской сирени. Выйдя за кладбищенские ворота, я обратился к Алексу:
– Спасибо за то, что пришел, – мы обнялись. – У меня к тебе просьба.
– Все, что скажешь.
– Проводи, пожалуйста, Линду до дома, – Линда вскинула на меня вопросительный взгляд. – Прости, любимая, но мне надо побыть одному. Прошу тебя.
Линда обняла меня за шею своими гибкими прохладными руками:
– Я все понимаю, милый, – нежно поцеловала. – Все будет хорошо. Люблю тебя.
– Я тебя тоже.
До дома я добирался пешком, хоть на дворе и весна, но жарко не было, погода была пасмурная. Под стать моему настроению, огромные, тяжелые, похожие на гигантскую сахарную вату облака зависли в небе, никуда не двигаясь, давя своей тяжестью. Войдя в квартиру, меня опять окружила гнетущая тишина. Раздался зуммер голографона, заставив вздрогнуть. Звонил Алекс:
– Линду я проводил. Все в порядке.
– Спасибо, старина.
– Что намереваешься делать дальше?
– Я знаю, что буду делать. Завтра с утра иду в военную канцелярию – записываться в звездную пехоту. Хочу лично спросить с этих гадов за мать и за отца, они у меня за все ответят, клянусь, Алекс.
Он внимательно посмотрел на меня:
– Во сколько ты завтра идешь?
– К восьми утра.
– Я зайду за тобой, пойдем записываться вместе.
– Тебе зачем? Это не твоя война.
– Твои родители для меня были как родные, – и потом, как когда то в детстве, сказал: – Как я тебя одного брошу. Все, пока, не спорь, до завтра.
– До завтра.
Алекс отключился.
Бесцельно потоптавшись по большой пустой квартире, все не мог найти себе места. Зашел на кухню, открыл холодильник. На полочке стояла бутылка шнапса. Выдернув ее и разыскав кое-какую снедь, присел за стол, долго смотря, как отпотевает бутылка и по ее блестящим бокам, точно слезы, стекают прозрачные как хрусталь капли влаги. Я еще никогда не пил крепких напитков, как-то до этого дня не было никакого желания. Наконец, решился. Налив рюмку, целиком опрокинул ее, прислушиваясь к своим ощущениям. Шнапс прошел как вода, только обжег желудок, налил следующую. После второй рюмки разлилось тепло по всему телу. Тут же наступило полное опустошение, навалилась усталость, захотелось спать. Сказалось нервное напряжение последних дней. Не раздеваясь, в одежде завалился на кровать и вырубился до самого утра.
Глава 8.
На следующей день ровно в восемь мы с Алексом стояли перед дверью военной канцелярии. Внутри народу было немного. Встали в очередь. Над дверью загорелась зеленная надпись «Следующий». Я зашел в небольшой кабинет, посередине за столом сидел мужчина с погонами оберст-лейтенанта и усами а-ля Адольф Гитлер. Скрипучим голосом спросил:
– Желаете поступить на военную службу?
– Так точно.
Оберст-лейтенант оживился.
– Протяните левую руку к идентификационному окошечку в столе. Ага. Яр Ковалефф. Так, дата рождения, группа крови. О, да ты с отличием окончил звездную академию. Хорошо, обрадованно потер он руки Потому что пилоты нам нужны.
– Я хочу записаться в звездную пехоту.
– Я не понял?
– Я хочу в звездную пехоту.
Военком посмотрел на меня с сожалением, как на умалишенного.
– Зачем тебе это, парень?
– На «Гортензии» были мои родители.
– Не смею препятствовать. Распишись вот здесь, – сказал он, протянув мне контракт.
Даже не читая, я черканул свою подпись.
– Добро пожаловать в звездную пехоту, сынок. Завтра в 8.00 ты должен прибыть на сборный пункт по адресу: Маза Кална, 111, при себе иметь пару сменного белья, зубную щетку, обо всем остальном позаботится звездная пехота. Еще раз должен предупредить: в случае неявки в обусловленное место и время ты несешь уголовную ответственность по всей строгости закона. Контракт действует полтора года, выбыть из рядов звездной пехоты досрочно возможно только по причине смерти. Свободен.
Алекса я ждал недолго, он вышел, широко улыбаясь.
– Ну что? – спросил я.
– Порядок. Завтра в восемь на сборном пункте.
– А чего улыбаешься?
– Да военком как услышал, что хочу в звездную пехоту, сказал, что до меня здесь уже был один придурок, наверное, сегодня день дурака, у них корочки пилотов на руках, а они в звездную пехоту лезут. Дебилы. Ну, куда сейчас?
– Пойду соберу вещи, и с Линдой надо попрощаться. А ты?
– Тоже пойду вещи соберу. Ну что, до завтра?
– Давай, до завтра.
Глава 10
Подойдя к дому Линды и звоня в дверь, я даже не знал, как ей сообщить о том, что я поступил на службу. Разговор с Линдой был очень тяжелым.
– Ты что, с ума сошел?! Зачем тебе это надо? У Рейха достаточно профессиональных военных, которые знают, что делать.
– Ты не понимаешь. Война долго не продлится, а я обязан предъявить им свой личный счет.
– Какой счет? Ты обо мне подумал? Ты в первую очередь должен заботиться о нас, о нашем будущем, о будущем наших детей.
– Успокойся, милая, это ненадолго. Разобьем сепаратистов, и я вернусь. Пойми, любимая, ну не могу иначе. Они убили моих родителей. Я должен отомстить, этим гадам должен.
– Ничего ты не должен, – говорила Линда, размазывая тушь по щекам. – А если кому-то должен, то только мне.
Я крепко обнял ее, волна нежности и любви захлестнула меня. Я поцеловал ее в лоб, в сухие губы и мокрые от слез глаза, ощущая на своих губах соленый вкус. Она уткнулась мне в плечо, ее тело содрогалось от рыданий. Я гладил любимую по голове, стараясь хоть как то успокоить.
– Тихо, тихо, Линда, девочка моя, я ненадолго, все будет хорошо, – как заведенный приговаривал я.
Линда отняла голову от моих плеч, посмотрела на меня пристально, глазами полными слез.
– Ты ведь меня не любишь?
– Ну что ты, глупенькая, конечно, люблю.
– Ты подумал, что я буду делать, если тебя убьют?
– Что ты, милая, никто меня не убьет, со мной все будет в порядке. Обещаю. Только дождись меня, очень прошу.
– Я буду ждать тебя столько, сколько нужно. Я не могу без тебя, Яр, любимый.
Ее губы потянулись к моим. Наш поцелуй был нежным и очень страстным. Каждый из нас вкладывал в этот поцелуй все, что чувствовал друг к другу.
– Мы должны провести эту ночь вместе. Слышишь, Яр? Идем ко мне в комнату, – прошептала она. – Родителей не будет, – Линда взяла меня за руку и слегка потянула. – Идем.
Я не сопротивлялся. Страсть накрыла нас лавиной, мы целовались как безумные.
– Подожди, не спеши, сейчас.
Она оторвалась от меня, скинула с себя всю одежду, бросив ее на пол. Я, наверное, никогда не привыкну к этому зрелищу.
– Боже, Линда, как ты прекрасна. Ты само совершенство.
В полумраке комнаты стояла нагая богиня: глаза, горящие страстью, чуть приоткрытые пухлые губы, прямые пшеничные волосы едва касались покатых, округлых плеч, небольшая грудь призывно манила, дразня меня своими розовыми набухшими сосками. Плоский живот, длинные, стройные ноги. Я потерял дар речи, сердце ухало, как гигантский молот. Линда слегка улыбнулась, видя, какой эффект произвела на меня, легла на кровать на спину, согнув в коленях и разведя широко в стороны свои стройные ноги, открывая моему взору все самое сокровенное.
– Иди ко мне, любимый, я жду.
Ночь была незабываема. Комната Линды с кроватью и прикроватным бра, дающим мягкий, рассеивающий свет, была этой ночью для нас нашей вселенной, центром мироздания. Мы никак не могли насладиться. Заканчивали и начинали все снова и снова. Ее запах опьянял, ее матовая бархатная кожа сводила с ума, не давая мне успокоиться. Я чувствовал ее каждым миллиметром своего тела. Мы клялись в вечной любви, что нас ничто и никто никогда не сможет разлучить. Потом она заснула. Она лежала на боку, обняв меня одной рукой и закинув на меня свою длинную, стройную ногу, я слушал ее ровное дыхание. Глаза Линды были плотно закрыты, но ресницы то и дело вздрагивали. И хоть я тоже устал от наших любовных ласк, мне не спалось. Во-первых, я боялся разбудить свою любимую, во-вторых, передо мной стояла стена неизвестности: что ждет меня завтра? Что будет потом? Зуммер моего будильника тихонько пискнул. Мне пора вставать. Тихонечко, чтобы не потревожить любимую, выбрался из объятий Линды. Быстро оделся, еще раз взглянул на спящую богиню.
– Только жди меня, – тихо прошептал я и выскользнул на улицу, погружаясь в прохладу раннего весеннего утра. Асфальт был мокрым, наверное, ночью прошел дождь. На улице ни души, фонари еще не выключили, и их мягкий оранжевый свет тонул в небольших лужах. Небо становилось желто-багровым. На душе было тяжело.
Забежал домой. Собранные заранее вещи стояли в коридоре, окинул взглядом пустую квартиру, в которой прошло мое детство. Во мне все больше росло понимание, что старая беззаботная жизнь ушла насовсем, утекла, как вода сквозь пальцы, и как бы я ни хотел, что бы ни делал, ее ни за что не вернуть. Все, что у меня осталось – это воспоминания.
Глава 10
На призывном пункте нас пересчитали и передали в руки трех унтер-офицеров, специально прибывших за нами. Посадили в автобусы, довезли до аэропорта, загрузили в военный транспортный самолет. Во время полета мы пытались хоть что-то узнать о нашей предстоящей службе у унтеров, которые нас сопровождали, но на все наши вопросы они лишь криво ухмылялись и говорили, что по прибытии мы все сами узнаем. Все, чего нам удалось добиться, так это то, что летим мы на военную базу в Мюнхен. Полет был недолгим. Построив нас возле самолета, еще раз произвели проверку, как будто кто-то из нас в полете мог раствориться.
– Так, рекруты, – зычным голосом обратился к нам один из унтер-офицеров. – Сейчас я зачитаю фамилии и назову номер роты, ваша задача – запомнить, кто к какой роте прикреплен: Аболс, Андерсон, Абелкокс, Дзаблс, Задонский – первая рота.
Вот нас с Алексом и разъединили. Я попал служить во вторую. После того как мы были распределены, унтер-офицер скомандовал:
– Рекруты, на ле… во! За мной шагом марш!
Нестройной толпой, не в ногу мы побрели за унтером. Перед нами открылись массивные металлические ворота КПП, сразу в нос ударил запах казенной еды, гуталина, хлорки, свежей краски и еще чего-то неопределенного. Впереди в центре был огромный плац, обсаженный со всех сторон липами, на плацу справа от нас находилась большая трибуна, покрашенная в мышино-серый цвет, над трибуной реяло красное полотнище со свастикой. Вокруг всего плаца шла асфальтированная дорожка, по бокам от плаца стояли каменные трехэтажные здания, по два с каждого бока – это были казармы с учебными классами, лазаретом и блоком питания, и одно спереди – административное. Все территория учебки была огорожена высоким металлическим непрозрачным забором. Плюсом к этому по всему периметру забора вторым кольцом шла колючая проволока. Так выглядела наша часть, где нам предстояло чрезвычайно познавательно провести следующие два месяца. Вид довольно зловещий. По пути нам попался взвод совершенно одинаковых, как мне показалось, на одно лицо солдат в серых камуфляжах. Руководили взводом двое унтеров. Один обращался к другому очень громко, чтобы его услышали все остальные, то есть работал на публику.
– Слушай, Урмас, разреши, я сломаю челюсть этому недоноску? – показывая на долговязого солдата, который стоял в передней шеренге.
– А что случилось? – так же громко спросил второй унтер.
– Этот подонок совершенно не слышит, что я ему говорю. Как будто со столбом разговариваю.
– В чем дело боец? – заорал Урмас так, словно обращался к глухому. – Почему не выполняешь приказаний старшего по званию?
– Я выполняю, гер унтер-офицер, – отвечает солдат, вытягиваясь по стойке смирно и выпучивая глаза. Унтер-офицер Урмас бьет солдата кулаком в живот, отчего тот складывается пополам.
– Так ты хочешь сказать, что унтер-офицер Треньен врет мне?
– Нет, никак нет, гер унтер-офицер.
– Ну значит, тогда ты мне врешь, и стой смирно. Почему стоишь перед старшими по званию согнувшись, как червяк?
Долговязый, откашливаясь, с трудом пытается выпрямиться и тут же получает новый удар, отчего падает на колени. Весь взвод замерев смотрит за происходящим. Мы тоже притихли.
– Чего встали? – рявкнул наш сопровождающий. – Вперед.
Чем все закончилось, мы не увидели. Далее всех распределили по ротам. В каптерке выдали чистое нижнее белье, серый камуфляж, кепки, ремни и берцы. Под присмотром унтера проследовали в баню. После душа мы облачились в камуфляж, и тут произошло полное превращение, мы стали общей серой массой, абсолютно похожие друг на друга. Агнис Кирштейнс, надевая кепку, согнул кокарду с изображением черепа с крыльями – символ звездной пехоты, отчего вид у него сразу стал залихватским, как у опытного воина. Так нам тогда казалось. Унтер-офицер заметил это.
– Взвод! – скомандовал он. – Слушай сюда.
Подойдя к Агнису, приказал:
– Надень кепку поглубже.
Агнис выполнил приказание. Унтера это не удовлетворило.
– Да нет, не так, а вот так, – унтер натянул Агнису кепку по самые брови. – Вот, взвод, еще раз увижу такое вольное обращение с казенным имуществом, буду делать так, – коротко замахнулся и ударил Агниса в лоб, туда, где была кокарда. Агнис отлетел к стенке.
– Ну вот, отличненько, кажется, кокарда выпрямилась, – сказал унтер, потирая руку. – Всем все ясно?
– Да… – раздалось недружное блеяние.
– Нужно отвечать четко и внятно: «Так точно, гер унтер-офицер». Повторяю, всем все ясно?
– Так точно, гер унтер-офицер! – ответили мы дружно.
– Усвоили, – удовлетворенно хмыкнул он.
Такая была тактика обучения в учебке звездной пехоты. Унтер-офицеры, как правило, были неплохими психологами. Среди рекрутов подыскивали самого слабого по духу и на его примере запугивали взвод, добиваясь в конечном итоге тем самым полного повиновения и железной дисциплины.
Глава 11
После бани, построив нас по трое, строем повели в роту. Большое, очень чистое помещение с огромным проходом посередине. По бокам шли пять помещений поменьше, называемые кубриками, с кроватями на тридцать пять человек в каждом кубрике. Построив в широком проходе, нас передали унтер-фельдфебелю – это был высокий, худощавый, холеный человек с гладким, как у младенца, лицом, без какого-либо намека на щетину. На щеках играл здоровый румянец. Не спеша, обходя взвод и заглядывая каждому в глаза, поигрывая стеком, который держал в руках, выступил с крайне проникновенной, я бы даже сказал ободряющей, речью.
– Взвод, смирно! – скомандовал он. – Меня зовут унтер-фельдфебель Вараускас, моя задача – сделать из вас боеспособных солдат. С этого момента я ваш царь и бог. Ваши задницы теперь принадлежат только мне, я научу вас подчиняться. Все мои команды надо выполнять четко, быстро и беспрекословно. Даже если я вам прикажу хер в розетку засунуть, вы это сделаете не задумываясь и доложите, что мой приказ выполнен. Ни дыхнуть, ни испортить воздух без моего разрешения вы не имеете права. Кто ослушается, будет жестоко наказан. Я доходчиво все объяснил?
– Так точно, гер унтер-фельдфебель! – ответил стройный хор голосов.
– А теперь я вас распределю по койкам.
Заглядывая в список, он называл фамилию и стеком указывал кровать, которую должен занять рекрут. Дойдя до моей фамилии, посмотрел в список, затем на меня, потом опять в список, как будто не веря своим глазам.
– Ковалефф? Правильно? – вопросительно спросил он, ткнув меня стеком в грудь.
– Так точно, гер унтер-фельдфебель.
– Отлично. Да ты счастливчик, тебе достается прекрасное место – возле меня. Уверяю, мы с тобой подружимся, – он гадко улыбнулся. – Повторяю для забывчивых. Перед тем как вы сюда попали, каждый из вас подписал контракт. Обратной дороги нет, и выбыть из рядов звездной пехоты вы можете лишь в двух случаях: либо по истечении контракта, либо по причине смерти. В случае ранения вашу задницу подлечат и отправят обратно в войска. Есть, правда, еще один вариант: если вы попытаетесь дезертировать или же систематически нарушаете дисциплину, то вас отправят в исправительный лагерь, но уверяю вас – смерть на поле боя лучше. Теперь даю вам десять минут разложить личные вещи и оправиться. Ровно через десять минут вы должны быть в строю – на плацу.
Глава 12
Теперь можно присмотреться к взводу. Точнее, к людям, с которыми мне предстояло служить. Публика была довольно разношерстная. Кого здесь только не было: латыши, эстонцы, шведы, фины, словаки, поляки, но самое удивительное – к вечеру подвезли четырех немцев, почему удивительно, потому что немцы в основном служили в войсках СС. В войска СС простым смертным попасть практически невозможно. Там могли служить только немцы, англосаксы за очень большие заслуги перед Рейхом, скандинавы и прибалты. Что касается наших немцев, то это были высокие, крепкие, как скала, парни, у каждого кулак как пивная кружка. Держались они всегда особняком, на всех смотрели свысока, на контакт ни с кем не шли. Говорили, что они из Гамбурга, на гражданке работали докерами. Какого их понесло в звездную пехоту – одному богу известно. Начались обычные будни, из которых состоит армейская служба, со всеми тяготами, невзгодами и лишениями… Я благодарен судьбе, что физически был неплохо подготовлен, иначе пришлось бы мне очень тоскливо. Нагрузки были зверские, распорядок дня был таков: в 6:00 подъем, не успевая оправиться, мы пулей выбегали на зарядку, 10 кругов вокруг плаца, что составляло аккурат 10 км, после зарядки умывались, брились и строем бегом в столовую. Завтрак надо было проглотить очень быстро. Как правило, мы даже не чувствовали, что мы ели, опять бегом на занятия – изучать стрелковое оружие, все виды мин, гранат, матчасть боевой машины звездной пехоты, танков, также включая новейшие, только поступающие на вооружение «леопарды» XCW 12 и прочее-прочее. Затем шла тактика. Это бег по пересеченной местности в полном обмундировании. Отработка взаимодействия в боевых условиях отделений взводов и рот, за тактикой шел небольшой отдых, во время которого мы после стрельб очень интенсивно чистили свое личное оружие – штурмгеверы. После такого отдыха бегом на обед. То же – не пойми, что глотаешь. После обеда политзанятия, на которых очень хотелось спать, чему способствовала не только элементарная усталость, но и крайне нудное бормотание докладчика, обер-лейтенанта Кушковица. Все его доклады были как под копирку, к концу учебки мы могли цитировать тезисы обер-лейтенанта наизусть. Начинал он с того, как мы должны беззаветно любить Канцлера и Рейх. Видимо, он считал, что то ли мы недостаточно сильно любим их, то ли не знаем, как правильно их любить. Продолжал, рассказывая, какие сепаратисты нелюди и звери. Заканчивал тем, что мы не раздумывая должны отдавать свои жизни за Канцлера и Рейх. За политзанятиями шли занятия по рукопашному бою, далее ужин, который глотался как завтрак и обед – не пережевывая. За ужином шло опять изучение оружия и матчасти. Наступало личное время, которое с легкой руки и, как ему казалось, ко всеобщей радости и веселью обер-фельдфебель Вараускас заменял на кросс. После прекрасно проведенного с пользой личного времени была вечерняя поверка, умывание и отбой. Засыпать мы должны были по команде и обязательно на правом боку, поскольку мы были уставшие в сосиску, у нас получалось засыпать сразу, как только голова касалась подушки. Как правило, спать нам долго не давали, среди ночи нас частенько подымали на ночные стрельбы или заставляли преодолевать полосу препятствий. Наш обер-фельдфебель был большим затейником и выдумщиком по этой части. А если к этому добавить наряды, несение караульной службы, то остается удивляться, как мы такие нагрузки вообще выдерживали. Каждую вечернюю поверку нам для поднятия нашего боевого дух зачитывали новости с фронта, ну, например: «Фельдфебель Штукман, ведя неравный бой с превосходящими силами сепаратистов, уничтожил пятнадцать единиц живой силы противника. Чтобы не сдаваться в плен, Штукман сам себя подорвал гранатой. Рядовой Глинка, в бою, подбил три вражеских танка и уничтожил двенадцать сепаратистов, был смертельно ранен, но не покинул поле боя. Представлен к железному кресту посмертно». Ну, и так далее. Исходя из всего вышесказанного, на Олероне уже давно не должно было остаться ни одного негодяя-сепаратиста – ан нет. В общем, со всем можно было бы мириться, если бы не наш обер-фельдфебель Вараускас, который меня невзлюбил с первой минуты, раздавая мне наряды даже более щедро, чем Санта-Клаус раздает подарки детям на Рождество: «Койка недостаточно ровно заправлена. Наряд. Штурмгевер недостаточно чисто с его точки выдраен. Наряд. Форма после отбоя недостаточно аккуратно уложена на прикроватной тумбочке. Наряд». Ну и так далее, перечислять его придирки можно до бесконечности. В редкие минуты мы виделись с Алексом, у него все шло путем. Заинтересовавшись, почему я никакой, и услышав от меня, что мой обер-фельдфебель меня конкретно достал, Алекс с присущей ему манерой все вопросы решать быстро и по-деловому предложил:
– Давай «окультивируем» этого ублюдка.
Мне очень трудно было отказаться от этого поистине в высшей степени суперзаманчивого предложения.
– Алекс, дружище, без сомнения, твоя крайне неординарная идея заслуживала бы самого пристального рассмотрения, но в несколько другом свете и времени. Мне бы хотелось, чтобы мы оказались на фронте, а не в исправительном лагере.
Алекс с сожалением почесал затылок:
– Так что теперь, терпеть нападки этого ублюдка?
– За меня не беспокойся, брат, потерплю, не так уж долго осталось.