Czytaj książkę: «Девушка, не ставшая третьей. Спустя 40 лет»

Виктор Улин

Czcionka:

Ольге Д. —
с благодарностью за все,
чего не было 40 лет назад.

Дизайнер обложки Виктор Улин

Фотограф Виктор Улин

ISBN 978-5-0060-5928-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«И сказал Хусий Авессалому: нехорош на этот раз совет, который дал Ахитофел.»

(2 Цар. 17:7)

Часть I

1

От вокзала «Дрезден Главный» до студенческого общежития, где располагался «Интернационале Бригаде Лагер», мы шли пешком.

Дрезденский вагон скорого поезда №246 сообщения «Ленинград — Берлин» прибыл рано утром.

Солнце висело низко, било в глаза; за нашими спинами на асфальте переплетались длинные тени.

Спешить было некуда, мы плелись медленно, глазели по сторонам.

Со стороны «Фройндшафт» напоминал трофейную команду.

У каждого из «бойцов» имелся чемодан или сумка – у девиц даже не по одной – но личный багаж составлял лишь малую толику.

Основной объем составляли общие запасы.

Согласно договоренности, по будним дням нас обещали кормить обедом на работе и ужином в студенческой столовой.

Завтраки и пансион выходных оставались нашей заботой.

Поэтому при подготовке к отъезду была сделана калькуляция, отряд закупил провизию.

Через две границы мы привезли добрую тонну круп, макарон, тушенки и прочей дряни, к которой в обычной жизни я бы не притронулся.

Помимо продуктов, позванивали ящики с водкой.

Провоз алкоголя подчинялся строгим правилам, командир приказал купить по две разрешенных бутылки на человека.

Целевым назначением запаса считались вечеринки, где предполагалось угощать скупых немцев с широтой русской души.

Но, еще в Ленинграде распознав соотрядовцев, я не сомневался, что эту водку они вылакают сами.

На Варшавский вокзал, откуда уходил поезд, груз возили целый день и складывали, оставив охраняющего.

В Германии все получилось легче, не потребовало нечеловеческих усилий.

Мы погрузили неподъемные припасы на багажные тележки – огромные и удобные, которые можно было катить куда угодно с условием возврата на вокзал.

Веселый немец Хольгер из штаба интербригад, встретивший у вагона, говорил по-русски лучше, чем многие русские.

Он сказал, что Юрий-Гагарин-Штрассе ответвляется на ближайшем перекрестке, и до общежития идти меньше километра.

Я жил в лучшем на свете городе – Ленинграде.

Я любил его как ничто, не представлял жизни в ином месте.

Но я шагал по Дрездену и понимал, что тут тоже прекрасно.

В чем-то нравилось даже больше.

Небо было выше и прозрачнее, солнце ярче, дома белее, а тротуары чище.

Люди одаривали улыбками, каких не мыслилось в СССР.

И навстречу и попутно шли женщины – много женщин; все казались молодыми.

В моду года вошли особые юбки.

Трехъярусные, они были очень короткими.

Голые ноги ласкали глаз и дарили надежду.

Нынешним летом надежду дарило все.

Это «все» было связано с женщинами.

2

Стоял август тысяча девятьсот восемьдесят третьего.

Почти год как умер Брежнев, в стране поползли изменения.

Я учился в Ленинградском университете.

Мне было двадцать два года, я перешел на пятый курс математико-механического факультета.

В конце июля я вернулся с военных сборов, где завершил средне-специальное военное образование.

Через год – по окончании университета – я должен был получить военный билет офицера запаса, стать инженер-лейтенантом.

Клубились нехорошие времена, продолжалась Афганская авантюра.

Сейчас тучи сгустились, как никогда.

По углам поговаривали, что весь наш выпуск заберут в армию.

Младших офицеров не хватало, заткнуть дыры в армейском Молохе могли даже такими никчемными кадрами, как вчерашние матмеховцы.

Впрочем, совсем никчемными мы не были.

Мы относились в ракетным войскам и артиллерии, наша военно-учетная специальность «5002» означала командира пусковой установки оперативно-тактической ракеты.

В обиходной номенклатуре комплекс назывался «ОТР-22», настоящее обозначение было секретным, его запрещали произносить за стенами военной кафедры.

Ракета являлась востребованным оружием.

Твердотопливная – с двигателем на пороховых шашках – она не требовала заправки, была готова за секунды, а вездеход «Ураган» позволял ударить из любой точки.

На сборах нам показывали подготовку к пуску.

Поднимающаяся в вертикальное положение с ложемента, ракета вызывала однозначную реакцию.

Впрочем, если в двадцать лет любой банан не ассоциируется с фаллосом, а любая булочка – с вагиной, то не стоит продолжать саму жизнь.

У меня ассоциации были еще глубже.

Пенис, вышедший на оргазм, не поддается контролю; эякуляцию можно прервать, лишь его отрезав.

Эта ракета вела себя точно так же: после запуска не управлялась, остановить ее можно было, лишь сбив с перехватчика.

После практики на полигоне любой из нас оказывался востребованным, попадал в разряд военного мяса.

С учетом того, что пусковая установка являлась одноразовым оружием, поскольку мгновенно засекалась противником, отправка в Афганистан означала билет в один конец.

Однако мне такой вариант не угрожал.

Я имел планы: амбициозные, но реальные.

Еще на втором курсе я пристроился на кафедру высшей алгебры и теории чисел, занимался с одним и тем же руководителем.

По окончании университета я должен был поступить в аспирантуру.

Это спасало от бед: евреев и аспирантов служить не забирали.

Я собирался защитить как минимум кандидатскую диссертацию, остаться на кафедре и прожить жизнь без бед.

Я знал, что зарплата доцента составляет триста двадцать рублей.

При условии среднеинженерных ста десяти, вариант сулил если не золотые, то хотя бы серебряные горы.

Конечно, какой-нибудь шахтер, знающий лишь таблицу умножения, получал тысячу.

Но в стране победившего пролетариата именно такие сидели на вершине пирамиды.

Смысла состязаться я не видел.

Тем более, что все полученное гегемоны возвращали государству за пропой, сами ходили с полубритыми рожами и в отрепье.

Свою нишу я определил себе сам.

3

В общем, я был молод, здоров и полон планов на будущее.

Идя по солнечному Дрездену, я ощущал это будущее, как никогда.

Тому были и частные причины.

4

Мы жили на улице Марата – около Невского проспекта, в квартале от метро «Маяковская», в двух шагах от цивилизации.

Квартира, некогда выгороженная из второго этажа после экспроприации владельца, была трехкомнатной коммуналкой при четырехметровых потолках и одних соседях: старухе с незамужней дочерью.

Номер квартиры и номер дома в сумме давали «13».

О числовой каббалистике я не думал.

Она казалась несущественной.

Родители искали варианты, чтобы переселить соседок куда-нибудь в Купчино, а их комнату присоединить к нашим.

Концы не сводились: не хватало связей на нужных уровнях.

Вернее, не хватало деловой хватки и умения поступиться чем-то малым ради большого.

Папа был химиком, кандидатом наук.

Мама преподавала высшую математику в военном училище с неприличной аббревиатурой «ВПИСКУ».

Оба были праведными, как церковные кружки для сбора пятаков.

Порой я даже удивлялся, как их угораздило родить меня.

Когда я вступил в возраст важнейших интересов, мама принялась промывать мне мозги химерой добрачного целомудрия.

Сама холодная, как пикша, она внушала, что я должен жениться на «самой лучшей девушке в мире» – причем познать ее лишь после свадьбы.

О прочих женщинах речи не шло; основой маминой системы взглядов была не только моногамия, но и уникальность полового партнера.

До определенных пор я ей верил.

Я жил в каком-то сексуальном староверстве.

Это, конечно, было странно.

На матмехе девчонок училось примерно столько же, сколько парней.

Среди них имелись и красивые и умные и доступные.

Но у меня не было даже просто «девушки»; не было никого, кроме единственного близкого друга.

5

На полгода моложе по возрасту, он учился на год позже – был не математиком, а механиком, собирался специализироваться по аэрогидродинамике.

Мы познакомились в стройотряде «Вектор», где оказались в одной бригаде.

В то лето я окончил второй курс, он – первый.

Друг имел простое русское имя, но я окрестил его Готтфридом.

Я был очарован Ремарком, которого читал, не без труда раздобывая в университетской библиотеке.

В моей жизни не находилось капли романтики, но я надеялся на грядущее, примерял образы к окружающему.

Всяческие Дартаньяны рассеялись в подростковом дыму, моими кумирами стали герои «Трех товарищей».

Внешне друг не походил на Ленца, но напоминал его харизмой и умением поговорить; второго такого златоуста я не знал.

Высокий – на голову превосходящий немаленького меня – он был Готтфридом в лучшем из возможных вариантов.

Дружба с ним наполняла серьезным пониманием жизни.

В отличие от меня, Готтфрид не был маменькиным сынком, опасающимся лишний раз чихнуть против воли родителей.

Мать его осталась в другом городе, отец со второй женой обосновался в Ленинграде.

После многих перипетий Готтфрид имел жилье: комнатку небольшую, но свою.

На третьем курсе он уже подумывал о женитьбе.

Коммунальная квартира, где жил друг с единственным соседом, находилась в полукруглом желтом доме около Обуховского моста.

Окуджава воспевал эти места, возвышенно и претенциозно.

Юнкерами мы не были, по Фонтанке не гуляли.

Мы просто поднимались к Готтфриду, садились за стол, зажигали свечи и до позднего вечера обсуждали околофилософские проблемы, поглощая сухое вино и поочередно бегая в туалет.

Иногда, напившись до полутыку, я оставался на Фонтанке до утра.

Мама не выражала восторгов, но право бывать у друга я все-таки отстоял.

Подобные ночевки сопрягались с риском для жизни.

Над диванчиком, где я устраивался, висели книжные полки, а Готтфридова способность что-то прикрепить так, чтобы все не обрушилось на голову была сомнительной.

Мой друг и хозяйственность являлись несопоставимыми сущностями.

Однажды он принес чью-то старую кухонную тумбочку с вырезом под раковину, решив пристроить у себя.

Эта рухлядь простояла в углу целый год; обратно на помойку ее вынесла девушка, на которой Готтфрид собрался жениться.

6

На факультете мы общались каждый день.

Мы не просто были лучшими друзьями.

Мы не просто понимали с полуслова и мыслили сходными категориями.

Мы были взаимными инкарнациями; мы исповедовали одни и те же истины, нам нравились одинаковые девушки.

На Готтфридовой будущей жене я женился бы сам, не познакомься он с ней первым.

Частенько, дождавшись друг друга после занятий, мы вместе ехали в Ленинград.

Электричка от станции «Университет» до Балтийского вокзала шла сорок с лишним минут; мы успевали наговориться досыта.

Иногда с нами происходили казусы, в которые не поверил бы приземленный человек.

7

Однажды в конце семестра, перед началом сессии, мы возвращались по домам.

Вернее, я ехал домой, а Готтфрид спешил на свидание с девушкой.

Майский день был жарким, ветер свистел в опущенных окнах, но мы все равно задыхались.

Я почувствовал, что умираю от жажды, и предложил выйти в Новом Петергофе, где около готического вокзала стояли ряды автоматов с газированной водой.

Электрички из Ораниенбаума, Большой Ижоры и Лебяжьего ходили каждые десять-пятнадцать минут, а мы имели сезонные билеты.

Друг говорил, что лучше ехать без остановок и купить мороженое – уже в Ленинграде на Балтийском вокзале, где оно имелось десяти сортов.

Я настаивал, он сдался.

Мы вышли из душного вагона, спустились на прокаленную площадь, ринулись к вожделенным автоматам.

Около них, как всегда, темнели пахучие лужицы, над которыми вились осы.

Я без проблем выпил три порции газировки с лимонным сиропом.

Готфриду не повезло.

Одна из ос залетела прямо в стакан.

Он ее не заметил и случайно раскусил.

Умирая, оса ужалила.

Мы не успели подняться обратно на платформу – под кружевные навесы с остатками газовых фонарей – как у Готтфрида разнесло щеку, сделав его похожим на персонажа американской комедии.

На оставшемся пути вагон едва не слетел с рельс от многотонной брани, которую, еле ворочая языком, друг обрушивал на мою голову.

Насчет того, как прошло свидание, я потом не осмелился спросить.

8

В другой раз, собираясь к Готтфриду, я заглянул в «стол заказов» на Малой Садовой и купил сыр сулугуни – довольно дефицитный и достаточно дорогой.

С белым сухим «Алиготе» он стал бы божественной закуской.

Однако, когда мы сели за стол и откупорили первую бутылку, Готтфрид категорически заявил, что просто так сулугуни не едят.

Согласно заверениям одногруппника-вьетнамца, этот сыр нужно сначала сварить, а только потом подавать на стол.

На мои возражения, что пигмей из джунглей, где едят пиявок, вряд ли может разбираться в грузинских тонкостях, друг лишь махал руками.

Переубедить его не удалось.

Готтфрид достал аптечную марлю, завернул несчастную лепешку и поставил вариться.

От той осклизлой гадости, которая получилась в результате, мы отщипнули по кусочку, прочее отправили в мусорное ведро.

Подобных историй можно было вспомнить миллион.

Мы с другом стоили друг друга.

Каждый из нас был частицей второго.

9

Я завидовал самостоятельному Готтфриду, но сам долго ни на что не решался.

В девственниках я переходил лишних шесть лет, бездарно потратил лучший период жизни.

Нынче я разговелся.

Презрев мамины догмы, я познал женщину, и даже двух.

10

Первая – Тамара – возникла в конце июня.

Тому способствовали благоприятные обстоятельства.

Обе соседки на лето отбыли в Сестрорецк: старшая была на пенсии, младшая работала не пойми где и как.

Родители по выходным уезжали на дачу в Лемболово.

Загородное владение было именно дачей, а не садом.

Мы ничего не сажали и не выращивали, на значительной части участка сохранились оригинальные березы, журчал ручей, который не стали отводить в сторону.

Папа, измочаленный работой, в основном качался в гамаке, мама вязала по болгарским журналам.

Около дома зеленела грядка с укропом для окрошки, все остальное родители при необходимости покупали у соседей, которые были оголтелыми садоводами.

Лемболово я любил

В тех местах имелась масса развлечений.

Они, конечно, были подростковыми, но захватывали неизменно.

Я целыми днями бродил по тревожным мхам Карельского перешейка.

Я то ловил рыбу на реке Вьюн, то лазал по замшелым дотам, оставшимся от линии Маннергейма, то собирал стреляные гильзы и хвостовики мин в заплывших окопах.

Я собирал грибы и ягоды – в каждый период разные.

Но нынче, завершив сессию, я находился в лихорадке перед грядущими сборами, на дачу не поехал.

Я мотался по городу, пытаясь сделать что-то, чего и сам не знал.

Хотя, возможно, меня вела рука судьбы, в которую я не верил.

Так или иначе, событие произошло случайно.

Впрочем, все главное в жизни происходит случайно.

А все тщательно запланированное – наоборот! – делается не так, как задумано, не оправдывает ожиданий и опускает в скепсис.

11

С Тамарой мы познакомились в магазине Военторга на Невском проспекте.

Я покупал там подворотнички – тридцать штук, по одному на каждый день своей выморочной службы.

Она перебирала кофточки в отделе обычной одежды.

Военторг не мог существовать только за счет погон и блях; там имелись товары для нормальных людей – причем не появляющиеся в «гражданских» магазинах.

В белом длинном платье с мелкими цветочками женщина казалась красивой и даже молодой.

На самом деле – как понял бы я теперь – Тамаре перевалило за сорок, она была лишь чуть моложе моей матери.

Мы понравились друг другу, разговорились, из магазина вышли вместе.

Я был совершенно свободен; она, похоже, тоже.

Мы завернули на Владимирский, спустились в кофейно-закусочный подвальчик от ресторана «Москва».

Как и все подобные заведения Ленинграда, местечко имело неформальное название, в узких кругах именовалось «Сайгоном».

Кофе разочаровал.

Во всех отделах была только «Арабика», о чем оповещали таблички на мельницах.

Этот сорт имел недостаточно плотный, неглубокий вкус.

Я сказал, что у меня дома есть прекрасный «Робуста», который даже в джезве дает лучший вкус, чем «Арабика» из итальянской машины-эспрессо.

Тамара согласилась пройти квартал в обратную сторону, завернуть ко мне на Марата.

Я ни на что не рассчитывал, но чувствовал себя как-то странно.

Впервые в жизни я вел к себе женщину; само сознание факта кружило голову.

Пустая квартира незнакомо звенела, высокие двустворчатые двери обещали впустить в иную реальность.

Насчет качества кофе, который я сварил дрожащими руками, едва не ошпарившись у плиты, было трудно судить.

Выпив по чашке на кухне, мы как-то само собой переместились в комнату, сели около моего письменного стола.

Разговор толкался из стороны в сторону, потом Тамара вдруг прервалась на полуслове и сняла бусы из нескольких разноцветных гроздей – чтобы «они не мешали».

Я не отреагировал, не веря в перспективу.

Видя мое бездействие, она развязала пояс платья, повесила на стул.

Дальше все рванулось так, не мечталось еще полчаса назад.

Платье отправилось вслед за поясом, туда же полетел белый бюстгальтер, потом – красные трусики.

Обнаженная, Тамара красивой уже не казалось.

У нее была усталая желтоватая кожа, костистые колени.

Грудь – изначально небольшая – грустно обвисла.

Когда я припал к невеселому соску, Тамара пояснила, что так стало после кормления дочери, а раньше было лучше.

Но мелочи ничего не стоили.

Женское тело, впервые полученное в распоряжение, было лучшим на свете – не могло быть иным.

Уже опустившись на мою раскрытую кровать, Тамара добавила, что сегодня у нее «еще мажет», но это хорошо, поскольку можно «по-настоящему».

12

Мужчиной я стал четыре раза подряд на протяжении трех часов.

Первый заход занял всего несколько минут.

Поинтересуйся кто-нибудь моими ощущениями, я бы выпалил:

ВЕЧНЫЙ КАЙФ!!!

На самом деле я просто не осмелился бы проговорить впечатления.

Несмотря на домашние установки, я развивался нормально, вовремя научился получать самостоятельное удовольствие от своего тела.

Став виртуозом в занятии, которое веками считалось вредным, от реального контакта с женщиной я ожидал чего-то нереального.

Все оказалось иначе.

Внутри у Тамары было тепло, горячо, влажно и скользко, просторно и дружественно, в целом уютно – но сам с собой я умел добиваться куда более острых наслаждений.

Вероятно, виной служила моя априорная неумелость.

Следовало надеяться, что с опытом придет насыщенность, а сейчас я был разочарован.

Более того, я уже не знал, радоваться случившемуся или досадовать, невольно признавая мамину правоту.

Не давая себе слишком глубоко думать, я поднялся с Тамариного тела – прохладного, не успевшего нагреться – и побежал мыться.

На только что познанную женщину не хотелось смотреть, тянуло убежать подальше и больше никогда ее не видеть.

Санузлы были запрятаны в глухом тупике нашей квартиры.

Газовая колонка ревела уверенно, гоня горячую воду; мыло «Яблоневый цвет» исправно пенилось, смывая с моих чресл следы незадачливого соития.

Вернувшись в свою комнату, я нашел Тамару на постели – в той же позе, в какой оставил.

Не замечая моего состояния, она предложила «полежать еще».

Я согласился, почувствовав некоторую усталость.

Darmowy fragment się skończył.