Czytaj książkę: «Ахматова и Раневская. Загадочная дружба», strona 2

Могла ли Ида, боготворившая Гумилева, быть беспристрастной в отношении Ахматовой, когда говорила о тщеславии поэтессы и о тяжести ее характера? Может быть, да, а, может, и нет. Впрочем, о том, что у Ахматовой тяжелый характер, говорили и другие, но тяжесть тяжести рознь, и в понятие «тяжелый» каждый вкладывает свое значение. Ахматова порой была резка в суждениях, Ахматова не дарила своей дружбой всех подряд, Ахматова не любила просить и унижаться, Ахматова не угодничала, Ахматова называла белое белым, а черное черным… Да, людям неискренним с ней было тяжело, потому что Ахматова чуралась лицемерия. Тщеславие? Тщеславие в той или иной степени свойственно всем нам, а уж представить себе творческую личность без тщеславия невозможно. Тщеславие, честолюбие, амбициозность – это, в сущности, синонимы.

Ахматова всегда держалась с достоинством, было у нее такое свойство, со временем перешедшее в величественность. Что в этом плохого? Ничего, но иные люди склонны принимать достоинство за гордыню и чванство. В то же время они же и говорят, что простота хуже воровства, несколько изменяя изначальный смысл этой поговорки. Если у человека получается быть величественным, то почему бы ему не быть таким?

Избитая сентенция про благие намерения, ведущие в ад, потому и избита, что постоянно находит подтверждение. В первую очередь – в общении между людьми. Можно прощать многое, можно бесконечно терпеть обиды, оскорбления, предательство, успокаивая себя тем, что у обидчика сложный характер, что он попал в какую-то невероятно тяжелую ситуацию, что у него горе… Так можно дойти и до того, чтобы признать несправедливое справедливым, а незаслуженное – заслуженным. Кто терпит, тот виноват, разве не так?

Вежливость? Умные считают вежливость признаком воспитанности, а неумные принимают ее за слабость. Кто вежлив, тот заведомо виноват, разве не так? И не забьют ли в итоге насмерть того, кто в ответ на пощечину подставляет другую щеку?

Воспитанные люди стараются не говорить в глаза обидную правду. Они стараются сглаживать углы и не обращают внимания на то, на что стоит обратить его в первую очередь. Это называется деликатностью и воспринимается неделикатными людьми как глупость. Или как-то еще хуже. Глупо бояться обидеть правдой, разве не так? Щадя чужие чувства, не стоит рассчитывать на взаимность. Если вам не в чем себя упрекнуть, то это еще не означает, что вы все сделали правильно. Скорее, наоборот.

«Она была удивительно доброй, – вспоминала Фаина Раневская. – Такой она была с людьми скромными, неустроенными. К ней прорывались все, жаждующие ее видеть, слышать. Ее просили читать, она охотно исполняла просьбы. Но если в ней появлялась отчужденность, она замолкала. Лицо сказочно прекрасное делалось внезапно суровым. Я боялась, что среди слушателей окажется невежественный нахал…»³⁹

Одинокая сорокалетняя женщина с тяжелым характером… Серая, безрадостная жизнь… Редкие публикации… Стихи пишутся тяжело, совсем не так, как в юности… Хочется надеяться на хорошее, да как-то не получается… Удары судьбы сыплются один за другим… Сколько же мужества надо иметь, чтобы выдержать все, чтобы выстоять и не сломаться! Особенно в такое суровое время.

Актер Алексей Баталов, в молодости хорошо знавший Ахматову, характеризовал ее так: «Может показаться странным, что, вспоминая о поэте, воспевшем тончайшие движения женской души, я то и дело говорю о мужестве, о силе, о ясности взгляда, но – да простят мне настоящие биографы Ахматовой – без этой стороны ее человеческой натуры не могли бы явиться и многие строки ее сочинений, не мог бы возникнуть и тот покоряющий своей сложнейшей гармонией образ «человека на все времена», который и сейчас притягивает множество довольно далеких от поэзии людей. Оборвись жизнь Ахматовой раньше, чему было предостаточно возможностей, не проживи она, вопреки туберкулезу, голоду, тифу, инфарктам, назло всем превратностям судьбы такую полную, а главное, ничем не прикрытую, ни от чего не защищенную человеческую жизнь, люди никогда бы не узнали, что скрывается за ее поэтической маской, чем обеспечиваются строки ее прекрасных стихов… в ответ на замечание редактора, что, судя по новому сборнику стихов, Ахматова совсем не изменилась, Анна Андреевна сказала:

– Если бы я не изменилась с 1909 года, вы не только не заключили бы со мной договор, но и не слыхали бы моей фамилии…

Она менялась вместе со временем, но оставалась собой, ее голос никогда невозможно было перепутать с другими. Жизнь безжалостно разрушала ее человеческие убежища, оставляя один на один со всем тем, что происходило вокруг, выплавляя из ее души, из ее судьбы все новые и новые строки золотых стихов»⁴⁰.

Безжалостная жизнь…

Фаина Раневская, как вспоминают современники, часто повторяла реминисценцию из Эпикура: «Хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался». Эти слова как нельзя лучше подходят для того времени.

А потом была война.

Глава 2. Фаина

Фаина Фельдман (тогда еще не Раневская) родилась немногим раньше Ахматовой – 27 августа 1895 года в городе Таганроге. Отец Фаины, Гирш Хаимович Фельдман, был весьма состоятельным человеком, «небогатым нефтепромышленником», как будет впоследствии шутить дочь. Кроме нефтяных промыслов у Гирша Фельдмана были фабрика по производству сухих красок, несколько магазинов, пароход… Жили Фельдманы широко, как и подобает богачам. В семье Фельдманов было четверо детей – Белла, Яков, Фаина и Лазарь, умерший в младенчестве.

Сразу же начинают вырисовываться общие черты в биографии Ахматовой и Раневской – почти сверстницы, родились на юге империи, в детстве теряли близких… Детство тоже во многом было схожим, одинаково безрадостным, неприкаянным, одиноким. «Мне вспоминается горькая моя обида на всех окружавших меня в моем одиноком детстве», это слова самой Раневской. Принцессой в семье была старшая дочь Белла, бойкая красавица, которой неустанно восхищались родители. Угловатая, нескладная, робкая, некрасивая и, вдобавок, заикающаяся Фаина считалась гадким утенком. Фаина завидовала сестре, страдала, замыкалась в себе. Ей так хотелось хотя бы малой толики того внимания, которое доставалось сестре! Родители, к сожалению, то ли не замечали того, что происходило с младшей дочерью, то ли не придавали этому должного значения. Увы!

Строгого отца Фаина боялась, мать обожала. Фельдманы воспитывали детей сурово, тогда вообще считалось, что смысл воспитания не в любви, а в суровости, и суровость эта доходила порой до телесных наказаний. За крупные прегрешения, такие, например, как побег из дома, полагалась порка. Странный, конечно, подход, ведь после порки еще сильнее захочется убежать куда глаза глядят.

Артистизм проявился рано. Раневская вспоминала, как в пятилетнем возрасте во время траура по умершему младшему брату, отодвигала занавеску на зеркале, чтобы посмотреть, как она выглядит в слезах. Маленькая Фаина любила копировать речь и жесты окружающих, изображала дворника, знакомых и случайно увиденных на улице людей. В гимназии у нее не сложилось ни со слишком строгими преподавателями, ни с другими ученицами, которые с удовольствием травили тихую Фаину. Да и сама учеба – все эти скучные арифметические задачи и не менее скучные спряжения глаголов – не доставляла удовольствия. Проучившись, точнее – промучившись несколько лет, Фаина упросила родителей забрать ее из гимназии и продолжила обучение дома. К месту можно вспомнить ахматовское «Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно»⁴¹.

Фаина мечтала стать актрисой с младых, что называется, ногтей и другого поприща для себя не представляла. Точнее – не представляла себя на другом поприще. «Профессию я не выбирала, – признавалась Раневская, – она во мне таилась». Родители, особенно отец, были против того, чтобы дочь стала актрисой, но Фаине все же удалось настоять на своем. В 1913 году она уехала в Москву, чтобы играть в одном из столичных театров. К тому времени Фаина из замкнутого неуклюжего ребенка превратилась если не в красивую, то в эффектную, симпатичную девушку, с большими выразительными глазами и густой копной медно-рыжих волос. Увы, броская внешность вкупе с горячим желанием играть на сцене не помогли. Во всех театральных дирекциях Фаина получала отказ. Иногда вежливый, иногда грубый, но всегда бесповоротный, окончательный. Пришлось вернуться домой несолоно хлебавши. Фаина не сдалась, а всего лишь взяла паузу. Сдала экстерном экзамены за курс гимназии, начала посещать занятия в частной театральной студии, избавилась от заикания, сыграла несколько ролей в любительских спектаклях, поучаствовала в спектаклях одной из гастролировавших трупп… Отец думал, что дочь, обжегшись, образумилась и больше об отъезде в Москву не заикнется. Дочь же готовилась к реваншу. Настал день, и она снова покинула отчий дом под рыдания матери. Это случилось летом 1915 года.

В Москве Фаине на этот раз повезло, да еще как повезло, потому что счастливый случай свел ее с прима-балериной Большого театра Екатериной Гельцер. Они подружились навсегда, на всю оставшуюся жизнь. Гельцер познакомила Раневскую со многими выдающимися людьми того времени, например с Владимиром Маяковским и Мариной Цветаевой.

Сведения относительно знакомства Фаины Раневской с Анной Ахматовой несколько противоречивы. Даже не «несколько», а существенно. По общераспространенной версии они познакомились во время эвакуации в Ташкенте (об этом, например, упоминал Анатолий Найман). Заочно, конечно, знали друг друга и раньше, Раневская читала стихи Ахматовой, а Ахматова не могла не видеть фильмов с участием Раневской – их тогда смотрели все. Но личное знакомство все же произошло в Ташкенте. Однако сама Раневская вспоминала, как еще в бытность свою в Таганроге прочла стихи Ахматовой и настолько была впечатлена ими, что поехала в Петербург, дабы выразить свое восхищение. Поступок, надо сказать, вполне в духе Раневской – искренний, эмоциональный порыв. «Открыла мне сама Анна Андреевна, – рассказывала Раневская. – Я, кажется, сказала: «Вы мой поэт», – извинилась за нахальство. Она пригласила меня в комнаты – дарила меня дружбой до конца своих дней…»⁴² И вот еще одна цитата из Раневской: «Любила, восхищалась Ахматовой. Стихи ее смолоду вошли в состав моей крови»⁴³.

Так где же правда? Скорее всего, Фаина Георгиевна лукавит. Признанная мастерица розыгрыша, отчаянная выдумщица могла на ходу сочинить эту историю шутки ради или по какому-то случаю. Если бы они были знакомы с дореволюционных пор, то непременно остались бы какие-то свидетельства с того времени – письма, следы в чьих-то мемуарах и т. п. Однако же, во всем богатейшем мемуарном наследии, посвященном личности Анны Ахматовой (Фаине Раневской в этом отношении «повезло» куда меньше), нет ни одного слова о том, что Поэтесса и Актриса дружили до времен ташкентской эвакуации.

Гельцер пристроила Раневскую в Летний театр, находившийся в дачном поселке Малаховка. Несмотря на довольно низкий статус (летний, дачный), здесь играли лучшие актеры Москвы и Петербурга – Садовская, Петипа, Яблочкина, Коонен, Остужев, Тарханов, Радин, Певцов и пели Шаляпин с Собиновым. Вскоре Раневская стала Раневской, взяла себе звучный псевдоним. Шутила, что Раневской стала потому, что все роняла.

После Малаховки была антреприза Лавровской в Керчи. Эта антреприза вскоре лопнула. Начались мытарства Раневской, переход из одной труппы в другую… Октябрьская революция застала ее в Ростове-на-Дону. Гирш Фельдман, человек умный, очень быстро сделал правильные выводы и уплыл с женой и сыном Яковом на своем собственном пароходе «Святой Николай» в Констанцу. Белла, старшая сестра Раневской, на тот момент жила со своим мужем во Франции. В общем, все уехали, а Фаина осталась. Какие причины побудили ее остаться, звали ли родные ее с собой или нет, нам уже не узнать. Ну и ладно, не так важны мотивы, как результат.

Что может одинокая женщина (по-настоящему, в самом деле одинокая) с сильной волей? Она может все. Она может выжить в Гражданскую войну, более того – она не просто выживет, но и найдет возможность совершенствовать свое мастерство, не изменит своему призванию (пусть порой придется играть в цирковой массовке) и найдет друга… Другом и наставницей Раневской стала актриса Павла Леонтьевна Вульф. Они познакомились в беспощадном 1918 году, весной, в апреле, в Ростове-на-Дону. Раневская говорила, что Павла Леонтьевна спасла ее от улицы. Вульф взяла Раневскую в свою труппу и пригласила ее жить к себе. Вместе с Вульф и ее маленькой дочерью Ирочкой, Раневская отправилась в Симферополь, играть в тамошнем театре. В Крыму был хороший климат, да и выбора особого у них не имелось. Поездка из Ростова в Москву или в Петербург, через воюющую страну, была равносильна самоубийству.

В Крыму и началось становление Раневской как большой драматической актрисы. Это радовало, все остальное ужасало. «В Крыму в те годы был ад, – вспоминала Раневская. – Шла в театр, стараясь не наступить на умерших от голода. Жили в монастырской келье, сам монастырь опустел, вымер – от тифа, от голода, от холеры… мучились голодом, холодом, при коптилке… Иду в театр, держусь за стены домов, ноги ватные, мучает голод. В театре митинг, выступает Землячка; ⁴⁴ видела, как бежали белые, почему-то на возах и пролетках торчали среди тюков граммофон, трубы, женщины кричали, дети кричали, мальчики юнкера пели: «Ой, ой, ой, мальчики, ой, ой, ой, бедные, погибло все и навсегда!» Прохожие плакали. Потом опять были красные и опять белые. Покамест не был взят Перекоп…»⁴⁵.

Из Крыма в Казань, из Казани в Москву. Ненадолго. В 1925 году Вульф с Фаиной Раневской поступили в передвижной Театр московского отдела народного образования, который вскоре закрылся. Снова начались разъезды по стране – театр при шахтерском санатории в Донецкой губернии, Бакинский рабочий театр, Гомель, Смоленск, Архангельск, Сталинград, снова Баку… Менялись города и театры, но мечта оставалась прежней. И звалась та мечта – Государственный московский камерный театр. Театр, основателем и руководителем которого был Александр Таиров, а примой – его жена Алиса Коонен. Таиров согласился взять Раневскую в свой театр. В ноябре 1931 года она дебютировала в забытом уже спектакле «Патетическая соната» в роли проститутки Зинки. Превозмогла все – и свою робость перед Алисой Коонен, и страх высоты (декорации были в несколько этажей – дом в разрезе, а мансарда героини Раневской находилась на третьем этаже), и боязнь оплошать, опозориться на столичной сцене. Но не оплошала, напротив – заслужила аплодисменты, высшую актерскую награду. К сожалению, «Патетическая соната» вскоре была снята с репертуара (чем-то не вписалась в революционную идеологию), а других ролей в Камерном театре Раневской не досталось, и она была вынуждена уйти в Центральный Театр Красной Армии (ЦТКА) к режиссеру Юрию Завадскому. Оба они тогда еще не знали, что большую часть оставшейся жизни им придется работать вместе. Работать в различных душевных состояниях, порой доходивших чуть ли не до ненависти. В ЦТКА Раневская сыграла вассу Железнову и Оксану в пьесе Александра Корнейчука «Гибель эскадры», да сыграла так, что ее пригласили в Малый театр. Раневская приняла предложение, показавшееся ей весьма лестным (Малый театр! Сцена, на которой играла великая Ермолова! Обещание ролей первого плана!), но на деле все оказалось не столь уж хорошо, то есть – совсем не хорошо. Ведущие актеры Малого театра (не иначе как опасаясь конкуренции) дружно выступили против прихода Раневской. Режиссер, еще недавно суливший Раневской золотые горы, пошел у них на поводу. В итоге получилось так, что из ЦТКА Фаина Георгиевна ушла, а в Малый ее так и не взяли.

Лишившись возможности играть на сцене, Раневская полностью посвятила себя кино. «Кинематограф подобрал меня в трудный момент, разве могу я ему изменить?» – шутила Фаина Георгиевна. В кино ей везло как на роли, так и на режиссеров. Раневская сыграла госпожу Луазо в фильме «Пышка» Михаила Ромма, снятом по одноименной новелле Ги де Мопассана, попадью в фильме Игоря Савченко «Дума про казака Голоту», жену инспектора гимназии в чеховском «Человеке в футляре», снятом режиссером Исидором Анненским, Иду Гуревич в картине Александра Мачерета «Ошибка инженера Кочина», Розу Скороход в «Мечте» Михаила Ромма… Ролей в кино было много, но самой знаменательной, самой резонансной, самой известной стала роль Ляли в комедии Татьяны Лукашевич «Подкидыш». С момента выхода картины в прокат фраза «Муля, не нервируй меня!» стала своеобразной визитной карточкой Фаины Раневской. Эту фразу Раневская придумала сама, она вообще придумывала многое своим персонажам. Актриса и сценарист Рина Зеленая, соавтор сценария «Подкидыша», вспоминала: «Фаина Георгиевна Раневская, создавшая ярчайший характер особы, непреклонно, с большим апломбом, разговаривающей со всеми и не терпящей возражений, после выхода картины на экран буквально не могла спокойно пройти по улице. Эта фраза: «Муля, не нервируй меня» (лейтмотив ее роли), произносимая ею с неподражаемой интонацией, настолько запомнилась, что дети повсюду бегали за ней, крича: «Здравствуй, Муля!», «Муля, не нервируй меня!» Раневская злилась и бесновалась, но это ничего не меняло. В одном из своих интервью Фаина Георгиевна сообщала, что эта роль не принесла ей никакого удовлетворения…»⁴⁶ Наверное, все же принесла и немалое, иначе и быть не могло.

Ираклий Андроников писал о Фаине Георгиевне так: «Если говорить о Раневской, то во всех ее созданиях мы чувствуем стиль их автора, неповторимую манеру его, своеобразие его натуры и творческих приемов. Это единство стиля не означает, однако, однообразия. И словно для того, чтобы показать свои неограниченные возможности в пределах своего голоса, своего обширного человеческого диапазона, актриса не боится играть роли, близкие между собой по материалу… Раневской в высшей степени удается передать не только существо человека, но и свое отношение к нему – свою мысль о людях, о жизни, об истории. Ей всегда есть, что добавить к авторскому замыслу, она всегда понимает, как углубить и развить его. И работает она не на своей характерности и даже не на характере своем. Она далеко уходит от себя. И создает людей нисколько на себя не похожих. Скромная, неустроенная, неуверенная в себе, вечно в себе сомневающаяся (но как художник глубоко убежденная во внутренней своей правоте!), она берет характеры, диаметрально противоположные собственной своей натуре, – играет женщин бесцеремонных, грубых, расчетливых, жадных, или смешных, или жалких… С необычайной остротой Раневская проникает в социальную основу образа. Она мыслит исторически. Для нее нет характеров неподвижных – вне времени и пространства. Она очень конкретна и глубока…»⁴⁷

Талант Раневской, ее актерское могущество не были востребованы до конца. Как в театре, так и в кинематографе. К сожалению. К огромному сожалению. Вот перечень ролей, сыгранных Фаиной Георгиевной на сцене (при всей своей огромной любви к кино она считала себя в первую очередь театральной актрисой) за четверть века, с 1956 по 1982 год: Антонида васильевна в «Игроке» Достоевского, Прасковья Алексеевна в «Мракобесах» Алексея Толстого, Бабушка в средненькой, скажем прямо, комедии Алехандро Касона «Деревья умирают стоя», Мария Александровна в «Дядюшкином сне», миссис Сэвидж в «Странной миссис Сэвидж» Патрика, Люси Купер в прекрасной пьесе Дельмара «Дальше – тишина…», где партнером Раневской был Ростислав Плятт, Глафира Фирсовна в «Последней жертве» Островского и Филицата в его же «Правда хорошо, а счастье лучше».

Восемь ролей за четверть века и далеко не все из них были ролями первого плана! Всего-то! У посредственных, ничем не примечательных актрис, за такой большой период набирается втрое-вчетверо больше ролей. У самой Раневской в молодости, за десять лет, с 1920 по 1930 год ролей набралось втрое больше!

Зрители любили, просто обожали Раневскую, ее участие в спектакле заведомо обеспечивало многомесячные аншлаги, но вот режиссеры… Режиссеры считали, что с Раневской тяжело работать. Почему? Потому что она очень ответственно относилась к трактовке роли, вживалась в нее по-настоящему, вкладывала в роль душу и убежденно отстаивала свои взгляды, если не была согласна с трактовкой режиссера. Многие режиссеры просто терялись на фоне Раневской, она затмевала их своим профессионализмом, хотя никогда не пробовала себя по-настоящему в режиссуре.

Раневская могла написать режиссеру заявление, то есть не письмо, а официальный документ, в котором были, например, такие фразы: «В последнее время качество этого спектакля не отвечает требованиям, которые я предъявляю профессиональному театру. Из спектакля ушло все, что носит понятие искусство. Чувство мучительной неловкости и жгучего стыда перед зрителем за качество спектакля вынуждает меня сказать вам со всей решимостью: или спектакль в таком виде должен быть снят, или немедленно, безотлагательно должны быть вами приняты меры к сохранению спектакля в его первоначальном виде…» Это она писала главному режиссеру Театра имени Моссовета Юрию Завадскому по поводу «Странной миссис Сэвидж», одного из любимейших своих спектаклей. Актер Константин Михайлов, исполнитель роли доктора в приюте «Тихая обитель», вспоминал: «Больше всего я любил играть с ней (Раневской. – В. Б.) «Странную миссис Сэвидж». Трагикомедия была ее стихией. Зрители хохотали, замирали, утирали слезы. Она вела их по лабиринту своих ощущений, недосказанностей – какая гамма сильных чувств и хрупких полутонов! – и они, зрители, с готовностью шли за ней. Ненавязчиво, чуть заметно поднимала она роль из рассказа об американке-благотворительнице, о капризах богачки меценатки к широкому обобщению, в котором звучала мажорная нота высокой гуманности…»⁴⁸

Парадокс – прекрасная, блистательная актриса, которой одинаково хорошо удавались и театральные, и кинематографические роли, так и не сыграла свою главную роль. «Я войду в историю по совокупности», – горько шутила Раневская на закате жизни, проводя параллель между собой и теми, кто получает ученую степень без защиты диссертации, на основании совокупности своих заслуг.

Рина Зеленая очень верно называла Раневскую «явлением в советском театре»⁴⁹. Похвала одной настоящей актрисе от другой ценна втройне. Собратья по цеху, в отличие от поклонников, не делают пустопорожних комплиментов. Раневская действительно была и осталась явлением в театре. Кто желает в этом убедиться, может найти и посмотреть телевизионную версию спектакля Театра имени Моссовета «Дальше – тишина…», сделанную в далеком 1978 году.

Круг знакомых Раневской был очень широк – профессия обязывала, да и вообще, но близких друзей у нее было всего трое – Павла Вульф, актриса Московского камерного театра Нина Сухоцкая, приходившаяся племянницей Алисе Коонен, и известный актер василий Качалов. Раневская, как принято говорить нынче, стала его фанаткой в юности. Увидела на сцене – и полюбила. В харизматичного красавца Качалова, пожалуй, и нельзя было не влюбиться, настолько он был хорош. Дружба началась с письма, которое Раневская написала Качалову. Он, должно быть, получал письма от поклонниц сотнями, но Раневской ответил. Так и завязалась дружба. Вспоминая о Качалове, Раневская называла его изумительным артистом и человеком «неповторимой прелести». Он и был таким – добрым, чутким, отзывчивым. Даже к передаче своей роли другому актеру мог отнестись с пониманием, что в актерской среде большая редкость. Раневская вспоминала, как однажды Качалов сказал жене о том, что роль Вершинина в «Трех сестрах» режиссер Немирович-Данченко⁵⁰ отдал другому актеру, и добавил, что согласен с таким решением и не чувствует себя обиженным, потому что тот актер моложе и больше подходит на роль.

В 1946 году Раневская перенесла серьезную операцию. Качалов написал ей в больницу: «Я рад, что наша встреча сблизила нас, и еще крепче ощутил, как нежно я люблю тебя». Только настоящий друг может написать такое.

«Фаина Георгиевна много читала, – вспоминала Нина Станиславовна Сухоцкая. – Даже в последние годы, когда она уже плохо видела, ее трудно было застать дома без книги. Круг ее чтения был разнообразен. Помимо современной литературы и любимых классических произведений она увлеченно читала серьезные труды по истории. Перечитывала Плавта, Гомера, Данте. Однажды к ней зашла Анна Андреевна Ахматова и, застав ее за книгой, спросила, что она читает. Фаина восторженно ответила: «О, это так интересно! Переписка Курбского с Иваном Грозным!» Анна Андреевна рассмеялась: «Как это похоже на вас!..»