Подняв бренную голову, Палыч увидел: да, эшафот! Тот же, в котором качала веревка Семеныча, тот, к подножью которого плюнул в тот раз Осип Палыч. Цепкие руки, как куклу с живыми ногами, толкнули, и потащили Палыча на пьедестал. На высокое место, на пуп эшафота– к петле.
– Вы что? – хрипел он, – Вы что, земляки дорогие. Браты и сестры! Вы что?
Он взлетел, потеряв опору. В страшной боли, и мутной волне, накатил и погас окурок, брошенный незаплюнутым под эшафот, когда отдавал концы партизан Семеныч…
***
Гнатышин, как надо, подал сообщение в НКВД, что задержан – в депо, взаперти, содержится полицай Савинский. «Свинский, – подумав, добавил он, – так всю войну его звали…» Он всё написал: и про Воронцову – подстилку немецкую, и, конечно же – про двуликого Алексея Тулина, с потрохами продавшего Родину – кобеля этой С… извините, Аленки Тулиной. О последнем он указал год и день рождения, часть, в которой он служил перед войной, ну и всё остальное. Он же, Гнатышин, насквозь знал и его, и её, как и «Свинского».
«Серьёзный сигнал!» – оценил Гнатышин, и отправил его по адресу. Отреагировать должным образом, приехал высокий чин – подполковник из НКВД.
– Где Савинский? – спросил он первого встречного на улицах освобожденной Ржавлинки – Такой Вам известен?
– А… – получилась заминка. – М-мм, Он ведь, знаете, местный, наш человек. Весовщик, до войны. А бес попутал, поверил немцам, пошел к ним служить. Короче, он тут натворил… Его, скажем так, совесть заела, и он… – говоривший хотел закурить.
Подполковник угостил «Беломором».
– Ну а мы, стало быть, не углядели. А он – в петлю! Ту самую, где партизана повесили. В общем, что делать, не углядели. Совесть заела Свинского…
Подполковник сказал: «Чёрт возьми!» и отдал «Беломор» – всю пачку, перовому встречному.
***
Подполковник НКВД обошел потерпевших. Он слушал, записывал: разбираясь в том, в чем не смогла разобраться жизнь. Выслушав, просил подписать написанное.
***
Гнатышин еще раз к нему, в стороне подходил. Намекал:
– Наврали. Савинский – не сам. Его в петлю загнали! Бабы! Они заставили…
– Женщины? Я допрашивал их. У Вас есть вопросы?
– Да что Вы, конечно! Те еще, люди у нас. Вы им не верьте! Их, знаете, слушать… У нас партизаны, буквально недавно совсем, воевали. Да я лично, думаю – предал их кто-то. И даже знаю, кто… Знаю: немцы его не в петлю, а в депо, на работу отдали. Вот, чтоб Вы знали, а то ведь героем сочтут. А Вы знайте. Вы же должны…
– Должен… – кивнул подполковник, – Так мы о ком?
– Тулин предатель. Я же писал!
– А Вы, – на ухо Гнатышина глянул, сдержался, и взял за обшлаг пиджака подполковник, – Вы это мне, или всем говорите?
– Ну… – Гнатышин смутился, – Вам-то, правда нужна…
– Нужна. Но Вы же её не знаете. Ее знали трое. Двое погибли, а третьего, видите сами – «замучила совесть». Мой Вам совет – молчите! Неправда и правда – первое слово длинней на две буквы – всего лишь. Не так ли? А разница – Вам объяснить?
– Да нет! – спохватился Гнатышин.
Подполковник опрашивал всех, и пришел к Елене Никитичне Тулиной. Гнатышин уже побывал, и Никитчна приготовилась к протокольному, несправедливому допросу органа власти.
– Позвольте? – спросил подполковник, и, обойдя комнату, вытащил мягкий, единственный в доме, стул.
– Присядьте, – попросил гость незваный, и отошел к окну. Он смотрел в небо. А небо клонилось так низко к земле, угрожая холодным дождем выбить окна и начисто вымыть землю.
Елена Никитична пала духом, подкосились от боли сердечной ноги, она опустилась на стул.
– Елена Никитична, – подошел подполковник, и протянул ей в ладони кусок металла.– Ваше, Елена Никитична. Всё что могу – Вам на память о сыне. Простите…
Кусочек металла скользнул в ладонь Никитичны.
– Что это, товарищ… – растерялась Никитична, не зная, как и называть начальника…
– Осколок из тела Алеши. Он сжимал его в левой руке, и просил пистолет, а я отобрал у него осколок, и дал пулемет. Из него можно бить врага, и нельзя застрелиться. В общем… – подполковник смутился, – герой он, Ваш сын Алеша! Спасибо Вам, от лица сыновей всей земли нашей русской!
***
Гнатышин выкатил из подворотни, семенил с подполковником рядом и собирался с мыслями. Подполковник его упредил.
– А Вы, я так вижу, за порядок радеете, верно, товарищ Гнатышин?
– А как же? Как гражданин советской власти!..
– Задание Вам, гражданин Советской власти…
– Сделаю, с превеликой душой и долгом!
– Алену Дмитриевну Воронцову достойно похороните.
– Так уже закопали…
– Я же сказал «Достойно!» Обелиск поставьте, звездочку. На двоих, один, одна звездочка – так судьба их сложилась. Я Вам понятен?
– Да-да, конечно!
– Исполнение проконтролирую! Тоже, надеюсь, понятно?
– Да как не понять-то, товарищ полковник!
– Спасибо. Вы лишку хватили, Гнатышин…
Уезжал подполковник. Солнце скатывалось за горизонт, зажигая прощальный огонь, и давая тьме волю. Но, оно видело всё, и знает: мы тянемся к свету, не вправе солнце покинуть неба…
– Скажи, а те, кто меня осудит, будут довольны тем, что мы не раскрыли убийство, не задержали убийцу?! Не наказано зло – они будут довольны?
– Им дела нет до того, что у нас в душе… – подумав, ответил Алеша.
Елена, и ее любовь
Рассказ
Я возвращался в город с чувством вины. «Ваши жены должны падать в счастливый обморок, если домой Вы явились ранее девяти часов вечера! – предупреждал начальник уголовного розыска, – О счастье не забывайте, цените близких, живите во благо для них, но работе оперуполномоченный должен отдать двадцать три с половиной часа в сутки. Альтернатива – идите в другую службу. Желаете?»
Я не желал, но чувство вины моей в том, что ушедшей ночью я жил не службой, а тем, что отложив на потом все ее проблемы, в семь часов вечера постучался в дверь далеко за городом. В дверь, за которой, в дачный сезон, живет хозяйка моей судьбы, моя жена Грета. Дачный домик: армейский железный кунг на четырех ЗИЛовских колесах – наш рай на земле, шалаш, в котором так редко в последнее время мог быть…
Вовремя подоспел: гроза, прежде меня, еще днем, посетившая рай, столь круто встряхнула землю, что опрокинула навзничь пристройку-веранду. Деревянные ноги упавшего сооружения уперлись пятками в железную дверь вагончика и заблокировали выход. Милый мой человек оказался в плену. Я разорвал преграды, разблокировал дверь, открыл выход в мир, обнял жену, и был счастлив. Но я был там – вне службы…
***
Из первого же автомата, набрал номер домашнего. День начинался, я был в тревоге – не знал, что случилось в мире, в городе, покуда я в них отсутствовал. Отсутствовал даже на полтора часа более, чем принято в моей службе. Рабочий день, как у всех, начинается в девять, и я буду в девять, но мой начальник всегда на работе в семь тридцать. И личный состав отдела, разумеется, в это же время, а я игнорировал – только один раз, сегодня. Последствия разрушений старался исправить, хлам разгребал, а после, ну скажем честно – шло время, а я все не мог разомкнуть объятий, тянулись губы к губам любимой… Чувство вины подгоняло как можно скорее узнать обстановку. Трубку поднял мой сын:
– Папа, – поведал он, – ночью звонил твой начальник. На Животноводческой, 10, убит человек.
– Та-ак, – я его слушал, я весь был внимание, – На Животноводческой, сын?
– Он так сказал.
– А еще что сказал, Артем?
– Сказал, что ночью я должен спать?
Я протяжно вздохнул, с буквой «М-мм…» – ребенок, конечно же, должен спать в то время.
– Ты слышишь, пап?
– Я слышу, сынишка. А где я могу найти эту улицу? – я в телефонной будке рисую пальцем – кто б видел: а главное – это зачем? Разве сынишка в ответ нарисует, в каком месте земли эта улица?
– Папа… – ответил он, – Я же сказал: на Животноводческой, 10!
– Спасибо. А как у тебя? Все нормально? Ты все успел? И уроки?
– Успел.
– Выспался, и позавтракал?
– Пап, я же сказал…
– Спасибо. Хорошего дня тебе, сын, удачи!
Ему одиннадцать лет: не возраст, чтоб говорить о том, где, кто ныне убит. Он сказал главное, не сказав – где… Я благодарен сыну, а где – вычислю сам. Предупрежден, значит, в мире безликом, великом и неизвестном, могу разобраться, занять свою нишу, сыграть свою роль.
Я гнал на своем авто «Восьмерке», не стесняясь скорости. Издержки моей профессии: срываться в движение, а после отыскивать цель. Ошибаюсь, вполне может быть, но чего будет стоить роль, на которую ты не поспел? Чего стоти спектакль, на кот ты опоздал.
Где эта «10», где убит человек – я вычислил, перебрав территорию, на которой в последнее время работал.
***
Перед поселком я встретил, проскочил по инерции, развернулся, снова настиг и остановил участкового.
– Что там? – спросил я, показав на железный кузов ЗИЛа. Участковый, глядя как с трона, с высокого пассажирского места ЗИЛа, ответил:
– Труп.
– С Животноводческой, 10?
– Ну да.
– Подожди, покури со мной… – прошу я участкового, – Проникающее?* (*Проникающее ножевое ранение)
– Да, в живот…
Он взял сигарету, которую я предложил, и устало сошел ко мне на асфальт из кабины, грузовика
– На месте все были: – сказал он, – «Скорая», наши; и ваши. Прокурор сам проводил допросы. Убийца известен, и очевидцы есть. Есть материал. А убийца скрылся. Там один опер сейчас, из наших. А так – разъехались. Я в морг и тоже – спать!
Он вернулся в кабину, и грузовик с трупом удалился из поля зрения. Я думал о том, что сынишка сейчас поднимает на плечи ранец, выходит через порог…
Летела, ввинчивалась в пространство моя «Восьмерка», я думал о том, что не только мы из детей наших лепим личность – мы должны быть достойны их. Может, сынишка забудет про это утро, но, может и вспомнит, и спросит меня. Что я отвечу – станет ясно сейчас, по адресу, который он мне назвал.
Оперативник был не совсем на месте. На месте уже было нечего делать. Оперативник курил в своем кабинетике: в полуподвале сельского клуба. До райотдела отсюда почти час езды…
– Леш, – спросил я его, – чем я могу?..
– А, – отозвался он, – да, пожалуй, ничем. Уже сделали, что могли…
«Не приехал бы вдруг… – перекашлял я в горле комок, – не приехал бы вдруг мой начальник сейчас! Или не разыскал меня по телефону. Что я скажу? Где результат?» «А зачем ты здесь?» – спросит он. Я начальника знаю, и не отвечу внятно, значит, я ничего не стою. «На фига такой нужен?!» – подумает шеф. За такую мысль мне будет очень неловко перед своим ребенком.
Леша мне рассказал, как все было. Один собутыльник убил другого. Убийца уже «топтал зону»: убийство и расчленение трупа. Несчастный, который уехал в кузове ЗИЛа, скорее всего, не подумал о том, что шутить, а особенно спорить с такими, опасно. Вечеряли вместе, говорили о жизни, да «разошлись в понятиях»…
– Долгой была вечеря? – спросил я.
– Долгой. Случилось в три ночью, а начинали засветло.
– Мотивы?
– Мотивы? – Леша махнул рукой в сторону черта и дребедени. – Ссора по-бытовухе, а кровищи! Ты будешь смотреть?
– Нет. Может после…
– Жена потерпевшего у соседей, она еще в шоке, а вот подруга убийцы – она у меня. И, так, ничего… – мысленно оценил её внешность коллега, – Можешь с ней пообщаться. Будешь?
– Конечно, Алеш? А ты знал их раньше?
– Нет. Гости жили не здесь – на Немышле.
– Жаль, – сказал я, – лучше бы наоборот.
– Ну, конечно, жаль.
Жаль, потому, что убийца из пришлых – чужая обойма, не Леши – здешнего опера. Связи, понятно, мы можем пробить и пробьем, но разве убийца появится там? Глупо! Нужны неизвестные связи. Значит, охота окажется долгой. Это поняли те, кто работал здесь до меня. Поэтому нет никого, потому разъехались, да все это значит, что я искать буду то, что у тех отыскать не вышло.
– Алеш, – спросил я, – а подруга его не пыталась скрыться?
– Нет. – сказал он, – Дома сидела, нас дождалась. – И добавил: – Знаешь ли, почему?
– Почему?
– Двоих нам выловить было бы проще.
– Эта она тебе так объяснила?
– Смеешься…
– А что объяснила?
– Ссорились мужики меж собой; бабы от них отошли: свой уголок; своя, поспокойней мужской, компанейка. Нож взят со стола. Вдова к благоверному кинулась на пол, да уже все… Вой подняла, а душегуб испарился.
Я хмыкнул:
– И жена душегуба – в дверь! А дальше? Куда деваться? Да и ей-то зачем? Нож не из ее милых рук! Одумалась и дождалась нас дома…
– Одумалась? М-м… – я потер лоб, – Алеш…
Мы опера, не любим колоться. Хотя мы доступны: люди ведь тоже. И нас раскалывают, и раскрывают – жена моя, например – мне трудно её обмануть. Мы, по большому счету, обыкновенные, но мы это прячем…
– Леш, – уперся я подбородком в кулак. Потом кулак распрямил и положил пятерню на стол, на чистый лист бумаги. Совсем другой смысл поймал я в слове «Одумалась», потому что прежде Алеша заметил: «Двоих, нам выловить было бы проще». Он прав, я ощутил волнение: легкий намек на удачу, легчайший…
Леша, видя, как я хмурю лоб, взял связку ключей и вышел.
– Вот, – вернувшись, представил он, – Елена! А это она нам писала, – протянул он листки.
Тихо Елена вошла, как тень…
– Елена? – мягко, с нотками удивления, переспросил я, выждав пока наша гостья присядет на стул, и присмотрится к новому человеку – ко мне. В другой ситуации я бы сказал ей, что мне нравится это имя…
Она смотрела враждебно. Но она уловила мое удивление. Она, пока Леша вел ее, и когда меня только увидела, предполагала, о чем я «вопрошу». Знала, что спрашивать буду много. И представляла, о чем. А я удивил ее: я не о чем-то подумал; не так, как она представляла, а подумал о ней, Она взгляд отвела, чтобы скрыть замешательство, но я его видел! Я тоже отвел глаза, погрузился в текст объяснения, делая вид казенного человека…
– Столько людей… – поразмыслил я, отложив объяснения, – Вас просили о помощи, да, Елена?
Я отметил цвет глаз ее – серый: глаза человека, который не чтит упрямства. Такой предпочтет приспособиться, а не настаивать на своем. Вслух, если надо, скажу о глазах Лены иначе, но вывод сделан…
Назвать ее привлекательной было б наивно: помята образом жизни: тени, отечность… «Она с ним недолго путалась!» – вот что из первых же впечатлений выцепил я, и заложил в актив. Просто как женщина, просто мужчину – знает она своего Семена, убийцу и гражданина. Нормальная, но неглубокая, мелкая связь. Поэтому, у меня есть шанс. А еще шанс в том, что она – непутевая, романтичная и молодая особа. Молодость – бонус для женщины. Сознаваемый ею бонус на то, что она привлекательна, а значит не только её, а и другой мужчина готов сделать шаг навстречу. «Тем, что есть, я уже прекрасна!» – кто из женщин не чтит правды жизни…
«Но, как можно любить негодяя?» – подумал я, представляя ее и того человека, вместе. И надо признать: я чего-то не понимаю. Женщина Лена любит убийцу за то, чего нет в других, например, во мне… Любит, и думать будет не о справедливости, а о том, чтобы наши руки не оказались длинными.
– Лен, – позвал я. Может, она на возлюбленном ставит крест: тюрьма, если не навсегда, то уж очень надолго. Я пытался читать ее мысли.
– Лена…
– Ага… – она подняла на меня серый взгляд.
– Считайте, что все позади! – сказал я. – Все что могли, Вы, скорее всего, рассказали? Им, – обособил я, подразумевая, что рассказала другим, предварившим меня. Уточнил, – ведь так же? – показал за окно, на бумагу, которую она написала. – А я, Лен – другой человек!
Она визуально сравнивала меня и Алешу, дописывая в картину тех, кто допрашивал ночью. Я, понимая ее, с трудом подавил улыбку.
– А я понимаю, Лена, – сказал я, – что не вернешь Ивана… Несчастье, оно не ему – ему все равно! А несчастье – Вам. Вам, лично!
«Что он хочет?» – не поняла меня Лена.
– Вот что хотел бы понять я, Лена… кажется, понял! – я правую руку метнул вперед. Я в воздухе щелкал пальцами. Я искал верную мысль, – Ну, это же, Лена… совсем не так просто было? С ним, с Вашим… Ну, что Вы спать с ним легли, и остались? Вы же любили? Вы судьбу человеку вручили. По-настоящему, думаю, Вы любили, если решились пойти за таким. А как его звали друзья?
– Нет… – путаясь, возразила она, – так и было… Как вы говорите – любовь…
– Любовь! – врубил я ладони в воздух, – Это же чувство святое, Лена!
– Святое…
– Но, столько врагов! – покосился я на Алешу. – Столько врагов у любви, Елена! Милиция вот, например, прокурор, я – получается, мы же враги любви вашей, так?
Можно было мне возразить? А несогласие побуждает думать. Думать мне в унисон – вот к чему я склоняю Лену…
– Но любовь – от бога! Поэтому Лен, лично я не имею права ее отменять! Не по-людски, не знаю, ну не по-божески это…
– Да, – едва слышно сказала она. – Сенекой друзья его звали…
– Сенека? – я удивился, но она этого имени не понимала, и не понимала: а что это даст, если я не решусь отменить любовь? Но что-то ведь может дать? Ей бы понять сейчас: о реальных вещах вообще, эта речь, или нет?
Но я знал, что устала она от ночных допросов, и что не упряма – не следует путать – а прямолинейна и слабовольна…
– Сенека теперь глубоко жалеет, – подумал я вслух, – что потерял, так, по-пьянке, голову…
– Ой, – вздохнула, зябко подернув плечами, Елена, – жалеет…
– И Вас потерял.
Она вздрогнула, и опустила голову. Может быть, только сейчас и подумала, что это так. Это был переломный момент: появление мелкой, но собственной мысли!
– Но, если Вы… – я смотрел на нее испытующе. – Если Вы… В общем, не потеряли еще Вы друг друга. Не потеряли… Все, пока в руках добрых, надежных…
Она видела руки свои, и наши с Алешей, и не разумела, о чьих руках я говорю.
– Я правильно понимаю, – спросил я, – надежные, добрые руки?
– Не-е… – растерянно, птицей беспомощно-раненой, голову в плечи втянув, прошептала она. – Я не знаю…
Взглядом скользила она от окна, к Алеше; ко мне; по листкам, с написанным ею текстом – искала опоры.
– Лен, – позвал я, и перешел с ней на «ты», – в руках добрых, надежных – это в твоих руках!
Я видел «Кровавую Мэри» в ее глазах – смесь разумного недоверия и последней надежды в одном бокале.
– Вы, – пощадил я ее, улыбнулся, и мягко напомнил, – Вы же судьбу человеку вручили? Не просто же с ним переспали? Мы говорили об этом…
– Да-а…
– А его судьба где? Сенеки, имею в виду я? Я, например, женился – судьбу жены в свои руки принял. И за нее отвечаю. Ведь так? И это нормально.
– Да-а…
– Одну глупость он уже сделал, убереги от второй!
Тут я мог от усталости, и от вполне возможной бесплодности разговора, заговорить о банальных, ясных вещах. И тогда все рухнет.
Я посмотрел на ее ладони, обвисшие по сходу бедер, на длинной джинсовой юбке. Шагнул, и взял эти ладони в руки.
– Я думал, они холодные, Лена, – признался я. Подтянул влажные и, на самом деле, холодные, руки близко к своим губам. И, как бы, очнулся…
– А его судьба, Лена, – вспомнил я о Сенеке, – и Ваша – в Ваших руках! Вот в этих.
Дрогнули руки, почувствовал я, обмякли разочарованно…
– Что я могу? – со всхлипом спросила она.
Взгляд ее приземлился к полу. Я его приземлил. Потом мы с Алешей увидели: как из тумана к солнцу, взгляд скользнул вверх В потемках души оживился росток надежды и спонтанно тянулся к солнцу.
– Что? – так же, тихонечко всхлипнув, переспросила Елена.
Я ответил ей просто, глядя в упор:
– Скажите нам, где его найти?
– Не знаю…
А что я хотел услышать? Я закурил. Сдвинул листки объяснения в сторону. Дым, скользнув по лицу, заставил щуриться. Лена молча оценивала, как неуклюже влазил оперативник-хитрец в ее душу. Выциганить хотел, выведать, где Сенека…
Но я снова заговорил не о себе:
– Помочь, Лена, Вам – реально! – я знал, о чем говорить, потому что знал, о чем с ней говорили другие. А я не о том: она женщина, у неё проблемы – я о них, и о ней самой.
– А как? – голосом человека, захотевшего что-то понять и чего-то добиться, спросила она. Любой, осознав, что он – не пустое место, постарается чего-нибудь в этом мире достичь. А перед ней – человек, которого можно использовать. Я ведь в её любовь поверил…
– Я догадался, Лена, что не хотел убивать Ваш Сенека! Вы пришли повечерять, правда – лишь повечерять и пообщаться, так же?
– Да, повечерять и там… пообщаться…
– У мужчин, по каким-то делам, возник спор. А Иван вел себя не совсем хорошо, дерзил. И не сдержался Сенека… Он Вас ревновал?
– Да.
– Вот видите! – я поднял вверх указательный палец, – Ревновал, он ведь любит! А Ваня не посчитался с этим и спровоцировал, так ведь? Он спровоцировал сам! Я же не ошибаюсь?
– Нет, – солгала она святой ложью во имя спасения.
– Значит, ударил он в ходе драки, Елена, а это уже не умышленное убийство. Вы понимаете?
Она мне кивала. Она не представляла, как хорошо я ее понимаю! В ее жизни, всерьез, еще не было выбора. Подобные ей выбирают по принципу: «Это по мне, потому что в кайф!»; а это – «Не в кайф – значит, ну его на фиг!» Не мало таких, что делать, но я понимал их…
– Вот Ваша версия, Лена! Единственно спасительная в Вашем положении. Вы ее не рассматривали?
– Не-ет, меня только все допрашивали, а этой… – не решилась сказать специальное слово Лена, – Не, – отрицательно покачала она головой, – ни с прокурором, ни с вашими, у нас ничего такого не было…
– А доказать бы еще аффект, Елена! Да Сенека Ваш и по амнистии выйдет! На волю!
«Подобное выкрутить -это же кайф!» – взглядом рву кожу на теле Елены, чтобы увидеть там эту мысль…
– А эффект, – осторожно спросила она, – доказать его можно?
– Можно. Конечно, можно. Вы же свидетель: такой же, как и жена убитого. А что скажет она, представляете? И я представляю: для всех он преступник, для Вас – любимый! А это много значит! Вам надо сказать свое слово! Убитый виновен в драке, а Сенека – он жертва водки и дурного характера Вани. Судья это сможет увидеть? Сможет! – рублю я ладонью воздух, – Сможет, если это докажет свидетель, если его убедите Вы – свидетель, любящий человек, настоящая женщина! Вы понимаете, Лена?
Я видел: она понимает, она стала думать, её увлекла своя мысль, но Сенека велел однозначно другое, и ей не просто. В ней, как на северных реках весной, шел процесс: взлом взбухшего, синего льда. Она делала выбор.
– Жизнь в бегах – это жизнь без тебя… – подчеркнул Алеша, – И все равно попадется, но уж тогда он получит все! Тогда не спасти, и не видеть тебе его больше. Ты понимаешь? А так, смотри, человек, – он кивнул на меня, – говорит тебе дело.
Я устал, как от трудного дела, и снова подумал о том, что мой сын редко видит меня; мало в чем я могу помогать ему, из-за нехватки времени. А жизнь ребенка не так уж проста; и в ней есть проблемы, и та же необходимость выбора…
– Лена, Вы поняли? Я должен ехать, – сказал я, – спешу, у меня дела. А выбор за Вами! И только за Вами!
– А суд, он как…– спросила она, – эффект и там, ревность… он это сможет?
– Только он и сможет! Но слово за Вами, и только сейчас.
Она поняла, что действительно я могу прямо сейчас уехать: а где взять второго такого, как я?
– А он уедет, – своевременно вставил «свои пять копеек» Алеша, – он здесь не служит. Он нам всем начальник. Приехал, раздал нам команды. Уехал. Всё!
Заметил: она оценила, что я – начальник.
– Случайно заехал, – признался я, – ну а Вы… – дружелюбно смотрел я в глаза Елены. Я медлил, мне слова подобрать непросто: у нас еще не остыли ладони – я же брал их, ладони девушки Лены в свои ладони…
– А Вы… – тушевался я, – Что-то напомнили мне … – Я, в общем… – пятерней всшебуршил я виски и махнул рукой, – О любви задумался, лично о Вас, почему-то…
– А что я должна?
– Не должны, а можете, Лена!
– Что могу? – низко, чуть слышно, буквально по доскам пола, прошелестел вопрос.
– Обеспечить нам встречу – мне, и Сенеке!
Она головой тряхнула, как от того, что мои слова обожгли ей щеки:
– А если я это… потом? Или это поздно?
– Да, потом – поздно!
– А… – она не хотела не верить мне. Ткнула губы в кулак, потом, глядя в глаза, спросила, – Зачем эта встреча?
– Убийцу, – не отвел я взгляда, – найду без Вас, Лена, не сомневайтесь. Встреча нужна чтобы дать нам шанс: Сенеке, тебе и…
Ледовый панцирь в бурлящей реке размышлений Елены, сорвало:
– Я покажу Вам, где он… А Вы докажите эффект…
Руки упали с колен, она поднялась, выжидающе глядя на нас с Алешей.
***
У нее больше не было слов, она устала, но мы не давали ей помолчать. Они были с Алешей на заднем сиденье, невидимые за тонировкой стекол. Лена показывала дорогу, а мы расспрашивали, в какой обстановке нас может встретить Сенека. В доме – рисовалась нам приблизительная картина – могут быть посторонние люди. Тесть и теща хозяина, жена, и двое детей-подростков. Компания, кроме малых, пьющая. Есть топоры и ножи, есть даже ружье… Сенека велел туда не появляться, а после, когда опера отвяжутся и пошлют ее к черту, она должна пойти к старому, деревянному мостику, и спрятать там его паспорт и деньги. «Есть, – сказал он, – места надежные. Там не достанут. А я осмотрюсь, окопаюсь, тебя позову…» Мне повезло, что Сенека спутался именно с Леной…
Дом – выяснили мы с Алешей, – с вооруженными, и непредсказуемыми людьми, стоит обособленно, на пригорке, с открытыми, легко обозримыми изнутри подходами. Медлю с ответом на вопросительный взгляд Алеши. Риск очевиден, но не могу просить помощи. Я в данный момент самовольщик, не прибывший вовремя на работу, занятый черт-ти чем, и оправдаться способный только случайной, никем не проверенной информацией. Завершится самовольный экспромт результатом – могу открыто смотреть в глаза начальника, он даже на опоздание не намекнет. А так: ну какие просьбы, какая помощь…
Я вспомнил, как совершенно недавно проиграл кубок на первенство УВД по самбо. Петров из «Беркута» не только зажал меня болевым, но и просто сел сверху, уложив на лопатки – как в вольной борьбе. Обидел…
«Беркут» – вон, по пути на Немышлю, у меня появился шанс передать привет победителю. Оставив Алешу и Лену в машине, я обратился к дежурному и пояснил проблемы.
– Двух бойцов достаточно? – не отказал нам «Беркут». Два бойца получали оружие, бронежилеты и полусферы. Алеша выдал сигарету Лене. Велел курить скрытно, за тонировкой стекол, а сам подошел ко мне:
– Версия! Боже, что ты наплел! Какая версия, какая амнистия! Какой аффект?! Второй раз по одной статье. А первый– с расчленением трупа! Ты что? Он – мясник! Амнистия, блин, по любви! Слышал бы это господь!
– И без его вмешательства, – кивнул я в сторону неба, – эта версия рухнет. Рухнет, Алеша, да только потом. А кто-нибудь: бог, прокурор, министр, ты или я – мы отменим убийство? Видишь ли, не отменим: ни прямо сейчас, ни после, ни вообще… Но, мы не после, не вообще, а сейчас, задержим убийцу! А ее, между прочим, я заставил исполнить гражданский долг…
– Ценой обмана?
– Было, – признал я, – ощущение что из души ее что-то выкрадывал…
– Ну… – теряясь в клубке перемешанной мысли, хмыкнул Алеша.
– Но было ли там чего красть, Алеша?
Он сверкнул на меня глазами и бросил окурок в траву под верандой «Беркута». Я посмотрел на бликующие, широкие стекла своей «Восьмерки». Оттуда, нами невидимая, наблюдала за нами Лена. Она не могла слышать нас.
– Может, ты Сталина вспомнил? – полюбопытствовал я.
– Да вот, как раз вспомнил…
– «Железной рукой загоним человечество к счастью»?
– Именно!
– Брось, – отмахнулся я, – мы загоняем в другом направлении, но не считаю себя «наполнителем тюрем», потому что не я для них направление выбрал. И не ты – они сами! А что до цены… у справедливости лица разные. Я различать их не успеваю – всмотреться некогда, вот как сейчас… но преступников, Леша, мне и тебе ловить! На нас – надеются, нам – надежды оправдывать. Мы это делаем, и пусть так и будет!
Он поднял мне навстречу усталый, вопросительный взгляд: стоило ли возражать? Однако, он сказал правду, которая мне не нравилась.
– И сам не пойму, – согласился я, – перед кем грешу: перед собственной совестью, перед чужой, перед богом? Но понял: не будет иначе – профессия, Леша, такая… И будем служить ей, а с собой мы после, на пенсии может быть, разберемся. Если, конечно, десница господня нас прежде, за наши грехи не ударит! Не будет иначе, Алеша, -поймал за рукав и потянул я его на себя, – потому что убийца должен быть здесь! – развернул и поднес к его носу его же развернутую ладонь.
У Леши на переносице, как две рыбки, сошлись глаза.
– Ну, тебя, – не сердясь, отстранился он и отвернулся.
– Алеш, – он слышал, но я повторил: я хотел, чтобы он смотрел мне в глаза, – Алеша?
«Какие мы замордованные!» – увидел я перед собой взгляд смертельно уставшего человека, понимая, что сам точно такой же:
– Скажи, а те, кто осудит меня, будут довольны тем, что мы не раскрыли убийство, не задержали убийцу?! Не наказано зло – они будут довольны?
– Им дела нет до того, что у нас в душе… – подумав, ответил Алеша.
***
Я хотел распахнуть калитку, но она только дрогнула от моего удара. Бойцы нас опередили. В один миг полетела на землю ставня с глухого окна и рухнула дверь на веранде.
Мы вошли следом. Один из бойцов прижимал к полу тело мужчины, с загнутыми выше плеч руками. Второй уточнял у бледных, испуганных домочадцев:
– Это он?
«Беркут, – подумал я, – не курица, даже не коршун!» И закончил мысль: «Что ж, день не напрасно прожит».
Я не видел потом ни Сенеки, ни Лены. В жизни хватало событий: одни шли на смену другим. Но самые первые впечатления того дня: о том, что мне повезло, и трубку поднял мой сын, остались. С его непосредственных, первых же слов, спонтанно складывались смысл и направление дня грядущего. И я не мог бы, не вправе был потерять его, или прожить напрасно. Сказать тогда не сумел об этом, поэтому и вспоминаю…
А еще вспоминаю из-за того, что ребенку, который теперь стал взрослым, до сих пор, не могу сказать – был ли прав? Ведь я говорил о любви и обманывал женщину.