Едва он оказался в «сердце», как ему в лицо ударил невыносимый жар. Если в «голове» было спокойно и размеренно, здесь творился полный кавардак. Всё сверкало, пылало и искрило, словно норовя сжечь любого, кто посмеет прикоснуться. Множество лучиков самых разных оттенков, от серебристо-золотого до тёмно-оранжевого и красного – чувства полыхали небольшими шарообразными кострами, испуская эти лучи во все стороны.
Мирей заворожено обвёл глазами пространство. Удивительно, как столь нежное божественное создание, источающее бескрайнюю заботу ко всему живому, могло быть столь пугающе-пылким. Поразительная многогранность.
Стоило ему сделать шаг, как всё это великолепие рвануло к нему, едва не сбив с ног – он замер, с восторгом рассматривая окружившие его костры, что зашлись в лихом хороводе, приветствуя, ликуя. Жар от них словно перекинулся на него и перемкнул мозги – он раскинул руки и закружился в центре круга, хохоча как полоумный. А потом замер, впитывая в себя пронизывающие пространство лучи. И это чудесное создание питало к нему – сыну Хаоса! – чувства. Острое понимание столь простой истины накрыло с новой силой – колени ослабли, а по телу пронеслась дрожь. Как это может быть? Что она такого видела в нём, чтобы вдруг и вот так? Он ведь не такой непорочный, как она… Происхождение обязывает. Законы выживания в Подземной Обители не позволяют быть мягким. Понимает ли она это? Изменится ли что-нибудь, если поймёт?
Мирей опустил руки, окидывая взглядом пышущие жаром костры. Сколько жизни! Он и сам чувствовал себя рядом с ней так – полным жизни и ярких лучей. Она вошла в его уже порядком опостылевшее существование и принесла с собой глубокий внутренний покой, словно все лишние детали, что до этого болтались без дела, встали на место. И он наконец-то стал целым. И не было такой силы, что могла бы изменить это.
Он мягко пошёл вперёд – костры разных цветов и размеров устремились за ним, но потом отстали, зависнув в одном месте и словно бы печально глядя ему вслед. Им на смену пришли иные – несколько тоскливо-серых, и ещё парочка – тёмных и густых. Её злость, отчаяние и несогласие с несправедливостью.
Оказывается, и в Нинель есть мрак. Эта мысль успокоила, уняла снедающее его волнение. Она поймёт. Она примет его таким, какой он есть. Уже приняла. Глупо с его стороны думать, что она чего-то не понимает – ведь Нинель умна.
Он пошёл ещё дальше, глубже. Картина поменялась. Здесь царил почти мертвенный покой. Костры горели слабо, лишь несколько самых ярких выделялись на общем фоне – эмоции, испытываемые к миру людей, тогда ещё незнакомому. А остальное – замершее, точно впавшее в долгий сон.
Они-то ему и нужны.
Мирей прикоснулся к первому, прозрачно-белому костерку. В нём таились тёплые чувства к Матери. Он отнял руку – из искрящегося шара света следом потянулся луч. Подошёл к другому. Преданность. Он сплёл их воедино, соединяя лучи узлом.
Костёр за костром, лучик за лучиком он плёл плотную сеть так же, как делал это с мыслями. И всё шло гладко, пока он не дотянулся до очередного шарика уныло-голубого цвета. И такая сильная тоска скрутила его, что едва слёзы не прыснули из глаз. Тоска, которую он быстро признал, ведь сам не раз её испытывал – по чему-то несбыточному, словно бы и не существующему. Недостижимому. Чему-то, чего не было в этой реальности.
Он понял. Понял, почему Нинель так яростно переубеждала его, не хотела останавливаться, разлучаться, прекращать их общее дело. Потому что всё, что было раньше, было пустым и беспросветным. Как же, наверное, невыносимо было ей влачить столь бренное существование. Она… медленно увядала в Небесных Чертогах. В мире, где словно и нет жизни – в полном понимании этого слова.
В человеческом понимании.
Она не знала, как должно быть, но сердце не обманешь. Сердце чувствовало. И оно понимало, что что-то не так. Что-то неправильно. Словно бы тоже… человеческое.
Их общая тоска. Их общее, одно на двоих желание. Заветное, запретное, затаённое. Запрятанное в самые глубины душ.
Желание, что спустя долгие десятилетия исполнилось.
Он не хотел, чтобы кто-то это видел. Достаточно и того, что он теперь знает. Мирей взял в руки костерок, и отнёс его туда, где гоняли в сумасшедшем танце яркие шары – которым, вообще-то, должно было впасть в сон, и так оно и было – ровно до того момента, пока он здесь не появился.
В странном, смешанном состоянии заканчивал свою работу Мирей, в глубокой задумчивости и даже печали. Создав барьер, он шагнул назад, обратно туда, где его приветствовали полыхающие жаркими чувствами огни. Он уже протянул руку, желая прикоснуться… но не посмел. Вот так, без разрешения. Пора уходить.
Мирей закрыл глаза, перемещаясь, и в следующее мгновение открыл вновь. Перед ним стояла Нинель. Её широко распахнутые глаза слезились – она не моргала всё это время, и даже для богов это может быть неприятно.
На горы уже опустилась ночь. Мирей снял оковы, впитывая цепи подчинения – ласково пропустив их через ладони, ведь они прикасались к Нинель. Она вздохнула полной грудью и часто-часто заморгала, а он… стоял и смотрел, смотрел, смотрел в её великолепные глаза, взгляд которых сразу же устремился к нему.
– Странные… ощущения, – подытожила она – голосом чуть осипшим после долгого молчания.
Мирей улыбнулся. Всё его тело охватило теплом, словно он не сдержался и всё-таки дотронулся до искрящегося яркого костра. Хотя нет… этот костёр грел изнутри. Костры. Множество ярких светящихся шаров в его груди.
– Ну… – сказала Нинель чуть неловко. – Теперь ты знаешь обо мне больше, чем кто-либо.
– Я и так знал о тебе больше, чем кто-либо.
– Твоя правда.
Улыбка расслабилась, в глазах заискрился свет. Сердце Мирея выдало кульбит и рухнуло вниз, а после взметнулось обратно и застучало с такой силой, что дрожь пошла по телу. Он протянул к ней руки, бережно дотрагиваясь до тонких пальцев.
Едва они соприкоснулись – во взгляде тут же что-то поменялось, словно его затянуло поволокой дурмана. Его чувства так ярко отзывались в ней, и оттого разгорались ещё пуще – и как замкнутый круг эйфории, оборот за оборотом, до полной потери сознания и связи с материальным миром.
Как во сне он поднял её узкую ладонь и положил себе на грудь. Накрыл своей, вжимая немыслимо крепко. Стучит. Слышишь? Возьми его. Оно твоё.
Взгляд ослеплённых чувствами глаз медленно переполз на держащую его сердце ладонь. Пальцы мелко подрагивали, как и белёсые ресницы на полуопущенных веках. Завораживающая картина.
Нинель пришла в движение. Мягко перехватила его руку, потянула наверх. И положила себе на грудь, туда, где под рёбрами заходилась в истошном биении жизнь. Отдала ему… своё сердце.
Толчки пульса слились в единый ритм. Раз, два, три. И вдруг по их рукам, от сердца к сердцу, протянулась тонкая золотистая лента, связывая их воедино. Разгоревшись на миг ослепительно ярко, она истаяла, но не исчезла. Эта нить, соединившая сердца и души, стала незримой, но прочной связью. Они оба это почувствовали.
Тонкими-тонкими лучиками в Мирея полились её чувства. Они оплетали его и проникали внутрь, в самую глубину. Он «услышал» её душу и это… высшая форма блаженства.
Глава 10. Сото Лала
– Похоже, в городе фестиваль, – как бы между прочим обронил Мирей, скосив на неё глаза. А взгляд такой – лукавый-лукавый, и веет прямо в душу почти детским озорством.
Вообще-то, они явились в Долину отдыхать. Последняя неделя выдалась особенно трудной, и времени на восстановление толком не было. Но звуки, лившиеся из города, привлекли внимание.
– Да, – сказала Нинель и тяжко вздохнула, приподняв плечи. – Как жаль, что мы не сможем на него попасть.
И стрельнула глазками в ответ – обязательно округлившимися, как у несчастного котёнка.
Мирей рассмеялся, запрокинув голову. Нинель засмотрелась. Три месяца уже смотрела, и всё не могла наглядеться.
– А если так? – промолвил он и протянул руку, касаясь её скромного белого платья, которое сразу начало меняться, окрашиваясь в яркий синий с позолотой вышивки. Юбка укоротилась – теперь она едва прикрывала колени, стала пышной, а руки охватили рукава-фонарики, что спускались до локтя, оголяя плечи. Теперь она ничем не отличалась от обычной нарядной женщины, собравшейся на праздник. Разве что причёска была простовата – женщины в Сото Лала не очень-то жаловали косы.
Её тряпичные сандалии, что протёрлись уже спустя две недели до дыр во всех местах, Мирей давно заменил на удобные кожаные туфли – и их, в отличие от платья, он не из чего не преобразовывал, а сшил сам. И да, она оказалась права – вышивку на своих нарядах он делал совершенно самостоятельно. Рукодельник.
Закончив с её одеждой, он коснулся своего плаща, что обратился коротким коричневым сюртуком поскромнее. Над собой Мирею пришлось постараться сильнее – видоизменить и сапоги, и меч, что стал крошечным острым ножиком, припрятанным в недрах сюртука.
– А так – другой разговор. Не хочется опять от Инквизиции бегать. Это хоть и было довольно весело, но всё же утомительно.
Они ступили в город. За её плечами висела лютня, перехватывая кожаным ремнём в цвет туфель грудь. Мирей оказался старше неё на добрую сотню лет, и за свою долгую жизнь овладел не одним ремеслом. Когда Нинель впервые услышала то, как запели струны скромного инструмента в его руках, не смогла сдержать своего восторга. Волшебные звуки пленили её до такой степени, что на несколько прекрасных минут она впала в забытьё. А когда очнулась – Мирей перестал играть и нежно трепал по щеке в попытке привести в чувство – оказалось, что она настолько утратила контроль над своими силами, что засеяла всё вокруг кристальными цветами. Энергия жизни излилась из неё мощным потоком – лес вокруг зазеленился пуще прежнего, цветы распустили едва назревшие бутоны. Лес дышал, и в каждом его вдохе слышалось бесконечное счастье населявших его жителей. Раненные животные исцелились, больные деревья наполнились живительной влагой, раны на их коре затянулись. А тонкий ручей, текущий неподалёку, теперь серебрился на солнце – и каждый, припавший к нему в жажде, поправлялся. Она почувствовала всё это, едва коснулась земли. «Ты – истинная дочь Неба, – сказал ей Мирей тогда. – Богиня, дарующая жизнь и благоденствие. Будь я человеком, то поклонялся бы именно тебе». Он не был человеком, но тоже избрал для себя веру. Так же, как и она. И верой этой стала любовь.
Му-зы-ка. Одно из явлений искусства, которым были так увлечены люди, и которое так сильно понравилось Мирею, что он научился играть сам. И обучил её. Теперь музыка стала неотделимой частью её сущности. Она вошла в её душу, слившись с образом Мирея воедино.
Когда Нинель играла на лютне, то испытывала небывалое чувство наполненности. Свободы. Счастья. Всё то, что подарил ей Мирей, нашло в музыке свой отклик. У неё не получалось проигрывать заученные мотивы, раз за разом она меняла их, рождая новые мелодии. Мирей любил слушать, как она играет. А Нинель любила играть для него – единственного и неповторимого слушателя, впитывая сливающиеся в бурный поток эмоции, все, до малейшего отголоска.
Она играла его душу, и он чувствовал это, хоть и дивился каждый раз, что она слышит его таким. «Глупый, глупый Мирей, – говорила она, ласково проводя ладонью по щеке. – Ты гораздо прекраснее, чем думаешь». И он верил ей.
Город пестрел, сверкал и тонул в людском гомоне. Они шли по узким улочкам в направлении центральной площади, рассматривая витрины. Какой же необычной, разнообразной была человеческая жизнь! Лишённые каких-либо божественных способностей, люди научились делать руками просто потрясающие вещи. То и дело она останавливалась у какого-нибудь особо интересного лотка, засматриваясь на диковинные изделия мастеров и мастериц, выставленные на продажу.
Но вот до неё донеслись звуки – волшебные звуки музыки, издаваемые незнакомыми инструментами. Она схватила Мирея за руку и потянула за собой – туда, откуда лилась магия. Как вдруг… к музыке присоединился чистый, высокий голос – он выводил мелодию, инструменты дополняли её, вкупе создавая совершенно чарующую композицию. Нинель прислушалась – она смогла разобрать часть слов, что складывались в красивую, но печальную историю любви.
– Что это? – прошептала Нинель, остановившись и прижав ладонь Мирея к груди.
– Это называется баллада, разновидность песни. Песня – это стихи, положенные на музыку и пропетые человеком.
– Невероятно. Но почему же так печально?
– Так уж принято. Баллады в основном всегда грустные. Людям почему-то нравится. А тебе?
– Я бы лучше послушала что-нибудь более весёлое. Такие песни бывают?
– Всякие бывают. Пойдём дальше?
– Да.
Они дошли до конца улицы и вышли на широкую площадь, увенчанную фонтаном со статуей Матушки посередине. Перед фонтаном стояла специально построенная для фестиваля сцена. На подмостках расположился небольшой оркестр – Нинель привстала на носочки, чтобы за толпой народа рассмотреть получше инструменты – а посередине стояла красивая женщина, исполняющая песню. Медленная музыка текла над площадью, обволакивая её магической дымкой. По краям стояли разномастные лотки со съестным и сувенирами, а люди разбились на пары и мудрёно двигались, держа друг друга за руки, либо же слившись в объятии. Это Нинель знала. Танцы.
Со стороны Мирея полоснуло чем-то ярким, захватившим его мысли. Он обернулся к ней и, склонившись в поклоне, подал руку, приглашая присоединиться к празднеству. Он жаждал этого так сильно, что это его устремление само толкнуло ближе, заставляя подать руку и увести себя в людскую гущу.
Остановившись, Мирей развернул её к себе лицом. Одну руку положил себе плечо, вторую сжал и чуть отвёл в сторону, приобняв за талию. И задал медленный ритм, мягко покачиваясь из стороны в сторону. Прекрасная музыка, тёплые руки Мирея и его опьянённые глаза напротив, общая атмосфера счастья и радости переполняли Нинель, рискуя вот-вот вырваться из груди.
– Ты серебришься, – шепнул он ей на ухо, склонившись.
– Ох.
Похоже, от захвативших её чувств Нинель опять начала терять контроль.
– Как тут не серебриться, когда ты рядом? – спросила она, стараясь погасить сияние, пока никто не заметил.
– Я люблю тебя, Нинель.
Им не обязательно было озвучивать это, ведь они слышали души друг друга. Но Мирей раз за разом повторял ей эти слова – ему важно было сказать это вслух. Важно окутать её своей любовью и заботой, чтобы знала, чувствовала, слышала. Чтобы везде, изнутри и снаружи, грело её это светлое чувство, оберегало от горестей и несчастий.
– А я люблю тебя.
И каждый раз Нинель с чувством отвечала ему, потому что это тоже было важно. Укрыть своей аурой, отгородить от всего, что тревожит душу. Быть солнцем, быть светом. Быть тем, что рождало в груди неуёмную жажду жить.
Темп музыки вдруг изменился. Весёлые задорные ритмы охватили площадь и танцующих людей. Явно выбившись из толпы, они притормозили, изучая движения остальных. Одновременно обернулись друг к другу. Одновременно расползлось по груди желание поддаться всеобщему веселью. Задорные, почти что хулиганские улыбки зеркально отразили друг друга. Притопнув раз-другой на пробу, они поймали ритм и понеслись в лихом танце, кружась и наступая друг другу на ноги, хохоча, сбиваясь, толкая случайно другие пары и рассыпаясь в извинениях.
Так промчался день. Они танцевали, веселились, участвовали в конкурсах. Присоединились к парадному шествию, что прошло по улицам города. Начав с площади, по спирали обошли несколько кварталов и вернулись обратно. Вечером, ближе к закату, люди разбились на небольшие группы в ожидании шоу – должны были выступать бродячие артисты и циркачи.
Лотки со съестным привлекали к себе всё больше народу – за день люди проголодались и желали полакомиться перед наступлением вечера. Они с Миреем стояли в сторонке – человеческих денег у них не было, а создавать при помощи силы Нинель оба посчитали бесчестным. Да и не требовалась им еда – так, баловство.
Мирей обхватил её рукой и прижал покрепче к себе, прильнув лицом к волосам. Люди, с которыми они разделили сегодня праздник, окрестили их молодожёнами, и они были недалеки от истины. В тот незапамятный день вселенная и правда их повенчала, слив в одно целое две разные сути.
– Думаю, нам пора, – шепнул Мирей ей на ухо.
– Да, – согласилась Нинель.
Днём они могли позволить себе немножко лиходейства, ночью же исправно исполняли свои обязательства. Развернувшись, побрели к выходу из города – в чудесный дышащий лес, что налился магической силой благодаря Нинель. А оттуда – в первую точку, что была в четырёх милях от Сото Лала – достаточно далеко, чтобы не успели добраться твари, и чтобы не повстречать сестёр. Они часто отдыхали здесь, набираясь сил. Здесь, и в небольшом кристальном домике в горах Исира, что создала Нинель.
Предположение Мирея оказалось верным – туманные пятна во всех трёх точках появились на местах природной трагедии. Но только в третьей она оказалась делом рук человеческих – в остальных же были повинны природные катаклизмы. Во второй молния ударила в дерево, лес загорелся. Пять дней полыхал и сгорел дотла, а через сутки-двое пришёл туман. В первой – сошёл могучий оползень и погрёб под собой густую чащу со всеми её жителями. Обе точки было удалены от населённых пунктов мили на три, а потому и жертв здесь было меньше.
Лишь некоторые из тварей успевали добираться до людей, и это были по-настоящему устрашающие гиганты. Особенно в первой точке (которая появилась как раз-таки последней) иные доходили до шести аршинов в холке и имели крылья. От таких стенами не спасёшься.
Чтобы приручить подобную тварь требовались немалые усилия. Их разум был более сложным и развитым, а значит, и влияние тумана Бездны более сильным и запутанным. И они уже вкусили крови, отчего их жажда лишь разрослась. На одного такого зверя сил уходило, как на пятерых в третьей точке. И Мирей, и Нинель после ночных свиданий с тварями выматывались до донышка.
Несколько раз Нинель пыталась установить контакт с той силой, что пролегала по ту сторону тумана. И все эти разы закончились для неё плачевно – туман атаковал, едва дело заходило дальше обычного прикосновения. Ярился, призывал тварей – те толпились на самом краю, рыча и скалясь. Не впускал внутрь, не давал лезть в «душу» – как ни стремилась Нинель донести, что они хотят помочь, всё без толку. В последний раз туман напал на неё, пытаясь проникнуть внутрь – подчинить, овладеть разумом. После этого случая Мирей строго настрого запретил ей предпринимать попытки и даже приближаться к пятнам. Нинель согласилась, хоть и скрепя сердце – каждый раз, когда она касалась тёмных завихрений, невыносимый груз давил на душу. Она еле-еле выдерживала давление страшных, густых эмоций Бездны и ту боль, что таила она в своих недрах. Нинель хотела помочь. Но не знала как. Её сил не хватало, их совместных сил не хватало. Они были слишком маленькими и незначительными по сравнению с ней – с той частью ужасающей мощи, что прорвалась в мир людей. Что же таилось в глубинах самой Бездны… представить страшно.
От Хаоса и Великой Матери они смогли вызнать, что сила эта была запечатана ими ещё до великого раздора между богами. И хоть оба они делали вид, что энергия Бездны существовала на земле ещё до них, Нинель с Миреем сильно в этом сомневались. Ибо Великая Мать за последние пятьсот лет не создала ни единого живого существа, не считая дочерей. И либо ей для этого была нужна помощь Хаоса, либо… не только Хаоса. А кого-то ещё. Третьего первородного бога. Который, по всей видимости, был как-то связан с природой.
Они скакали между точками, как неуловимые сайгаки. С появлением связи это стало доступно – крепко обхватывая Нинель, Мирей перемещался, куда вздумается. Расстояние перестало быть проблемой. Проблемой было огромное количество тварей, а ещё то, что власть тумана была над ними слишком сильна. Перед тем, как уйти из третьей точки, они удостоверились, что приручили всех тварей до единой. Объявившись там через месяц обнаружили, что добрая треть снова начала нападения. Бесконечный замкнутый круг.
Но они не отчаивались. Они искали выход, они предпринимали попытки. Порою днём Нинель тайком пробиралась к раненым и исцеляла – в открытую действовать было опасно, могли поползти слухи. Способность Мирея к перемещению была как нельзя кстати. Если же поселения были небольшими, то вполне достаточно было спрятаться неподалёку и начать играть на лютне, воззвав перед этим к силе исцеления, что врачевала всякого, до кого долетали звуки.
Мирею нужно было выполнять задания, данные ему Хаосом – с него требовали довольно строгие отчёты, и чтобы не вызывать подозрений приходилось следовать приказам. Он обучал мужчин магии подчинения, в то время, как Нинель бродила неподалёку – несмотря на то, что даже на расстоянии Мирей мог её слышать и точно определить, где она находится, не отпускал от себя слишком далеко. От этой его заботы в душе Нинель звенели прекрасные колокольчики, рождая всё новые и новые мелодии.
Закат опустился на небо, прильнув к нему огненно-красным. Густой лес скрыл их от чужих глаз, и Нинель наконец смогла отпустить себя – мягкое сияние полилось из сердца наружу, объяло их обоих теплом. Мирей обернулся, скользнув взглядом по оголённым мерцающим в сумерках плечам.
– Ты прекрасна.
И столько чистого, искреннего восхищения струилось из него – сила любви Мирея была столь мощной, что не люби она его в ответ столь же яро, потерялась бы в ней, заблудилась и запуталась. Но ей было, чем ответить – и она отвечала. Всю себя ему отдавала.
Иной раз чувства так сильно переполняли их, что они не знали, куда деваться. Как выпустить их из себя, что предпринять, чтобы снова появилась возможность дышать. Если такие моменты одолевали днём, они подолгу стояли, обнявшись, в попытке насытить жаждущую душу. Если же это случалось ночью – шли сражаться с тварями, объединяя силы, подстраиваясь под ритм друг друга, почти что сливаясь в одно четырёхрукое существо – и это приносило такое несравнимое удовольствие, что начинали дрожать конечности.
Подхватив на руки – легко, так, словно бы она и не весила ничего – Мирей закружил её, крепко прижимая к груди. Обхватив руками шею, Нинель прильнула, закрывая глаза.
– Вот бывают такие дни… – сказала она. – Не хочется, чтобы они заканчивались.
– Да. Сегодняшний явно из таких.
– Когда-нибудь… когда-нибудь мы разберёмся со всем этим и сбежим ото всех. И тогда каждый день будет таким.
– Только этим и живу.
Пройдя чуть дальше вглубь, Мирей переместился в тихое место неподалёку от первой точки – пора было приступать к работе. Нинель потянулась было за лютней, но потом передумала. Сегодня хотелось быть активной. Носиться по долине вслед за Миреем, короткими перебежками от укрытия к укрытию. Чувствовать его силу, чувствовать его всего – слиться с ним воедино, утонуть в этом прекрасном чувстве. И таким отчаянным было это желание, кружило голову, запутывало мысли. Глаза Мирея лихорадочно блестели, а из его души навстречу ей нёсся смерч эмоций, готовый вот-вот свалить с ног.
Возможно, всё дело было в слепящем очаровании дня. А может, в печальной песне, открывшей празднество и погрузившей разум Нинель в глубокие думы. За счастливыми переживаниями эти думы отодвинулись на самый краешек сознания и зудели теперь оттуда, обращая на себя всё более пристальное внимание. За то недолгое время, что была знакома Нинель с любовью, не познала она печали и не понимала, как такое может быть. Как может любовь приносить боль, быть и счастьем, и проклятьем? И радостью, и грустью? Не только спасать, но и уничтожать?
Спустив с рук на землю, Мирей обхватил ладонями её лицо. Новое, чуть липкое чувство ползло в её сторону – такое, что мигом захватило все её мысли. Поняла она его желание, обхватила плечи, подалась ближе. Возможно… этот чисто человеческий способ проявления привязанности сможет что-то сделать с этим ураганом в груди, угомонить его, усладить и успокоить.
Лицо Мирея приблизилось вплотную. Он закрыл глаза, она следом. И вот Нинель уже ощутила его дыхание на своих губах, как вдруг из-за поворота, рыча, выскочила на них огромная тварь, своей когтистой лапой полоснув по ним обоим и ранив. Злость, разочарование и гнев охватили Мирея, он рванул вперёд, отвесив зверю звонкую оплеуху – тот от неожиданности заскулил, отступая. Нинель его мысленно укорила, отчего Мирей скорчил недовольную рожу. Вздохнул, выпустил цепи подчинения, сковал тварь. Глянул на неё тоскливо – Нинель улыбнулась и направилась к зверю. Проходя мимо, мазнула ласково сияющей силой исцеления ладонью по щеке.
– Не расстраивайся. Ещё будет время.
А сейчас пора работать.
Глава 11. Крах
Занималась заря. Они стояли, спина к спине, совсем как в первый раз – тяжело дыша, покачиваясь, уставшие до изнеможения. Но даже эта усталость, сковывающая руки и ноги слабостью, не могла переключить его мысли, что вились вокруг Нинель всю ночь напролёт.
Сегодня их силы сверкали особенно ярко. Сливаясь в один могучий жгут, они хлестали тварей, что лезли и лезли одна за другой, и все как на подбор – здоровенные, сложные – такие, с которыми можно дать себе волю и разгуляться как следует. Они и разгулялись – до полного умопомрачения.
Но даже это не принесло удовлетворения.
Тепло, обратившееся опаляющим огнём, выжигало внутренности, испепеляло разум. Он был готов схватить Нинель, утащить её на гору и зацеловать там до помутнения. Вот только Нинель сейчас мало походила на того, кто был в состоянии выдержать хотя бы один его поцелуй – она еле держалась на ногах и нуждалась в отдыхе, спокойствии и заботе, а не в его чудесных порывах.
Обернувшись, он нежно прижал её к себе – в его руках она позволила себе расслабиться. Глаза начали закрываться. Сон был для неё хорошим способом восстановить силы и сильно полюбился.
– Куда пойдём? – спросил он, отводя упавшую на лицо прядь.
Коснулся платья, что так и не успел преобразовать ночью, обращая его обратно в её привычное скромное одеяние. Нинель не любила вычурности – выделяться, привлекать к себе лишнее внимание. Ей вполне хватало внимания его. С головой.
Хотя он не мог не отметить, что в ярком синем платье сияющая сражающаяся Нинель была просто великолепна. Что, в общем-то, совершенно не способствовало его душевному спокойствию.
– Домой, – тихо и сонно выдохнула она, пристраивая голову ему на плечо.
Значит, в горы.
Секунда – и они уже неподалёку от их скромного кристального домишки. Идти до него полверсты, а ведь хотел оказаться на пороге – совсем вымотался, слишком уж много сил забирают эти здоровенные твари.
Подняв на руки, понёс к дому – она задремала на его плече, пока шли. Зашёл в дом, уложил на такую же полупрозрачную кровать, покрытую матрасом для удобства. Отстегнул аккуратно лютню, отложив её подальше, поправил локоны, укрыл.
– Не уходи, – ухватила она его за руку, еле разлепляя глаза. – Полежи со мной.
– Я и не собирался никуда уходить, – прошептал он, укладываясь рядом, скользя пальцами по светлым волосам, лёгким, невесомым, как пух.
Умиротворённая улыбка окрасила её лицо. Подхватив одну его руку, обняла её своими, засунула смешно под щёку и уже через несколько секунд засопела. Великолепная, бесконечно любимая вся – от кончиков ушей до кончиков пальцев. От светлой души до тёмных пятен злости. От глупой преданности своей Великой Матери и сёстрам, о которой старательно умалчивала, до чумного, болезненного милосердия ко всему сущему.
Единственная. Родная. Нежная, ласковая, могучая. Его.
Он и не подозревал, что способен любить столь сильно – до забытья, до дрожи в коленях. До того, чтобы весь мир к её ногам, и он – он сам к её ногам. Чтобы и звезду с неба, и самому на небо – от счастья переполняющего, захватывающего, пленяющего. Чтоб в её руках, в её власти – навсегда, только с ней, только она. Нинель.
Имя сорвалось с губ, точно дивный цветок. Такой же великолепно-кристальный, что произрос на его плаще и в его сердце. Цветок, что перевернул его мир и его душу, вывернул изнанкой наружу, а он и ходит довольный – ему нравится так, наизнанку.
Это не то, о чём он мечтал. Это больше, гораздо больше. Сильнее. Могущественней. И это… успокоило его сердце. Он больше не хотел быть человеком. Потому что короткой человеческой жизни рядом с Нинель будет мало – ему нужна по меньшей мере вечность.
В сладких думах два часа пролетели, как один миг. Нинель вдруг встрепенулась, тревожно открывая глаза – задрожало что-то внутри, и Мирей услышал её волнение – Мать вызывала в Небесные Чертоги.
– Как же не вовремя, – буркнула сердито, не проснувшись ещё до конца.
Села. Протёрла глаза. Обернулась к нему.
– Я ведь могу находиться по меньшей мере в трёх часах пути?
– А то и больше, – понимающе улыбнулся он. – Восстановилась?
– Да. А ты?
– Тоже. Ты во сне меня исцелила.
Поддавшись чудному порыву, он впитал вырвавшийся из неё свет и пока тот не успел полностью раствориться, исполнив свою главную задачу, поймал трепещущий огонёк и заточил в глубинах своей души, своего сознания – сплёл для него уютную сеть из любовных мыслей, окутал кострами пылающих чувств. Эта маленькая шаловливая тайна, что, безусловно, совсем ненадолго укрылась от её взора, согревала его сердце особым теплом, какое дарует лишь полная и безоговорочная верность возлюбленному существу.
– Похоже, заботиться о тебе уже вот тут записано и само собой получается, – ткнула она пальцем в висок. А потом вздохнула – тяжело так, почти обречённо. – Твари огромные сегодня выползли, ещё больше, чем раньше. Надо проверить, нет ли раненых в Морем.
Не хотелось ей туда идти, не перед разлукой. Но ответственность, наложенная силой, данной ей от рождения, была сильнее желаний. Как и сострадание.
– Как скажешь.
Он поднялся, подал ей руку. Она приняла её, и они переместились в тихий тёмный проулок в Морем, их личную точку выхода. Это был небольшой город, самый близкий к первому пятну. И именно ему перепадало больше остальных. Твари до них добирались редко, но метко – уж если прилетало чудище, то таких размеров, что способно было затоптать половину городишки. Часть семей уже сбежала отсюда, бросив всё – дома, скотину, быт и свою устроенную жизнь. Те же, что остались, денно и нощно молились Великой Матери, а надо бы – Нинель. Ей единственной было до бедных людей дело, лишь она одна спасителем являлась, чтобы помочь. Мирей построил вокруг города стену – делал это по ночам, незаметно для людей, чуть что – так они сразу сбегали. Но не спасала стена, хоть до неба построй. Те, кто сюда заявлялся, либо умели летать, либо ползали так, что любая поверхность нипочём. А те, что помельче, просто не успевали добежать и вернуться обратно до рассвета.