Я пройдусь по гистологическим и казуистическим работам моих студенческих и преподавательских дней. Более поздние публикации в виде книг перечислены в хронологическом порядке.
1884. Über Coca.
1891. Klinische Studie über die halbseitige Zerebrallähmung der Kinder (mit Dr. 0. Rie).
1891. Zur Auffassung der Aphasien.
1893. Zur Kenntnis der zerebralen Diplegien des Kindesalter.
1895. Studien über Hysterie (mit Jos. Breuer).
1897. Die infantile Zcrebrallähmung (Nothnagels Handbuch).
1900. Die Traumdeutung (7, Aufl. 1922).
1901. Der Traum (Löwenfelds Grenzfragen, 3. Aufl. 1922).
1901. Zur Psychopathologie des Alltagslebens (1904 zuerst als Buch erschienen, 10. Aufl. 1924).
1905. Drei Abhandlungen zur Sexualtheorie (5. Aufl. 1922).
1905. Der Witz und seine Beziehung zum Unbewußten (4. Aufl. 1925).
1907. Der Wahn und die Träume in W. Jensens Gradiva (3. Aufl. 1924).
1910. Über Psychoanalyse (Vorlesungen in Worcester Mass. (7. Aufl. 1924).
1910. Eine Kindheitserinnerung des Leonardo da Vinci (3. Aufl. 1923).
1913. Totem und Tabu (3. Aufl. 1922).
1916/18. Vorlesungen zur Einführung in die Psychoanalyse (4. Aufl. 1922).
1920. Jenseits des Lustprinzips (3. Aufl. 1923).
1921. Massenpsychologie und Ich-Analyse (2. Aufl. 1923).
1923. Das Ich und das Es.
Мои многочисленные эссе о психоанализе и его применении были опубликованы в виде книги в период с 1906 по 1922 год в пяти выпусках «Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre». Большинство из них были взяты из журналов, редактором которых я являюсь. (Internat. Zeitschrift für Psychoanalyse, Imago.)
В последние годы издательство Internat, psychoanalyt. Verlag в Вене предприняло полное издание моих трудов, из которых в настоящее время (i924) доступны пять томов. Полное испанское издание (Obras Completas), опубликованное Lopez Ballesteros, R. Castillo, Madrid, уже состоит из пяти томов. Большинство книг, перечисленных в этой библиографии, и многие трактаты стали доступны для негерманских читателей благодаря переводам (например, «Повседневная жизнь»: русский, английский, голландский, польский, венгерский, французский, испанский; «Лекции по введению»: американский, английский, голландский, французский, итальянский, испанский, русский).
С четырнадцати лет я хотел стать врачом. Сначала это было детское представление о профессии врача как о «благодетеле человечества». Позже я почувствовал, что ни одна наука не приблизит меня к таинственным загадкам жизни так, как медицина. Эта мысль заставила меня твердо придерживаться своего выбора, не имея ни особых профессиональных примеров для подражания, ни даже впечатлений о важности патологического. Я придерживался ее даже в период с 16 до 18 лет, когда, согласно моему развитию, логичнее было бы изучать математику или химию. Еще в начальной школе я поставил перед собой цель стать исследователем и преподавателем, а не практиком. Изначально речь шла только о биологии и физиологии, но потом я настолько увлекся внутренней медициной, что эта область вышла на первый план, когда я работал ассистентом. Но позже, когда я ждал пациентов в качестве молодого врача в частной практике, моя склонность к здравоохранению прорвалась наружу с большой силой. Это позволило мне вновь приобщиться к учению о нормальной жизни и получить более широкое представление о возможностях выздоровления. Вначале я не отказался от своей юношеской цели стать академическим преподавателем, но стремился к ней все слабее и слабее и в конце концов так и не достиг ее. С другой стороны, моя работа стала более разнообразной, особенно в связи с практической медициной, чем у, наверное, очень немногих врачей в наше время. Я начинал как ассистент в клинической больнице, а затем, помимо основной работы в качестве врача общей практики в крупном городе, занимался врачебной практикой для бедных и медицинской страховкой, был членом правления профессиональных ассоциаций и научных обществ, членом Медицинской ассоциации и медицинским писателем. В свободное время я годами работал в университетских институтах, а позже маленькая, примитивная домашняя лаборатория стала неадекватной заменой моей любви к экспериментам, которая существовала с юности, но в основном была несчастна из-за нехватки времени и выносливости. Вскоре запах белых мышей и гниющих культур в консультационном кабинете также не позволил продолжать; эпидемиологией и медицинской статистикой можно было заниматься и дома, по вечерам. Я часто читал лекции в профессиональных обществах и публичные учебные лекции, иногда выступал с докладами на научных конгрессах, но регулярной преподавательской деятельностью занялся только на седьмом десятке жизни в качестве постоянного лектора по социальной гигиене и медицинской статистике в Шарлоттенбургской академии социальной гигиены. Приглашение поступить на работу в магистрат Шарлоттенбурга застало меня врасплох поздно вечером в 1906 году, когда у меня было всего 48 часов на раздумья. Так я вступил в карьеру административного чиновника. Эта «работа городского врача», которую Мартиус и Хуеппе назвали тихой и скромной в своих эссе в этом сборнике, упомянув о нашем сотрудничестве, была самым прекрасным и успешным этапом моей жизни. Так же неожиданно, 5 марта 1919 года, мне было предложено взять на себя руководство прусской медицинской системой. В свои 60 с лишним лет я никогда бы не подумал претендовать на эту должность, особенно трудную в тогдашних условиях; раз мне ее предложили, без всяких партийно-политических обязательств, я решил согласиться, руководствуясь своим принципом не отказываться ни от какой возможности расширить свою деятельность и не уклоняться от ответственности. В связи с этим я стал заместителем члена рейхсрата и, как таковой, докладчиком по законодательству о здравоохранении в рейхе; как представитель правительства, я должен был передвигаться по скользкой почве парламентов. Около двух лет назад мне предложили войти в состав редакционной коллегии журнала «Клинише вохеншрифт» и редактировать разделы, посвященные здравоохранению и истории. Таким образом, сфера моей деятельности была определена внутренними инстинктами роста, но форма оценки определялась внешними воздействиями и резко контрастировала с личными желаниями, которые всегда были сосредоточены на научной работе в маленьком, тихом, прекрасно расположенном университетском городке. Тем не менее, не может быть и речи о реальном совпадении. Кстати, возможности, которые я упустил, так и не реализовались.
Поскольку эта коллекция также может послужить материалом для составления научной диспозиции, я хотел бы вкратце упомянуть несколько фактов. О моем деде по отцовской линии ничего важного сообщить нельзя. Профессор из Бреслау Якоб Готтштейн, который одним из первых стал читать лекции по болезням уха, носа и горла, был лишь дальним родственником моего деда, но как семейный врач моих родителей он постоянно защищал и консультировал меня. Моя бабушка по отцовской линии происходила из богатой семьи, жившей во Вроцлаве на протяжении нескольких поколений, получила типичное для того времени женское интеллектуальное образование и передала своим детям любовь к поэзии и литературе; у потомков ее братьев и сестер можно заметить некоторые признаки социального и физического упадка. Отец моей матери, которому я очень многим обязан, Бер-Энд, происходил из небольшого поморского городка, был сначала купцом, затем управляющим бумажной фабрикой, рано вышел на пенсию и в основном изучал естественные науки. Почти все его братья и сестры добились престижных должностей; старший брат был очень известным в Берлине врачом, опубликовавшим множество книг и эссе, которые сегодня отнесли бы к категории социальной гигиены. Однажды ему предложили должность профессора в Эрлангене, от которой он отказался. С этим человеком я познакомился в Берлине, когда он был уже очень стар, и ценил его за знания, мудрость и сарказм. Моя бабушка по материнской линии происходила из многодетной семьи, необычайно долгоживущей и упорной в своем полезном деле; один из ее братьев был врачом, другой – инженером. Мой отец был третьим из семи братьев и сестер, среди которых особенно выделялись сестры с красивым, душевным характером и легкой склонностью к буйству. Моя мать была второй из шести братьев и сестер, все из которых, как и некоторые из их потомков, отдавали предпочтение реальной, технической ориентации. Ее старший брат был химиком, основал и управлял известными бумажными фабриками в имении Бисмарков в Варзине, занимал ведущие позиции в своей области и рано вышел на пенсию; он получил широкое научное образование и был тихим, но резко критичным и слегка ироничным ученым. Он умер в преклонном возрасте; я был очень близок с ним. Из трех его сыновей, которые в раннем возрасте переехали в Америку как промышленники, младший, получивший образование в немецком университете, считается светилом теоретической инженерии; однако свои научные работы он пишет только на английском языке. Таким образом, от своих предков я получил возможность унаследовать четыре совершенно разных наследия. От бабушки по отцовской линии я унаследовал эстетическое отношение с небольшой тенденцией к снижению; от деда по отцовской линии – средние ценности с тенденцией к социальному продвижению; от бабушки по материнской линии – ожидание долголетия и настойчивость; от деда по материнской линии – математические и научные склонности и тенденцию к критическому отношению. Последнее наследство стало доминирующей чертой во мне. В детстве у меня было очень живое воображение, с которым я боролся; то, что осталось от него до сих пор, – это способность быстро проводить мысленные ассоциации, не формулируя промежуточные этапы в словах, например, так же, как человек сразу выводит более легкое решение кажущегося сложным уравнения, в котором, конечно, можно легко ошибиться, если не проверить потом. Мое отношение к внешнему миру преимущественно визуальное.
Я родился в Бреслау 2 ноября 1857 года как старший ребенок моих родителей, когда отцу было 32 года, а матери 19 лет, оба здоровые, трудолюбивые, неприхотливые и всегда любящие люди. За девять лет у меня появилось семь братьев и сестер, две сестры и пять братьев, двое из которых умерли в последние несколько лет, а шестеро из нас, оставшихся в живых, продолжают работать. Моему отцу пришлось бросить школу в возрасте 15 лет, чтобы присоединиться к недавно основанному отцом коммерческому бизнесу, который начинался с малого, но процветает и сегодня, уже в четвертом поколении. Он восполнял пробелы, тщательно изучая историю и экономику, и, например, французским языком владел лучше, чем его дети, получившие образование в средней школе. Он был неприхотлив сам по себе, но очень аккуратен в одежде и поведении, не любил внешность, но настаивал на здоровом образе жизни и выделял достаточно средств на образовательные цели; при этом он гордился тем, что мой первый микроскоп был куплен на школьную премию. Благодаря его растущему благосостоянию и простому образу жизни мы до конца его жизни не знали экономических забот, а после его смерти у нас появились средства для организации собственного бизнеса. Он воспитывал нас больше своим примером, чем словами, но он внушил нам, и мы действовали соответственно, что любое преимущество, не основанное на труде и не приносящее выгоды получателю выполненной работы, достойно порицания. Он внезапно умер в возрасте 57 лет от апоплексического удара без предупреждения, когда я уже был младшим врачом. Моя мама, от которой я унаследовал небольшой рост, но при этом твердость и стойкость, была жизнерадостной, энергичной и образованной. За 10 лет она родила восемь крепких детей, воспитывала их, следила за порядком и руководила их образованием. Овдовев в 45 лет, она стала другом для своих детей и многочисленных внуков. До 80 лет она оставалась в расцвете душевных сил, внимательно следила за повседневными событиями и хорошей литературой, и только после 82 лет начала медленно слабеть физически. Она умерла в 1923 году в возрасте 85 лет, а мне выпала редкая удача быть в самых близких отношениях с матерью до 66 лет. Я регулярно и легко учился в гуманистической гимназии и сдал выпускные экзамены, когда мне еще не было 18 лет. Как правило, я был лучшим в старых языках, посредственным в истории, то есть в запоминании имен и цифр, а в последние годы по математике выходил далеко за рамки школьных требований; естественные науки и химия не преследовались, уроки физики были жалкими. Я тоже один из многих, кто на протяжении десятилетий сохраняет праведную ненависть к последним годам обучения в гимназии. Конечно, у меня были причины восхищаться некоторыми учителями, и я узнал о школе много хорошего. Но есть множество примеров негодования против самого учебного заведения. Куссмауль в своей приветливой манере говорит, что выпускные экзамены стали часом его спасения из ненавистного лягушачьего пруда, но Эмиль Фишер и Вильгельм Оствальд, например, высказываются гораздо резче. Причиной тому было психическое давление, заставлявшее нас в период зарождающегося самостоятельного развития думать и работать по узкоспециальным правилам, предписанным устаревшей программой и столь же узкоспециально выполняемым однобокими представителями этой программы. «Но когда правило, наконец, жестко и неподвижно сидело у меня в ухе, они говорили, что я уже созрел, и открывали ворота». Это явление затрагивает очень больную точку в немецком народном образовании; из своей работы врачом я знаю, что и сегодня, несмотря на множество прекрасных теорий, ситуация не сильно улучшилась. Моя склонность к математике проявилась в средней школе. В начальной школе я занимался аналитической геометрией, которую не преподавали в гимназии, и начатками дифференциального исчисления, а также обращался к физическим задачам.
Средняя школа стала поворотным пунктом и в других отношениях. Во время каникул, наполненных бреславским духом красоты, я отправлялся к дедушке на Балтийское море, он заставлял меня пользоваться рулеткой и компасами, совмещал тригонометрические задачи с практическими вопросами и держал меня в строгой умственной дисциплине. Это было лишь внешнее подчеркивание трансформации, которая происходила сама собой, но момент оценки числа и меры остался со мной навсегда. В «Приме» я продолжал экспериментировать в соответствии с химической школой Штекхардта; к сожалению, я дошел только до сероводорода, потому что это нападение на моих сожителей было слишком даже для моего отца. В «Приме» я прочитал также сочинения Гельмгольца, Тин-даля, речь дю Буа-Реймона о пределах познания природы, основные работы Дарвина, «Историю английской цивилизации» Бакла и, хотя я никогда не был склонен к философии, «Историю материализма» Ланге. Кроме этого, до самой старости я читал много книг, просто для развлечения, а не из литературных побуждений, и часто даже хорошие книги.
Я регулярно посещал занятия, но не уделял много времени какому-то конкретному предмету, кроме физиологии и общей патологии. Я тщательно прорабатывал лекции Гейденгайна, и они до сих пор хранятся у меня на память в толстом переплете. Первые четыре семестра я учился в Бреслау, где общение в родительском доме и умеренное количество студенческих развлечений мешали работать по плану. Мне понадобился весь первый год, чтобы избавиться от умозрительного метода школы и научиться видеть. В четвертом семестре я получил Privatissimum у Гейденхайна, должен был помогать ему в экспериментах с сосудорасширяющими нервами; впервые я увидел свое имя в печати, когда оно было опубликовано в «Архиве Пфлюгера», том 16. Чтобы сделать кровь несвертываемой, он использовал метод, описанный Дерптской школой, который настолько заинтересовал меня, что я постепенно собрал все работы этой школы. Хайденхайн также обратил мое внимание на недавно опубликованные эссе Пфлюгера о телеологической механике, содержание которых, адаптированное к моим собственным взглядам, доминировало в моей теоретической позиции в течение десятилетий; мне было очень интересно, что совсем недавно Бир также вернулся к значению этих взглядов. В пятом семестре я отправился в Страсбург. Клиническое преподавание, особенно под руководством Куссмауля, который произвел на меня самое большое впечатление из всех клинических преподавателей, и введение в патологию под руководством Реклингхаузена были превосходны. У меня была рекомендация к физиологу Гольцу, в доме которого я регулярно проводил вечера в неделю с его ассистентами; увлекательные биологические дискуссии остались для меня незабываемыми. В Страсбурге мне помогло то, что мне больше не мешали работать в доме родителей, и я наконец-то проводил зимние вечера в одиночестве, изучая основные работы, в том числе «Клеточную патологию» Вирхова.
То, что я не прошел курс у Хоппе-Зейлера, – одна из упущенных возможностей. После двух семестров я вернулся во Вроцлав и в восьмом семестре попытался начать работу над докторской диссертацией. Бергер, невролог, который в то время пользовался большим уважением, дал мне задание выяснить метаболизм при прогрессирующей мышечной атрофии с помощью анализа мочи. Я долго титровал безрезультатно и предпочел написать для себя диссертацию, которая хранится у меня до сих пор, в которой пришел к выводу, что мышечный аппарат, помимо задачи теплопродукции, участвует также в теплорегуляции в своей сосудистой системе как второй аппарат наряду с кожей, нарушение которой особенно заметно при этом заболевании. Последние два семестра я учился в Лейпциге, и только здесь, под руководством Конгейма и Вайгефта, я стал лучше разбираться в патологии, особенно в туберкулезе. Однако в основном я изучал практические предметы, чтобы приобрести необходимые навыки. С Вайгертом я начал работу над докторской диссертацией о марантическом тромбозе, для которой собрал, разрезал и окрасил много материала, но больше из этого ничего не вышло. Негде было изучать педиатрию, и позже я увидел свой первый случай кори, будучи годичным врачом в гарнизонном госпитале. Зимой 1880 года я сдал государственный экзамен на II балл, но провалился на докторском экзамене из-за плохой диссертации и еще более плохого устного экзамена. После окончания военной службы в 1882 году я стал ассистентом в муниципальной больнице Венцель-Ханке в Бреслау, которая находилась под руководством Бухвальда, частного преподавателя внутренней медицины. Это было небольшое, очень дружелюбное учреждение с двумя палатами для обоих полов, каждая на 30 коек, и сегрегационной палатой на 100 коек, которую в отсутствие эпидемий занимали тихие психические пациенты. Убежище было открыто всего несколько лет назад, и я был его первым и единственным помощником. Бухвальд сначала был фармацевтом, то есть хорошо образованным в области химии и фармакологии, затем долгое время был первым помощником Бирмера, а недавно стал главным врачом учреждения. Он читал о клинической фармакологии, имел большую консультативную практику и был ценным диагностом. Поскольку он многое оставил мне, а я стремился сделать как можно больше сам, мое обучение было очень хорошим. Поскольку больница в Зюдворштадте была единственной, у нас было достаточно хирургических случаев, иногда более серьезных, но достаточно, чтобы делать хотя бы мелкие операции. Бухвальд придавал большое значение клинико-химическим исследованиям; я хотел открыть новые реакции, но лишь изредка вносил небольшие усовершенствования. Я был своим собственным прокурором, проводил вскрытие каждого умершего и имел время и склонность к микроскопическому исследованию важнейших систем органов в нормальном и больном состоянии, экспериментируя с методами окрашивания. Открытие туберкулезной палочки Робертом Кохом произошло, когда я пришел на кафедру. С самого начала и до выхода на пенсию я занимался в основном проблемами туберкулеза. Во Вроцлаве я одним из первых открыл метод окрашивания Эрлиха, который впоследствии был значительно упрощен методом Циля. Я сформулировал проблемы симбиоза возбудителя в организме; кроме того, я все больше занимался клинической бактериологией и приобрел большой диагностический опыт в этой области; из-за отсутствия необходимого оборудования я начал культивировать бактерии лишь в небольших масштабах. В 1883 году я обручился и поэтому в конце года отказался от должности ассистента после многих лет работы, чтобы открыть свою собственную практику. В противном случае я, вероятно, остался бы надолго и, возможно, позже перешел бы в университетскую клинику. Мне так понравился короткий период работы в больнице, что я мечтал вернуться туда много лет спустя и часто пытался, хотя и тщетно, снова получить работу в больнице. После отъезда я на несколько месяцев отправилась в Берлин, чтобы отточить свои акушерские навыки. Здесь я понял, что и в Бреслау у меня нет больших перспектив, а заниматься дальнейшей работой мне, скорее всего, помешают мои социальные обязательства; я ненадолго решил обосноваться в Берлине, где у меня были отношения не более чем с десятью людьми, и в январе 1884 года повесил свою вывеску на Hallesches Tor.