– А ты когда- нибудь усташа видел? – спросил меня 17-летний солдат Лука.
– Нет, – честно признался я.
– А я вот этот пистолет взял в бою у убитого усташа, – поиграл пистолетом Лука.
– Молодец! – одобрил я боевые действия Луки.
– А ты пригнись, тут снайперы кругом.
– Сколько до усташей? – вопросил я скептически.
– Метров 600.
– Не попадут!
– Так снайперы в нейтральной полосе прячутся.
Я быстро присел. С той стороны ухнул миномёт и над головой шепеляво прошелестела мина. Заматерился и открыл огонь наш пулемётчик, и тут же сдетонировал весь фронт: от края и до края вспыхнула ожесточённая ружейно-пулемётная перестрелка. На правом фланге злобно грохнули гаубицы. Я встал на колено, упёр магазин в камень бруствера, плотно прижал приклад к плечу и нажал на спусковой крючок.
Шёл первый фронтовой день и десятый с того дня, когда я, кинув за плечи рюкзак, шагнул за порог родного дома.
5 декабря 1992, село Польице.
Из окопов никто не уйдёт.
Недолёт. Перелёт. Недолёт.
А. Межиров.
(ноябрь -92 – февраль-93)
Боевые действия в Герцеговине начались 1 октября 1991 года после провозглашения мусульманскими и хорватскими сепаратистами «независимости» Босны и Герцеговины – союзной республики в составе СФРЮ. «Самоопределение» сопровождалось вселенской истерикой воинствующего национализма и изуверскими вспышками религиозной нетерпимости. (В Боснии и Герцеговине проживает 2 млн босняков (славян-мусульман), 600 тыс. хорватов (католики), 1,5 млн сербов (православные). Началось повсеместное изгнание сербов с мест компактного проживания, сопровождавшееся массовым насилием; на территорию собственно Сербии хлынули беженцы.
Действия сепаратистов активно поддержала регулярная хорватская армия чуть ранее провозглашенной и тут же признанной Западом (Германия – впереди всех) республики Хорватия. В этих условиях на защиту подвергавшегося геноциду сербского населения выступила ЮНА – Югославская народная армия. Этот вынужденный шаг средства массовой информации Запада тут же преподнесли, как «агрессию» и «попытку восстановления коммунистической диктатуры Белграда». Руководство России отлично понимало истинное положение дел: ещё бы – у самих такие же проблемы с русскоязычным населением в республиках, однако, в поисках «доверия», т.е. подачек Запада, предало своих вековечных друзей и исторических союзников сербов, поправ тем самым многовековую традицию русской дипломатии.
А бои разгорелись на суше, на море и в воздухе. Поддержанная местным ополчением ЮНА начала теснить противника, осадив Дубровник и Сараево – столицу Боснии. Сепаратистам не помогли ни танки «Леопард», ни электронные системы наведения, ни другое самое современное вооружение и снаряжение, спешно и в больших
количествах поставленное Западом; при этом, новейшее вооружение из арсеналов Группы советских войск в Германии, «подаренное» Горбачёвым стратегическому противнику, составило значительную часть поставок. Ничего не помогло. Тогда активно заработала дипломатия.
Речь в первую очередь идёт об австрийской и, особенно, немецкой дипломатии – объединённая Германия возвращается на Балканы к своим историческим союзникам хорватам, к роскошным средиземноморским пляжам. Тут уместно напомнить: самыми преданными союзниками Гитлера (именно САМЫМИ, а не одними из самых) были именно хорваты, которые рьяно перенимали все изуверские методы нацистов по массовому уничтожению мирного населения, во многом превзойдя учителей. Они организовывали на гитлеровский манер лагеря смерти, состав узников аналогичен – сербы, цыгане, евреи, коммунисты. За годы войны хорваты вместе с немцами, болгарами и албанцами уничтожили 1,5 млн. мирных жителей (90 процентов – сербы); в одном только концлагере Ясеновац погибло мученической смертью 800 тыс. узников. В те страшные годы по Дрине плыли плоты с ведрами, наполнеными… глазами жертв чудовищного геноцида сербского народа. При этом в ход шло специально изобретённое оружие – плод садистского ума – «серборез»… В Европе про всё это прекрасно известно, но там помалкивают. Помнят об этом и в Израиле: серборез отлично сгодился и для евреев. Немецкие нацисты, будем считать, своё получили, хорватских пальцем никто не тронул: нужна сторожевая собака на Балканах. Тем не менее в наше время в Европе традиционно известны: русский медведь, немецкий колбасник, польский сантехник и… хорватский людоед. Сегодня на фронте не услышишь слово «хорват» – «усташи», «усташко войско» – так говорят солдаты и добавляют: «Они собрались нам устроить ещё один Ясеновац…»
При пассивной (а если называть вещи своими именами – предательской) позиции России, спекулируя понятиями «сербский коммунизм», «сербский национализм», «борьба хорватов за демократию» и т.п., западная дипломатия успеха достигла – ЮНА вынуждена была уйти в пределы собственно Сербии и Черногории, которые ныне составляют Союзную Республику Югославию (СРЮ).
А хорватская регулярная армия осталась на позициях!
Но ничего не помогло. На территории, провозглашённой местным населением Сербской Республикой Боснии и Герцеговины
проведена всеобщая мобилизация, создана регулярная армия (танков – единицы, авиации нет совсем, из тяжелого вооружения в основном немногочисленные гаубицы и миномёты разных калибров). В боях участвуют добровольцы из СРЮ, но их не так много. На стороне усташей действуют немногочисленные наемники (замечены прибалты и западные украинцы), со стороны же мусульман отмечено появление целых отрядов наемников-единоверцев (эти, несмотря на показушный религиозный фанатизм, без больших денег и шагу не сделают, впрочем, как и европейцы; но не хоть не дерут напоказ глотки).
(Доброволец, в отличие от наёмника приходит сам, его никто не вербует, ему никто ничего не обещает и не гарантирует сверх действующего законодательства, по которому живут и воюют местные
бойцы, никаких «контрактов», каких-то особых привилегий,
доброволец получает столько же, сколько боец регулярной армии на соответствующей должности. Я рядовой пехоты, получаю денежное довольствие, как и все рядовые – 20 тыс. динар в месяц (средняя зарплата по Югославии – 50 тыс. динар (данные на ноябрь-92).
Итак, с 15 мая 1992 года оборону своих городов и сёл взяло в свои руки сербское население Босны и Герцеговины. Следует отметить, что среди бойцов существует чёткое понятие – «наше» и «не наше». Так
на мой вопрос, будем ли мы штурмовать Дубровник, бойцы ответили:
«Нет, то не наше, то ихнее. И море ихнее.»
Я прибыл на фронт в Герцеговину 17-го ноября 1992 года. Бои здесь ведет Герцеговинский корпус (штаб в Билече). Фронт обороняет два направления – требиньско-дубровникское и невесинско – мостарское. На первом действует Требиньская бригада – 5 батальонов, штаб в Требинье. Отсюда меня направили в 4-й батальон, в с. Польице.
В мае, после ухода ЮНА, бойцы этого участка, сражавшиеся на окраине Дубровника, вынуждены были («по приказу» – особо подчёркивают они) отойти от города на 12 километров и закрепиться в горах. С июня линия фронта здесь стабилизировалась и проходит теперь по южному краю Попова поля – элипсовидной чаше длиной 60 и шириной 5—7 км, окаймлённой горными вершинами 1,5 – 2 км высотой, по склонам которых и проходит фронт. Долина эта исключительно плодородна (в декабре на грядках зелень, капуста), в ней много сёл. Сербы живут здесь искони, но после Национально-освободительной войны (по аналогии с нашей Великой Отечественной) поселилось немало людей разных национальностей и вероисповеданий. Так в городке Тербинье (35 тыс. жителей) есть наряду с православным храмом и мечеть, и синагога, и костёл; кладбища – православное, мусульманское, еврейское, католическое. Но сейчас католиков не осталось – «убегли», а мусульмане есть, сражаются в сербском ополчении.
Позиции располагаются на перевалах, тропах, на склонах и гребнях господствующих вершин и представляют собой укреплённые валунами стрелковые ячейки или баррикады из камней. Каждую такую позицию обороняют 4—8 бойцов (пулемётчик, снайпер, автоматчики, автоматы имеют насадки для стрельбы гранатами, а также могут вести навесной огонь 20-милиметровыми минами. У каждого ещё гранатомёт одноразового действия «Золя» типа нашей «Мухи». В ближнем тылу обычно пара 62-мм миномётов (батарея). Впереди – минное поле. Отдыхают солдаты обычно в гроте или в пещере, реже – в палатке. горячую пищу доставляют «носильщики» в термосах (дежурная смена – очень тяжкий труд) или пользуемся сухпайками. Отдых – тоже по-разному. На позиции «Гром», где я несу службу, 4 дня здесь, 2 дня в резерве, в расположении роты, ещё 2 – катись куда хочешь.
Зеркально расположены усташские позиции, но против каждой нашей 3—5 их. Против одной Требиньской бригады действуют, по словам бойцов, 6 бригад противника – 17 тыс. человек. 8 сентября рано утром они предприняли массированную атаку по всему участку. После солидной артподготовки цепи пехоты пошли на штурм сербских укреплений. Соотношение сил (в пехоте) атакующих и обороняющихся составляло примерно 10:1, но наступление было организовано в высшей степени бездарно, если не сказать – преступно. Ясно ведь: чтобы подняться на вершины, обороняемые сербами, массы людей вынуждены спуститься в низину, где сербы их и забросали снарядами, гранатами и минами при непрерывном ружейно-пулемётном огне (всё пристреляно!). Отступать сербам некуда, с позиций они видят собственные дома в Поповом поле. И хотя на одном из участков
для них создалось критическое положение (в лобовую атаку пришлось
даже бросить отборный взвод диверсантов-разведчиков), но в итоге
усташи нигде не продвинулись ни на метр. Свои потери они официально заявили в 500 убитых. Потери сербов – менее 20-ти человек (фотографии и имена павших опубликованы в местной газете «Глас Требинье», обычная практика).
Из этой бессмысленной и бесперспективной бойни хорватское командование вроде сделало правильные выводы: подписало перемирие.
Я предполагаю, сентябрьский «напад» – это карт-бланш хорватского правительства военным: или успех, или уходим. Теперь на фронте все говорят о мире: «Выдохлись усташи, навоевались досыта.»
Всё чаще солдаты на позициях вступают в дискуссии с противником. «А что, они такие же парни, как и мы!» – удивлённо восклицают бойцы после таких дискуссий.
Тем не менее в руках противника на этом участке фронта ещё 35 сербских сёл и здесь мнение бойцов однозначно: «Все
сёла должны быть возвращены, иначе война не кончится.» Ведь бойцы-то все местные, из этих сёл.
Перемирие, в основном соблюдается, нарушения носят случайный характер: то кому-то скучно стало, начал палить в белый свет, то кто-то выпил лишку… В таких случаях фронт чутко реагирует и полчаса изрыгает артиллерийский и ружейный огонь. Потом, как по команде, становится тихо.
Что дальше, никто не знает.
13 февраля 1992 г.,
с. Польице.
Я лежу на каменном полу высокогорной пещеры и уныло разглядываю её низкий грязно-серый потолок. Спальный мешок тонет в грязно-серой мути сочащегося через вход грязно-серого рассвета. Собственно, о каком спальном мешке речь? Некий нервный воин из предыдущей смены сломал «молнию», а без молнии мешок – простое одеяло, в которое я укутан как в кокон.
Позади 11 часов кошмарной полудрёмы на дне холодной вонючей пещеры, где в мирное время укрывались от грозы смирные овечки.
Три совершенно невыносимых, но вынесенных часа бесконечной январской ночи пришлось провести у бруствера за пулемётом, где нет ни малейшей защиты от стужи и ветра. Всё так, но с веским уточнением: всё это позади. Под утро удалось-таки загерметизироваться в «коконе» и кое-как согреться. Теперь требуется собраться с силами и встать. Я собираюсь с силами и встаю. Рядом возятся бледные тени – такие же бедолаги, как я. Я нахожу в себе силы и для следующих героических действий: вылезти из пещеры на мороз без шинели и 5 минут интенсивно приседать и махать руками, почистить зубы смерзшийся зубной щёткой и плеснуть в физиономию две пригоршни ледяной воды.
Моральный дух мой ощутимо крепнет, и я бодро шагаю к костру, вокруг которого уже толпятся мои товарищи. Они ставят на угли банки с паштетом, насаживают на прутики мёрзлый хлеб и тянут к огню. Такой завтрак, по моему мнению, в стужу неэффективен. Я разыскиваю среди камней жестяную литровую банку, которую вчера предусмотрительно наполнил остатками обеда из термоса. Разумеется, сейчас в банке кусок льда, но через 10 минут вскипает ароматная «чорба» – местный то ли суп, то ли борщ. Я уплетаю её с сухарями за обе щёки, чувствую прилив сил и уверенность: удастся преодолеть и этот день. Ведёрко воды, также за ночь превратившееся в лёд, уже закипает, и бойцы обмениваются быстрыми мнениями, что пить – чай или кофе. О кофе («кафа»)! Его питиё эдесь целый ритуал: не посовещавшись, готовить кофе нельзя. Совещание дало положительный результат и вот мы смакуем кофе в чашечках от упаковки гранат. Разумеется, кощунство, пить «кафу» из гранатной упаковки, но Бог простит, ведь мы на фронте.
Они сидят вокруг костра, четыре серба, защитники этой многострадальной истерзанной земли – Милан, Сречко, Радослав и
Илья. Старшему, Милану – 27 лет, младшему, Радославу – 18. Воюют второй год. Их села – Шоша, Бобаны, Добромир, Иваница совсем рядом, самое дальнее – в трёх километрах. Но спуститься туда они не могут: села заняты усташами – хорватскими фашистами, а Бобаны и Иваница сожжены. Парни угрюмо смотрят в огонь, прихлёбывают «кафу» и каждый глоток сопровождают сигаретной затяжкой. А я не курю и родом не из села, а из большого красивого города на Волге.
И город этот никем не захвачен и стоит на равнине. Я – русский доброволец, приехал помочь сербам освободить их сёла.
Позиция наша в отличие от соседней «Муни»» («Молнии»), называется «Гром». Это каменный бруствер и стрелковые ячейки из скальных глыб. Мы обороняем небольшой горный проход, который выводит на обширную равнину – Попово поле. За нашей спиной десятки сербских сёл и город Требинье.
Несмотря на столь великие стратегические задачи, вид мы имеем отнюдь не героический. Одежда в жирных пятнах и в саже, ботинки – горе, а не ботинки, на голове у кого что, лишь бы потеплей. У меня под носом постоянно висит крупная мутная капля, а под правым глазом красуется ядрёный ячмень. Впрочем, сопли текут у всех, различные гнойники тоже обязательны.
После кофейного мини-праздника моя очередь подниматься на НП – макушку нашей вершины. Здесь ветер беснуется как хочет.
Я беру бинокль и оглядываю позиции усташей. Никого. Такое впечатление, что там никого и нет. Но они там. Доказательство – «шаховница» – усташский флаг времён 2-й Мировой, когда они лакейски прислуживали Гитлеру, вместо свастики – шахматное поле.
Они вывесили её на склоне соседней горы, подальше от собственных позиций. Мелкая подлость – позлить: вот, мол, наш фраг на вашей земле, не нравится – тратте снаряды. А так как официально подписано очередное перемирие и вдоль фронта шастают белые джипы наблюдателей ООН, то можно будет обвинить сербов в нарушении соглашения. Но мы на эту удочку не ловимся: с сербской земли надо срочно выметать не эту тряпку, а тех, кто её поставил.
Холод – второй наш злейший враг. Он пробирает меня до костей, до печёнок. Главное – ноги, они как будто закованы в ледяной панцирь: у меня нет теплых носков. Вообще в борьбе с холодом я оснащён значительно слабее, чем мои сербские товарищи, чьи семьи рядом, в Поповом поле, ютятся у родственников. Поэтому у парней шерстяные вязаные носки и такие же свитера. А моя семья далеко, да и не умеют ни мать, ни жена, исконные горожанки, вязать. Но это с одной стороны. А с другой – я потомственный житель заснеженных русских равнин, где пурга и мороз также привычны, как здесь зелёный лук на грядках в ноябре. Конечно, это не значит, что мне теплее, ведь температура человеческого тела одинакова и в Адриатике, и на Волге. Но должны же срабатывать какие-то гены! Гены срабатывают, и я выдерживаю положенное время, затем кубарем скатываюсь к костру, мигом скидываю ботинки и протягиваю озябшие ноги чуть не в пламя.
– У тебя, что, нет теплых носков, – удивляются парни, – что же ты молчал, так и без ног остаться можно.
– Как молчал! Я старшине всю плешь проел, а он: нету, позднее будут.
– Мы тебе принесём. (К следующему дежурству принесли две пары.)
Костёр – основа нашего существования, посему заготовка дров – главное наше занятие. Милан и Радо берут двуручную пилу, а мы с
Сречко отправляемся по хворост. Разумеется, вокруг всё уже подобрано и спилено (кстати, неосмотрительно: теперь ветер гуляет во все стороны). Мы спускаемся дальше и приступаем к заготовке дров. Занятие это греет не хуже костра, у которого через некоторое время вырастает громада дров и радует душу.
Мы сидим, балдеем, поворачиваясь к огню то лицом, то спиной.
Переговариваемся, смеёмся. Обращаясь ко мне сербы постоянно вставляют в речь русские слова, выученные в школе (в сербских школах основной иностранный язык – русский). Поступают они так не потому, что я не понимаю их язык (я уже понимаю достаточно), а чтоб лишний раз подчеркнуть свою приязнь ко мне, русскому человеку, ко всем русским, к России.
– Сибир! – восклицают они, ёжась от холода, и я соглашаюсь, мол,
да, маленькая Сибирь.
Звучит транзистор – в далёком тёплом Белграде женщина поёт про любовь. Небо синее, хрустальное, вершины в снегу…
Фронтовую идиллию нарушает зловещий посвист мины. Разрыв!
И в родниковый горный воздух вползает едкая пороховая гарь. Другая
мина, третья… Разрывы кипят правее. Правее, это значит на «Муне», но так как по птичьему полёту расстояние между нами метров 200, то достаётся и нам. Усташи ещё те артиллеристы…«Муня» у них как кость в горле, она контролирует дорогу и подходы сразу к двум сёлам, поэтому, несмотря на перемирие, усташи считают важной стратегической задачей ежедневно выпускать по «Муне» пачку мин. «Муня» яростно огрызается пулемётным огнём. Мы не стреляем: противника «Муни» мы не видим из-за горы, а те что перед нами – молчат. От миномётного огня мы прячемся под козырьком скалы. Защита ненадёжная – если мина перелетит скалу, любой из нас запросто может получить солидную горсть железных конфет.
– Ну и подлое же оружие – миномёт, – плюется Илья, – нигде от него не спрячешься.
Я считаю нужным защитить миномёт:
– И вовсе не подлое. Его изобрели русские солдаты при обороне Порт-Артура в русско-японскую войну 904-го – 5-го годов. А во вторую мировую гвардейские миномёты «Катюша» наводили ужас на немцев.
Я цежу всё это довольно лениво и небрежно, следя за близкими разрывами. Но бойцы слушают внимательно. Они очень любят слушать про Россию. Я уже рассказал им про Куликовскую битву, про Минина и Пожарского, объяснил суть выражения «сгорел, как швед под Полтавой».
Под посвист усташских мин бойцы признают:
– Да! Миномёт – отличное оружие, – а молодой Радо исполнил пару куплетов «Катюши» и поплясал.
Наконец обстрел кончился, и мы бежим к костру. Томительно и нудно текут минуты, складываясь в часы. Мы то сидим на камнях, то встаём, разминаясь. Все темы давно исчерпаны – и про похождения с девочками, и про цены, и про курс динара к марке, и про военную мафию… И лишь одну тему в моем присутствии бойцы обсуждают крайне деликатно, осторожно: тему о нынешней политике России в отношении Югославии. Эти простые крестьянские парни носят поверх свитеров большие золотистые православные кресты и ощущают себя форпостом православия в коварной Европе. Маленькая Сербия представляется им выдвинутым далеко вперёд узеньким полуостровом в бушующем море. Вся надежда на Россию. Вот почему, когда Кремль начинает вилять хвостом в сербском вопросе, здесь, на горных вершинах, сердца сжимаются не только от холода, но и от обиды.
Небо хмурится, значит пойдёт снег. Это хорошо, спадёт мороз. Если б ещё утих ветер… Ба! А это кто на горизонте? А это два героических посланца героической «Муни» – героические Юрко и Иван – такие же молодые бойцы, как наши Радо и Илья, к которым они и спешат в гости. А гости – святые люди, тут уж дискуссий про «кафу» не возникает: котелок немедленно наполняется водой.
Гости, румяные, разогретые ходьбой, улыбаются до ушей и вносят радостное оживление в наше приунывшее общество. Молодёжь сбивается в кучу и начинает точить лясы. Сразу находятся темы. Одна из любимых – школа и школьные проделки. Радо вспоминает, как «химичка» вызвала его к доске, он вышел и на всю доску намалевал
формулу воды Н2О, заявив, что больше ничего не знает. Возмущённая
«химичка» влепила Радо «кол», что сейчас вызвало у всех неудержимый приступ веселья. Ребята вспоминают другие шалости, дают меткие характеристики учителям. Потом молодёжь принимается палить на спор по бутылкам из автомата и снайперской винтовки. Однако это занятие на фронте быстро надоедает. Подтащили снарядный ящик ближе к огню и сыграли партию в домино. Гости, выиграв, распрощались.
Время клонится к обеду. Обед в термосах доставляет к колодцу дежурная смена носильщиков. Дальше на свои положаи в вёдрах несём его мы сами. Колодец далеко внизу. Сегодня идти мне и Сречко. Сречко берёт ведро и сумку для хлеба, я – резиновый бурдюк для воды.
Назад Сречко тащит ведро «чорбы» и хлеб, я 30 литров воды. Мой груз, конечно, в три раза тяжелее, но тут уж ничего не поделаешь: доверять мне «чорбу» никак нельзя. Сречко вырос в этих горах и идёт по камням как по асфальту, я же поминутно спотыкаюсь. Вот и плачу за свою неловкость обильным потом на сухом морозе. Но и балансировать с ведром «чорбы» тоже нелегко, своего рода искусство. Короче, до положая добираемся, высунув языки.
Обед сытный, вкусный, критических замечаний не вызывает. Мне это удивительно: русскому солдату подай обед хоть с царского стола, он его всё равно обругает.
Мы продолжаем поочерёдно нести службу на НП, не отрывая глаз от бинокля. Ветер и снег секут физиономии, наблюдение сейчас малоэффективно: вечереет.
Вот тут они нас и достали! Внезапно сидящие у костра обстреляны с близкого расстояния длинной автоматной очередью.
Мы веером разбегаемся по склону, припадаем к камням. Мерзавец усташ подкрался к позициям никак не дальше, чем на 150 метров. Вопрос: псих-одиночка или разведка боем. Несколько коротких секунд мы все тягостно размышляем, наконец командир положая Милан принимает решение по худшему варианту:
– Всем палить не надо. Я и Радо уходим с пулемётом на соседний склон. Илья на радиостанции. Сречко продолжает наблюдать. Стрелком займешься ты, Юра.
– Добре, – произношу я.
Решение верное, это не атака. Усташи по ночам не воюют, тут они похожи на своих покровителей – немцев. Цель усташей – засечь по вспышкам, сколько нас, чем вооружены и в сумерках уйти. Если, конечно, это не псих, что тоже не редкость.
Милан и Радо, пригнувшись, исчезают в темноте. Я, привалившись к брустверу, не двигаюсь: суетиться не надо – спираль боя раскрутится сама собой. Вот стрелок выпускает ещё очередь. Ага! Теперь понятно направление. Я даю короткую очередь в темноту и занимаю более удобную позицию. Я – признанный мастер огневого боя.
Для начала «друга» следует нащупать и прощупать. В его направлении три поросшие кустарником каменные глыбы, куда он мог пролезть. Завтра туда пролезем мы и поставим мины. А сегодня… Я быстро обстреливаю все три места, которые от дневных бдений и в сумерках перед глазами как на фото. И сразу же заговорил вражеский пулемёт. Вот оно что! Моего «друга» прикрывают. В дело вступает пулемёт Милана. Ну, я думаю, они разберутся между собой. А мне надо заняться» другом», который, ободрённый поддержкой, тоже не молчит. Но, написано в Книге, заботясь о ближнем, не забывай о дальнем, и я выпускаю короткую по пулемётчику и длинную по стрелку. Короткая 2 патрона, длинная – 5. Я отсекаю очереди с точностью и чёткостью хорошего продавца колбасы: 2—5, 2—5, 2—5…
По пулемёту бью не только для поддержки Милана, но и по собственной корысти: без пулемёта автоматчик долго не продержится.
Пулемётчику от моего огня урона мало: стрельба короткими в ночи – стрельба из пушки по Луне, но ему, ведущему поединок с Миланом, она направлена во фланг; и усташ занервничал, задёргался: его очереди начинают спотыкаться. Зато мой «друг» весьма хладнокровен,
он продолжает упорно поливать меня огнём, пули посвистывают в оголённых заснеженных кустах. Против «друга» своя тактика: я не нападаю первым, а бью только в ответ, я злорадно жду момент, когда он, прежде чем очередной раз нажать курок, осознает: жесткий ответ мгновенен и неминуем. О. я великий психолог! Тра-та-та-та-та-та-та… разносит ночное эхо высокогорья. Вспышки моего огня меня слепят, не пламегасителя, чёрт… Конечно, усташи меня давно расшифровали, сейчас как долбанут на поражение! Спокойно, говорю я себе, спокойно: кому суждено быть повешенным, тот не утонет. По идее надо бы сменить позицию, да лень скакать в нощи по камням. Не
козёл. Я хватаю последний магазин и кричу в темноту:
– Магазины, магазины!
В ответ доносится чтой-то невнятное и я соображаю: кричу по-русски. А по-сербски «магазин» – это склад. Я матерюсь и кричу:
– Оквири! Оквири!
Илья приносит подсумок, бой продолжается, но противник заметно сникает. Наконец мне всё это надоедает и я решаюсь на некий манёвр:
высовываю из-за камня свою больную, но совершенно необходимую мне голову и напряжённо вглядываюсь в темноту. Вот! Усташ опять «заголосил», я различаю слабенькие точечки вспышек. Навожу ствол, покрепче упираю магазин в камень, как в станок и разряжаю полный магазин. Ибо не люблю скупиться, когда дело касается друзей. Тишина. И пулемёты смолкли. Какое-то время я лежу неподвижно, слушая ночь, и вдруг ощущаю, что ноги мои сейчас отпадут от холода. Стремглав – к костру.
Возвращаются Милан и Радо. «Ты, кажется, его уделал», – бросает Милан. Мы скупо обсуждаем ночной бой, особо болтать нет повода: обычная боевая работа, воевали 40 минут. Правда наблюдатель Сречко утверждает, что усташи вели огонь не с двух, а с трёх направлений. Возможно. Я третьего направления не видел. Гляжу в огонь и тупо размышляю, что я сотворил с «другом». Убил? Ранил?
Маловероятно. Скорее всего он смылся. А если убил или ранил? Мысли лишние, но лезут в голову. Я зябко поёживаюсь в январской ночи. Ну что ж, такова у усташа судьба – лежать в заснеженных кустах, а моя – греться в дыму костра. По крайней мере сегодня. Впрочем, костёр давно пора гасить, что мы и делаем. Январская ночь – 14 часов, одиннадцать из которых предстоит провести в ненавистной пещере, а три – совершенно невыносимых – на наблюдательном пункте, «на страже», как здесь «кажут». Я длинно матерюсь и лезу в пещеру, при свете свечи завертываюсь в свой неполноценный спальный мешок и утешаю себя словами Че Гевары: преодоление трудностей солдатского быта есть первый этап победы над врагом.
А мы всё преодолеем и всё вынесем. Я лежу, упёршись взглядом в потолок и жду, когда же придёт сон.
9 января 1993 г., с. Польице.