Czytaj książkę: «Магический Треугольник Общественности»

Name: Магический Треугольник Общественности
Author: Юрий Чирков
ISBN: 978-5-98862-848-4

Czcionka:

Пролог

Начать нашу книгу, конечно же, необходимо с объяснения некоторой странности в названии нашего повествования. Что же это там еще за сокращение МТО? И откуда оно взялось? Какое к жизни людей в данной стране имеет отношение? Как выясняется, отношение тут самое прямое. Давайте объяснимся теперь более подробно.

Представьте, у вас в руках географическая карта мира. На ней видны многие сотни, если не тысячи стран. Нас будут интересовать конечно в первую очередь страны крупные. Так вот, разглядывая внимательно географическую карту поневоле начинаешь задумываться о том, что в каждой из этих стран живут люди разных национальностей, религий, климатических особенностей, устоев жизни и принятых только тут условий и правил. И вот на удивление в таком гигантском многоголосии стран, так сказать, все же оказывается можно найти и абсолютно общие для всех стран черты сходства.

Ну, во-первых, всюду живут (пока еще?) не роботы, не продукты искусственного интеллекта (ИИ), а люди. Во-вторых, все они должны иметь крышу над головой, должны быть одеты-обуты и иметь возможность пойти по магазинам: купить что-нибудь съестное, компьютер, автомашину, наконец, а для этого необходимы деньги.

Словом, у человека нормального обязательно должны быть разные виды собственности. Так для человека, которого мы будет обозначать буквой Ч (человек), стоит добавить еще букву С («собственность»).

Рассуждаем дальше. А в-третьих, в каждой стране должны жить еще особые граждане, которые обязаны следить за порядком: бороться с хулиганством на улицах, с воровством и преступлениями. Имеются в странах и тюрьмы, и казармы для военных людей, суды и многое другое, что можно было бы нам обозначить буквой Г (государство).

Итак, у нас в руках три ключевые имеющиеся практически в каждой настоящей стране буквы: Ч, С, Г. Чтобы быть дальше еще более понятными, попробуем опереться на некие квази-математические рассуждения. Попробуем соорудить такую «научную» схему. Введем особую структуру, она-то и будет у нас называться «Магическим треугольником общественности» (сокращенно – МТО).

Эта структура МТО должна выглядеть скажем, вот таким образом:

Продолжаем наши пояснения. Еще раз повторим-скажем, что буква Ч в МТО треугольнике значит человек. И какое же общество может без него обойтись? Гориллы? У них нет общественной жизни. Киборги? Или «гомо космикус», человек космический, способный жить в межзвездной среде? Но ведь их еще нет ни на Земле, ни скорее всего за ее пределами.

Две другие буквы нашей условной схемы в углах нарисованного выше треугольника это: С – собственность и Г – государство. Итак, имеем троицу: Человек-Собственность-Государство. Как может эта простенькая схема помочь нам? А вот как.

Давайте рассуждать. Чего хотели в свое время, скажем, всё отрицавшие анархисты? Они мечтали жить в обществе, где не будет ни понуканий, ни запретов государства, ни столь часто очень нужной человеку частной собственности. То есть анархисты грезили, говоря простецким псевдонаучным языком, о вырождении МТО в точку с буквой (Ч), в одну лишь из вершин нашего мысленного треугольника.

Ну, а если перевести нашу «геометрию» на общепонятный язык, то анархисты хотели ехать к полной свободе от всяких условностей и ограничений, так сказать, на одноколёсном автомобиле.

В цирке есть такие ловкачи, они умеют кататься и на одноколёсном велосипеде. И неплохо это делают. Однако автор не встречал еще такого циркового номера на улицах: человека, мчащегося по шоссе на авто с одним-единственным колесом. Труднейшее это было бы занятие!

Но вернемся к анархизму. К великому сожалению, приходится констатировать вещь, в общем-то очевидную, что светлая, чистая мечта анархистов – снимем шапки перед памятью русских анархистов Михаила Александровича Бакунина (1814–1870) и Петра Алексеевича Кропоткина (1842–1921), перед анархистом-французом Пьером Жозефом Прудоном (1809–1965) и еще перед многими другими анархо-первопроходцами. Однако же всем ясно, что анархизм является все же чистейшей нежизненной утопией.

Жить в обществе, построенном по анархистским проектам, способны разве что ангелы или серафимы, какие-то богоподобные создания, которым не нужны ни государственные подталкивания, ни заботы о низменной материальной стороне дела, заботы, непременно связанные с институтом собственности.

А теперь замолвим еще одно важное словечко – о социалистах (то бишь, о марксистах). Чего они-то добивались? Марксисты, отрицавшие собственность, но горячо приветствовавшие этатизм (государственность), хотели мчаться к коммунизму на, уже так сказать, двухколесном авто. Они «оседлали» частный другой случай нашей общей схемы МТО, еще и с буквой Г:

Именно на такой «повозке» взялись однажды большевики-марксисты подвезти Россию (а после этого, понятно, и весь крещённый мир) до самых ворот желанного коммунизма. Подрядились, но выполнить свои обещания так и не смогли.

Еще стоит отметить важное, что коммунисты-большевики напрочь отказывались от частной собственности С, признавая лишь собственность, вот диво-то, общегосударственную, непонятно кому принадлежащую.

Тут еще надо подчеркнуть и тот факт, что трехколесные повозки МТО в годы советский власти в России (тогда это был еще СССР – Союз Советских Социалистических Республик) именовали с явным укором как так называемые «капиталистические» страны.

Да, действительно, опыт показал, что на таких перевозящих устройствах более или менее успешно уже можно было двигаться. Но порой и они все же могли свалиться в кювет. Причины? Финансовые кризисы, глобальные погодные аномалии, землетрясения и многие прочие известные человеку беды.

Таким образом в итоге, нам удалось установить факт капитального значения: любая нормальная страна должна иметь в своем арсенале, так сказать, все три буквы в структуре МТО. И конечно, страны эти могут все же сильно разниться лишь именно потому, что эти три буквы Ч, С. Г могут иметь самые разные, скажем так, параметры, которые приняли для себя проживающие в этих странах люди.

И итожа в целом это наше незамысловатое вступление к тексту книги, стоит добавить еще вот что. Чтобы доказать правоту наших слов, дальше в пяти главах мы будем приводить примеры реализации нескольких, как нам кажется, достаточно показательных, уже имевших место в истории ряда стран, реализаций структуры МТО с различным наборами характеристик троицы букв Ч, С, Г.

* * *

Дальше в главах 1 и 2 мы будем рассуждать в основном лишь о значимости главной несомненно в Магическом Треугольнике Общественности буквы Ч. А вот в главах 3 и 4 уже основное внимание будет уделено роли в МТО также букв С и Г. А вот в главе 5 мы в заключение обсудим веками волнующую всех людей проблему. Ведь кто знает? А вдруг если начать подкручивать у троицы букв Ч, С. Г в МТО все, так сказать, винтики и колесики, то не удастся ли нам все же создать для человека рай на нашей грешной Земле?

Глава 1
Человек Толпы

Человек – это канат, протянутый между животным и сверхчеловеком, – канат над бездной.
Фридрих Ницше «Так говорил Заратустра»

…Бог, полагал древнегреческий афинский философ Платон (годы его жизни 429–347 гг. до новой эры), создал, вылепил в земных недрах, людей неравными: примешав к одним – самым лучшим из лучших – золота, к другим, похуже, – серебра, простую же грубую толпу, третий, низший сорт людей, он ваял, добавляя лишь дешевые медь или железо. Замешанные на золоте, поучал Платон далее, пригодны быть философами-правителями, замешанные на серебре – «стражами» (вторая из каст в платоновском Государстве), остальные же обязаны были, забыв обо всех своих претензиях, заниматься грубым физическим трудом.

…Французский утопист Анри Сен-Симон (1760–1825) разработал систему дифференцированной регуляции человеческого поведения на основании признания трех типов личности: типа рационального, эмоционального и моторного.

Гораздо дальше пошел другой великий утопист, тоже француз Шарль Фурье (1772–1837): он уже различал 810 (!) разных психологических типов, и в своем фаланстере формировал рабочие бригады по признаку психологической совместимости, согласно открытому самим же Фурье особому космическому закону «притяжения по страсти».

Современные биологи, как и Платон, признавая изначальное биологическое неравенство людей, делят их на биологические касты, разместив на вершине так называемые «альфы» – прирожденных вожаков, лидеров (президенты, цари, пророки, полагают, что несомненным альфа был Гитлер), и заканчивают список каст «омегами» – отщепенцами, париями общества, забитыми существами, которых принимают во внимание лишь немногие близкие к ним люди.

Особой градации придерживаются психофизиологи, интересующиеся, как человек живет в нашем вероятностном мире, мире шансов и возможностей, мире случайностей и неожиданностей. Психофизиологи пытаются разгадать, как мы строим модели будущего, как пытаемся предугадать грядущие события.

Выясняется – работы рижских (Латвия) исследователей, что один крайний тип людей стремится всячески экономить свои усилия, такие обычно едут на один и тот же курорт, предпочитая ходить на один и тот же пляж, стараются как можно быстрее перейти на автоматизированный режим существования, требующий минимальных затрат энергии. Второй же тип, прямая противоположность первому, пребывает в вечной боевой готовности, он всегда, хоть это и требует большого расхода душевных и физических сил, начеку, наотрез отказывается от поисков стереотипов, наезженной колеи, шаблонных решений – такого человека даже маловероятное событие никогда не застанет врасплох…

…В одном из номеров журнала «Новый мир» в бывшем СССР, 1989 год, в статье, один биолог, пострадавший от культа личности, писал следующее:

«Вглядываясь в пятимиллиардную массу людей, населяющих шар земной, все-таки тщишься понять, определить, что же представляет собой человек, хотя и догадываешься, что одним прилагательным его суть не раскроешь. Вот почему, не претендуя на какую-то концепцию, и предложил я такую условную триаду: человек биологический, человек социальный, человек духовный. В разных соотношениях все три персонажа живут в каждом человеке».

Вот так ЧЕЛОВЕК, загадочнейшая из тварей земных, все более предстает перед исследователями огромным сложнейшим уравнением с миллионом неизвестных, и уже не двух, а тысячеликим Янусом, Сфинксом, в который генные инженеры как бы ввели гены громадного числа самых разных земных существ. А ведь мы пока ведем разговор об отдельном, индивидуальном человеке, хотя он может быть (усложнение? более трудно распутываемый случай?) частью группы, осколком профессионального отряда, класса, нации, государства, всего человечества наконец! И здесь на картах науки как бы внезапно возникают очертания громадного таинственного материка, который можно условно окрестить словами – ЧЕЛОВЕК ТОЛПЫ.

Оговоримся сразу: Толпа – субстанция все еще малоизученная, приглядывающихся к Толпе исследователей немного, источники сведений о Толпе поневоле скудны, самой же ей, Толпе, рассказать о себе не под силу. Посему автор вынужден, чтобы избежать неуместных фантазий, чтобы соблюсти научную добросовестность, объективность, вынужден часто прибегать к прямому цитированию, порой одних и тех же лиц. Да простят мне это снисходительные читатели!

1. Сумасшествие по подражанию

Человек в группе не является самим собой: он – одна из клеточек организма, столь же отличного oт него, как клеточки вашего тела отличаются от вас.
Американский прозаик Джон Стейнбек

Что ж за зверь такой – толпа? Хорошо помню, как 6 марта 1953 года шел к Колонному залу, где лежал умерший Сталин. На Садовом кольце путь преградили милиционеры. Колонна свернула влево – снова заграждение. Слышу: «Нарочно крутят – не умер он». Становится все теснее. Задние напирают, дышат в затылок. Мне кажется, именно там, на подступах к Трубной площади, что-то резко поменялось: было просто много людей и вдруг – лиц не различить, кричат, всех сплотило общее раздражение («Почему не пускают?», «Дави их!») …Звенят выбитые стекла, толпа рвется вперед, сминает солдатскую шеренгу, а за ней – невидимые раньше грузовики. борт о борт. И не остановиться, не свернуть…
Писатель Владимир Шевелев из статьи в старой газете «Выйти из толпы»

Не надо быть царем Соломоном, мудрецом, чтоб сообразить такую простую вещь: человек-одиночка и человек, опутанный «толпной упряжью», должны сильно различаться. Только Декарт, говорят, живя довольно долго в уже тогда перенаселенной Голландии, смог сохранить потенции мыслителя, остаться первостатейным философом. И то, в основном, должно быть, лишь потому что, постоянно вращаясь среди людского многолюдья, НЕ ЗНАЛ голландского языка.

Психология толпы. Писатели и ученые мало занимались подобными вопросами, предпочитая более легкое: изучать отдельных гоголевских Иван Иванычей и Иван Никифорычей. Но тут нам нельзя не упомянуть француза, социального психолога и социолога Густава Лебона (1841–1931), им написана любопытная книга «Психология народов и масс» (на создание труда «Психология человечества» Лебон однако ж не замахнулся, не по той ли простой причине, что народов много, а человечество одно?).

«Под словом “толпа”, – писал в своей книге Лебон, – подразумевается в обыкновенном смысле собрание индивидов, какова бы ни была их национальность, профессия или пол и каковы бы ни были случайности, вызвавшие это собрание».

Лебон, впрочем, отмечает большую условность подобных определений, значительную неопределенность понятий «толпа», «масса», «народ» и им подобных, он пишет:

«В известные моменты, например, даже шести человек достаточно, чтобы образовать толпу, между тем как в другое время сотня человек, случайно собравшихся вместе, при отсутствии необходимых условий, не образуют толпы. С другой стороны целый народ, под действием известных влияний, иногда становится толпой, не представляя при этом собрания в собственном смысле этого слова…»

А еще Лебон указывал на скопище индивидов различных рас, общность которых скреплена лишь волей вождя, как на толпу самого низкого сорта. Он также различает толпы «разнородные» – «анонимные» (уличная толпа, например, составленная из случайно встретившихся людей) и «неанонимные» (присяжные, парламенты и т. д.) – и толпы «однородные»: секты (политические, религиозные…), касты (военная, духовная…), классы (буржуазия, крестьяне, пролетариат)…

Скользкость, тернистость ходьбы по тропам дефиниций, коль скоро речь заходит о понятиях типа «толпы», хорошо отражены в одной из миниатюр народного российского поэта Дмитрия Александровича Пригова (1940–2007), вот она:

Народ он делится на ненарод
И на народ в буквальном смысле
Кто ненарод – не то чтобы урод
Но он – ублюдок, в высшем смысле
А кто народ – не то, чтобы народ
Но он народа выраженье
Что не укажешь точно – вот народ
Но скажешь точно: есть народ! И точка

Стих несколько витиеватый, но льющий воду на нашу мельницу!

Обстоятельно занимался толпой и французский социолог и криминалист Габриель Тард (1843–1904), преподававший философию в Коллеж де Франс (Латинский квартал в Париже, учебно-исследовательское заведение), оставивший после себя книги «Законы подражания» и «Преступления толпы» (опубликованы в России, в Казани в 1893 году), а также «Социальная логика», его выводы о психологии толпы довольно часто цитируются.

И другой француз врач, филолог и фотограф Поль Реньяр (1850–1927), в работе «Умственные эпидемии», предупреждал об опасности для людей в толпе социального мимицизма – особого инстинкта подражания, заразительного и чреватого неприятными последствиями. Он так писал об этом:

«Возьмите людей самых благоразумных, вполне владеющих собой, составьте из них собрание – и что же? – нельзя поручиться, чтобы, вследствие увлечения, они не совершили действий и не приняли бы решений, в которых каждый из них отдельно будет раскаиваться, оставшись наедине с самим собой».

Здесь же Реньяр обсуждает возможность массовых сумасшествий по подражанию.

2. Сорок академиков и сорок водоносов

Если вы заметили, что вы на стороне большинства, это верный признак того, что пора меняться.
Американский писатель Марк Твен

Умственные эпидемии, полагал Реньяр, способны овладеть и целой нацией. Он пишет:

«Эта наклонность к подражанию давно уже была подмечена законодателями всех времен; вот почему мы всюду встречаем законы, направленные против скопищ».

Очень любопытна концовка книги Реньяра, тут он, характеризуя различные века свойственными каждому из них маниями (XIX век, по мнению Реньяра, страдал манией величия, в XVIII процветали истерия и эпилепсия, XV–XVI века прошли под знаками демонизма и колдовства), захотел представить и вид грядущих – XX век и далее, – психических болезней человечества:

«Социальные неравенства, часто несоответственные и несправедливые, с каждым днем все более и более побуждают людей искать средств для уничтожения нищеты одних и непомерной роскоши других. Забыв, что равенство не встречается ни в области физической, ни в области нравственной, эти теоретики тщетно ищут средств для осуществления его в экономических условиях».

Реньяр трезво оценивает обстановку:

«…Некоторые из этих теоретиков нашли более коротким упразднить идею реформ и заменить ее идеей всеобщего и внезапного разрушения современного социального строя, с тем чтобы создать нечто иное на почве, очищенной от его развалин. Эти результаты могут быть достигнуты лишь при содействии огня и меча».

Заканчивает свои рассуждения Реньяр воистину пророческими словами:

«Я сильно опасаюсь, чтобы наиболее характерной умственной эпидемией XX века не сделался бы бред фанатического насилия, крови и разрушения…»

…Уже в наши дни исследования Лебона, Тарда, Реньяра продолжили опять же… французы (что? склонность к психологическим раздумьям у этой нации в крови?) М. Робер и Ф. Тильман в книге «Психология индивида и группы» отмечают наличие особого «стадного инстинкта», когда люди ведут себя в толпе как овцы Панурга.

Группа, поясняют Робер и Тильман, оказывает на своих членов «конформистское давление». Индивид в ней оказывается как бы «повязанным» стремлением получить одобрение со стороны других членов этой группы. Превращаясь в своеобразного пай-мальчика, нуждающегося в поощрении. И если кто-то в группе «выходит за рамки», проявляя «строптивость», то он тут же становится объектом социального давления».

«Последнее может принять форму молчаливого неодобрения, – поясняют Робер и Тильман, – насмешки, презрения или смертного приговора. Напротив, за соблюдение норм индивид получает одобрение, согласие, приобретает престиж».

Исследователи будущего способны будут, видимо, отличать толпу американскую от толпы русской, видеть разницу между толпой интеллигентов и толпой интеллектуалов (увы, и такие сочетания в принципе вероятны) так же легко, как сейчас они отличают толпу театральную («она все воспринимает гораздо сильнее, чем каждый из театралов в отдельности отнесся бы к тому, что видит на сцене, не будь это в переполненном зале и не заряжайся он чувством соседа») – толпу, может быть, самую спокойную, хотя бы потому, что она сидит, от гораздо более возбужденных толп – стоящих или двигающихся («самая опасная – это бегущая толпа, тут ее возбужденное состояние легко переходит все границы, вызывая панику или страсть к разрушению»).

Парадоксы толпы? Главный из них, пожалуй, тот, что в толпе может исчезнуть разница между великим математиком и его сапожником!

«В толпе, писал Лебон, люди всегда сравниваются, и если дело касается общих вопросов, то подача голосов сорока академиков окажется нисколько не лучше подачи голосов сорока водоносов».

Об опрощении в толпе, об уценке в ней даже ярких личностей говорил однажды и покойный протоиерей Александр Мень (1935–1990):

«Приведу… один показательный и немного забавный пример из недавней церковной истории. Когда католиками готовился Второй Ватиканский Собор, было условлено, что на его заседаниях под сводами храма святого Петра не будут звучатъ аплодисменты. Но едва в ходе Собора столкнулись позиции консерваторов и реформистов, об этом правиле все мгновенно забыли.

Две тысячи почтенных иерархов и ведущих теологов ощутили в себе иррациональный “зов массы”. Они не только хлопали, но порой даже кричали и стучали о пюпитры. Большинство из собравшихся, наверняка, были образованными, разумными и, скажем, степенными людьми…»

3. «Такой же незаметный, как тысяча других»

Драгоценное одиночество. Никто не задумывается над тем, сколь необходимо человеку одиночество. Никто не задумывается над тем, сколь необходима человеческому организму, сколько жизненных сил экономит определенная доза ежедневного одиночества. Она очищает нашу жизнь, удаляет из него шлаки коллективизма. Общественная, коллективная жизнь отравляет человеческий организм. Мы сильно обеспокоены вредом алкоголизма или курения, но никого почему-то не беспокоит вред, наносимый нам коллективизмом. В отрочестве и более зрелом возрасте каждый самостоятельный человек должен несколько часов в день проводить в одиночестве – и непременно в тишине. Необходимое дополнение к гигиене жизни.
Альберто Савинио «Новая энциклопения»

Одиночество нужно всем. Если его не хватает, деформируется личность человека. Английские коллеги обычио всегда спрашивают, как идут дела, но этот вопрос не подразумевает ответа.
Эрне Рубик, изобретатель «магического кубика»

Мы ошибочно воспринимаем толпу, всякое людское скопище, как сборище людей нормальных, мы не подозреваем порой или забываем, что «коэффициент человечности» в толпе способен достигать крайне низких значений. И что вообще многое в толпе идет «под знаком минус», подчиняется правилам не сложения, а вычитания.

У Станислава Лема есть фантастический рассказ о том, как закончилась одна война. Враждующие правители додумались сформировать «абсолютную армию». Секрет был прост: сознание всех солдат настроили с помощью особых аппаратов в унисон, они теперь действовали «как один человек». И что же? Результат получился противоположный тому, что ожидали генералы: две армии, встретившись «лицом к лицу», поняли нелепость войн и заключили мир…

Сказка Лема хорошо подчеркивает прямо обратный характер тех метаморфоз, которые отдельный человек претерпевает в толпе. Тут-то уж размеры собственного «Я» каждого индивида оказываются обратно пропорциональными размеру толпы.

Лебон:

«Толпа никогда не может выполнить действия, требующие возвышенного ума. Решения, касающиеся общих интересов, принятые собранием даже знаменитых людей в области разных специальностей, мало все-таки отличаются от решений, принятых собранием глупцов».

И дальше:

«В толпе может происходить накопление только глупости, а не ума. “Весь мир”, – как это часто принято говорить, – никак не может быть умнее Вольтера, а, наоборот, Вольтер умнее, нежели “весь мир”, если под этим словом надо понимать толпу».

А собственно, эффект массового поглупения вполне объясним. Приобретая в толпе коллективистские свойства, прежде всего способность быть похожим на остальных, мы непременно обязаны поступиться хотя бы частью собственной индивидуальности. Как добиться «равенства по толпе»? Наивно надеяться тут, что все смогут стать одинаково разумными, ведь ум, его оригинальность, имеют миллиарды возможных граней и оттенков! Нет, гораздо проще уравняться в глупости. Что фактически в толпе и наблюдается.

Лебон:

«Собравшись в большом количестве, публика, из кого бы она не состояла, из профессоров или кочегаров, прежде всего, теряет способность владеть собой. Толпа не мыслит, а чувствует (подчеркнуто мной – Ю.Ч.). А в этом отношении кочегар и профессор ничем не отличаются. Оба чувствуют одинаково».

Лебон отмечал, что логика, сцепление доказательных рассуждений совершенно недоступны толпе. «Не раз, писал Лебон, приходится удивляться, как плохи в чтении речи, имевшие огромное влияние на толпу. слушавшую их». Рассуждения толпы чаще основаны на ассоциациях, на примитивных аналогиях. Логика и последовагельность здесь обычно кажущиеся.

«В них заключается, пишет Лебон, точно такая же связь, как и в идеях эскимоса, знающего, например, по опыту, что лед прозрачен, и тает во рту, и выводящего отсюда заключение, что и стекло, как прозрачное тело, должно также таять во рту; или же в идеях дикаря, полагающего, что если он съест сердце мужественного врага, то тем самым усвоит себе его храбрость; или в идеях рабочего, подвергавшегося эксплуатации со стороны своего хозяина и выводящего отсюда заключение, что все хозяева должны быть эксплуататорами».

Неизвестно, удастся ли когда-нибудь науке такой опыт: собрать в одну толпу сотни Эйштейнов и померить их средний IQ – показатель интеллекта? Однако уже теперь ясно: в толпе ЧУВСТВА заменяют МЫСЛИ. Что любая толпа, из кого бы она ни состояла, удивительно легковерна, болтлива (хочется добавить: словно женщина!), легко повинуется своим страстям. Что ее главные свойства – нетерпимость, раздражительность, неспособность что-либо хладнокровно обсуждать.

Тард так характеризует свойства толпы:

«Поразительная нетерпимость, смешная гордость, болезненная впечатлительность, увлекающее сознание безответственности, рождающееся от иллюзии всемогущества, и полная потеря чувства меры, зависящая от взаимно поддерживаемого крайнего возбуждения».

Стоит ли после этого удивляться, что толпа способна отобрать у ее членов последние жалкие умственные крохи, превращая их, людей, в форменное СТАДО, настоятельно нуждающееся в ПАСТЫРЕ-ПОВОДЫРЕ. Не этой ли тоской обезличенности, не горечью ли утраты лучших частей собственного «Я» наполнены строки стихотворения поэта Александра Борисовича Ткаченко (родился В 1967 году)

Ты втиснешься в вагон
как будто в том заветный,
среди людей,
по крови неродных,
поедешь на работу
такой же незаметный,
как тысяча других,
как тысяча других…

Омуравливание, онасекомливание, саморазмазывание в сборище себе подобных, потеря личностной уникальности, размытие океаническими волнами массы, толпы, как неким универсальным едким растворителем любых индивидуальных свойств – все это замечательно воплощено поэтом в его стихотворении:

А там, доверчивый вполне
к словам поверхностей
любых,
ты – камень в стенке,
ветка на стволе,
как тысяча других,
как тысяча других…

И еще, как реквием, переполненные слезами и стенаниями, выряженные в креп и глазет, облаченные в траур черно-белых тонов, звучат слова:

Не думай, человек,
со всех сторон сосед,
что случаем из тысяч
дорогих,
ты любишь женщину
совсем не так, как все, —
как тысяча других,
как тысяча других…

4. «Огромный пестрый зверь – простой народ…»

Воистину все демоны, гнездящиеся в больном человеческом подсознании, вырываются на свободу, когда господствует «дух толпы». Толпе чужды диалог, анализ, даже полемика. Она склонна к раболепству и насилию, капризна и инфантильна. Ее родная стихия – суд Линча, погром, охота на ведьм, Поиск «козлов отпущения» и врагов.
Протоиерей Александр Мень (1935–2000)

Толпа такое творила – жутко вспомнить, а перед столом следователя сидят слабые, напуганные собственными поступками люди. Впрочем, чему удивляться? Именно неразвитые духовно личности более всего склонны к слепому подражанию, охотно подчиняются чужой воле, легко воспламеняются несуразными бреднями своего вожака, который в такую минуту всплывает на поверхность. Толпа с жадностью слушает того, кто поощряет ее потребность сразу отыскать виноватого, ее страсть крушить и громить, кто обещает немедленно исполнить все ее заветные желания. Не здесь ли секрет нескольких миллионов голосов, отданных в свое время за Владимира Жириновского на выборах президента России? Мы, пожалуй, таким образом, увидели, сколько у нас обиженных, озлобленных.
Советский инженер Владимир Шевелев (1928–2005)

Добр ли человек или изначально зол, злобен? Споры об этом длятся тысячелетия. И многие тут склоняются ко второму. Аргументы?

Фридрих Энгельс (1820–1895):

«…Поскольку человек произошел из царства животных, то ясно, что он никогда не избавится от звериных элементов: вопрос может всегда идти лишь о количественных различиях степени животности или человечности».

Федерико Феллини, итальянский кинорежиссер:

«Великие тираны обладали могуществом воплотившегося в них коллективного бессознательного, в них, как в фокусе, сходились темные устремления, они были выразителями организованного безумия. Но “чернорабочие”, убийцы, те, кто не ослеплен никакими идеалами, как могут они во тьме своего угасшего разума, своих неразвитых чувств согласиться убивать? Это наводит на мысль, что где-то в глубине человеческой психики еще сохранились некоторые чудовищные стороны человека-зверя».

Станислав Лем, польский футуролог, писатель-фантаст (1921–2006):

«…Я надеялся, что после ряда усилий и даже кризисных явлений нам все-таки удастся построить новый мир. Но потом я потерял веру в то, что человек изменится не только биологически, но и психологически. Конечно, когда-нибудь он пробежит стометровку и за 9 секунд. Но вряд ли придет такое время, когда будет лучше, чем теперь, когда все возлюбят друг друга. Дорога в “прекрасное будущее” обернулась для многих стран жестоким тоталитаризмом, уничтожением миллионов людей».

Причины такого пессимизма? Лем поясняет:

«Есть что-то в человеческой натуре темное, я бы даже сказал – злое. Я не верю в Бога – но и в Дьявола тоже. Зло в самом человеке».

Освальд Шпенглер (1880–1936), немецкий философ, автор сенсационного в свое время труда «Закат Европы», идеолог, так считают многие, национал-социализма. Шпенглер писал определенно:

«Человек – это хищное животное. Я буду утверждать это постоянно. Все эти добродетельные ханжи и проповедники социальной этики, которые пытаются закрыть глаза на данный факт, тоже хищные звери, но с вырванными зубами, ненавидящие других за агрессивность, от которой они сами благоразумно воздерживаются… Называя человека хищным зверем, кого я обижаю: человека или зверя? Ведь великие хищные звери – это благородные создания совершенного типа, чуждые лживой человеческой морали, порожденной слабостью».

После подобных заявлений вряд ли покажутся удивительными мнения о толпе как о хищном звере. Рассуждения о том, что толпе доступна только животная речь, что толпа – это нечто не человеческое, а прямое чудовище, на кого бы она ни кинулась.

«Даже возникшая среди наиболее цивилизованного народа толпа является существом диким, мало того – бешеным, несдержанным зверем, слепой игрушкой своих инстинктов и рутинных привычек, а иногда напоминает собой беспозвоночное низшего порядка, род какого-то чудовищного червя, обладающего распространенною чувствительностью и извивающегося в беспорядочных движениях даже после отделения головы. Этот “зверь-толпа” (bête humaine) представляет самые различные модификации, из коих слагается как бы особая человеческая фауна, открывающая еще широкое поле для исследований», – так писал в книге «Преступления толпы» Габриель Тард.

А и вправду: если разум чахнет в толпе, тогда, понятно, и свойства звериные обязаны здесь проявляться во всем великолепии. И это отмечали многие. Великий утопист Томмазо Кампанелло (1568–1639), арестованный за попытку поднять народное восстание, вспоминая в тюремной камере, как одураченные властями простые люди бросали в него камнями, горестно писал в сонете:

Огромный пестрый зверь – простой народ.
Своих не зная сил, беспрекословно
Знай тянет гири, тащит камни, бревна —
Его же мальчик слабенький ведет.
Один удар – и мальчик упадет,
Но робок зверь, он служит полюбовно.

Слепая ярость натравленной, науськанной, алчущей крови толпы-зверя! Души людей, вовлеченных в толпное болото, беззащитны и уязвимы, ибо они утрачивают сознание ответственности и разумность. Вот почему все диктаторы, тираны так любят толпу, так беззастенчиво льстят ей. Толпа не критична. Она всецело во власти неустойчивых эмоций. Ничего не стоит повернуть ее в нужную сторону, манипулировать ею в выгодном для демагога направлении.

«Недаром евангельский образ толпы, которая сперва кричала “Осанна!”, а через несколько дней – “Распни Его!”, – остается и поныне бессмертным архетипом, – писал Александр Мень. – Ярость толпы, как и ее преклонение перед чем-то или кем-то, – проявление не коллективного разума, а куда чаще есть синдром общественного помешательства. Можно привести тысячи примеров того, как высокие свойства, присущие личности, в толпе затухают, слабеют, подменяются архаичными стадными инстинктами. “Коэффициент человечности” сводится к минимуму».

Как известно, заявления подобного рода стоили Александру Меню жизни. Но тем ценнее его слова!

«Отсюда эта страшная воля к разрушению, – писал Мень, – которая, например, побуждала крестьян даже там, где они вовсе не испытывали угнетения, жечь имения, грабить, истреблять национальное достояние. Чем, скажем, провинилось блоковское Шахматово?..

Это отнюдь не воля народа, не демократия. Это феномен, который Платон окрестил “охлократией”, властью черни, а Федотов уже прямо – “демонократией”».

Верно, толпа-зверь не шутит, оскорбить ее сомнением в мудрости ее решений, вызвать ее гнев – очень опасно. Критиковать ее нельзя, обращаться к ее разуму бесполезно, бороться с ней таким путем – все равно, что бороться с циклоном.

Опыт Великой французской революции, этого Царства Толпы по преимуществу, показал, что даже ее избранники не могли образумить толпу. Они ею управляли, пока разжигали ее страсти, но, когда вздумали успокоить их, утишить, толпа отказалась повиноваться. Своим свободно избранным народным представителям она приставляла штык к груди или дуло пистолета, заставляя их голосовать под угрозами улицы.

В итоге, народные избранники были только слугами и рабами толпы на галерке. Она криком, воем, топаньем заглушала тех, кто не умел угодить ей. Она диктовала свои законы, отменяла их, приводила в исполнение. Она-то, в конце концов, и погубила свободу во Франции, привела к террору, потом – к военной диктатуре.

5. «Мерзавец иногда отдыхает, глупец – никогда»

Жить в свое удовольствие – удел плебея; благородный стремится к порядку и закону.
Немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832)

Французский философ Анри Бергсон (1859–1941) сравнивал когда-то два возможных варианта социального развития. По одному пути, пути толпы, пошли насекомые, создав муравейники, термитники, пчелиные рои. По-другому – человек, развивающийся в сравнительно небольших группах.

Что могло случиться, если бы разум был дан роевой толпной структуре, пытался вообразить Герберт Уэллс в своем романе «Первые люди на Луне». Полное подчинение индивидуума Целому.

К счастью для нас, разум избрал второй, не муравьиный, не термитный, путь. Огонь духа вспыхнул в личностях, образующих сравнительно небольшие популяции. По существу, вся история человеческой духовности и культуры есть борьба творческого личностного начала против массовой нивелировки, отбрасывающей Человека назад – в безличное царство слепых природных сил.

Александр Мень:

«Культура никогда не творилась безликой массой. Она вырабатывалась в элите, составляющей ядро, совесть, самосознание любой нации. Преимущество культурной элиты в том, что она имеет возможность активно осмыслять информацию, широко смотреть на вещи, критически мыслить. Сохранять те подлинно человеческие свойства, которые в толпе, как правило, теряются. Поэтому русский религиозный мыслитель философ Георгий Петрович Федотов (1886–1951) так настаивал на необходимости для каждого народа оберегать свою элиту, прислушиваться к ней, давать ей простор для свободного развития».

Человек Толпы и ЭЛИТА – этой теме много внимания уделил, в работе «Восстание масс», опубликована в 1930 году, испанский философ (философ-идеалист, как принято было писать во времена сталинские и много позднее), публицист и общественный деятель Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955). Ортега, правда, рассуждал буквально не о толпе, употреблял иное слово – МАССЫ, в смыслах, которые мы попробуем пояснить дальше. Пока же условно будем ставить знак равенства между словами Человек Толпы (ЧТ сокращенно) и Человек Массы (ЧМ).

Ортега-и-Гассет писал:

«Человек массы – это тот, кто не ощущает в себе никакого особого дара или отличия от всех, хорошего или дурного, кто чувствует, что он – “точь-в-точь, как все остальные”, и притом нисколько этим не огорчен, наоборот, счастлив чувствовать себя таким же, как все».

ЧМ вовсе не глуп и не примитивен. К этой категории людей Ортега относит и большинство современных ученых, ибо, по его словам, «экспериментальные науки развились главным образом благодаря работе людей посредственных».

«Наука, корень и символ нашей цивилизации, пишет Ортега, впустила в свои недра человека заурядного и дозволила ему работать с видимым успехом».

Парадоксальное высказывание? Его разгадка в механизации, рутинности, конвейерности основного объема научной работы и в жесткой специализации, превращающей человека науки в «ученого невежду», ибо он знает в совершенстве лишь свой крохотный уголок вселенной и все же имеет наглость, с апломбом, амбицией, быть непререкаемым судьей в вопросах, лежащих вне его компетенции.

Человеку Массы Ортега противопоставляет Человека Элиты. Если ЧМ плывет по течению, самодоволен, ограничен и глух ко всему, что находится вне узкой сферы его специализации, то ЧЭ (Человек Элиты) – строг и требователен к себе («подвижники»), это человек благородный, для него «жизнь – вечное напряжение, непрерывная тренировка».

«Отличительная черта благородства, – пишет Ортега, – не права, не привилегии, а обязанности, требования к себе».

Ортега-и-Гассет поясняет далее:

«Для меня “благородная жизнь” означает жизнь напряженную, всегда готовую к новым, высшим достижениям, переход от сущего к должному. Благородная жизнь противопоставляется обычной, косной жизни, которая замыкается сама в себе, осужденная на perpetuum mobile – вечное движение на одном месте, – пока какая-нибудь внешняя сила не выведет ее из этого состояния. Людей второго типа я определяю как массу, потому что они – большинство, потому что они инертны, косны».

ЧМ довольствуется запасом готовых идей и решает, что с умом у него все в порядке. «Он раз и навсегда усвоил набор общих мест, предрассудков, обрывков чужих мыслей и пустых слов, случайно нагроможденных в памяти, и с развязностью, которую можно оправдать только наивностью, пользуется этим мусором всегда и везде».

Более того, этот новый Адам, не сомневается в своем совершенстве, выйти за свои пределы, переселиться в своего ближнего он не может: душа ЧМ неспособна к таким упражнениям.

Ортега продолжает:

«Мы стоим здесь перед тем самым различием, которое испокон веков отделяет глупцов от мудрецов. Умный знает, как легко сделать глупость, он всегда настороже, и в этом его ум. Глупый не сомневается в себе; он считает себя хитрейшим из людей, отсюда завидное спокойствие, с каким он пребывает в глупости. Подобно насекомым, которых никак не выкурить из щелей, глупца нельзя освободить от глупости, вывести хоть на минуту из ослепления, сделать так, чтобы он сравнил свои убогие шаблоны со взглядами других людей. Глупость пожизненна и неизлечима. Вот почему Анатоль Франс сказал, что глупец гораздо хуже мерзавца. Мерзавец иногда отдыхает, глупец – никогда».

6. XYY-мужчина

Возможно, картина: человечество, состоящее только из Людей Элиты – и абсолютно абсурдна, однако отчего ж не поиграть и в такую игру? не заглянуть хотя бы на миг в Страну Совершенства?.. Подобными играми, к примеру, «баловался» русский и советский ученый Константин Эдуардович Циолковский (1857–1935).

В 1916 году он создает небольшое эссе «Горе и гений», где вначале указывает, что горя на Земле было бы гораздо меньше, если б можно было легко распознавать гениев и использовать мощь их ума на благо людей. А затем начинает сетовать на тo, как трудно («Где Ломоносовы, Ньютоны, апостолы ума и нравственности, Лапласы, Гауссы?» – восклицает в статье Циолковский) отличить посредственность от гениальности. И тут же указывает собственный прием изучения людей, пригодный для массового отлова гениев.

Суть средства проста, хотя, видимо, и потребовала бы для своей реализации очень долгого времени. Циолковский предлагает разбить человечество на группы, живущие в особых поселках-общежитиях. В каждой группе люди, внимательно приглядываясь друг к другу, после нескольких лет взаимной притирки и проверки отбирают наиболее способных своих членов – небольшое их число: самых достойных.

Эти «избранники первого порядка составляют высшее общество второго порядка», оно также разбивается на группы, также рекрутирует самых достойных – свою элиту, рекомендуя ее в «общество третьего порядка». Такая процедура повторяется многажды. Так человечество, мыслил Циолковский, могло бы постепенно отбирать и растить свою элиту, создавать для нее наиболее благоприятные условия, имея конечной целью – превратить в элиту все население планеты…

Селекция людей? Ею давно занимается евгеника (греческое слово eugenics буквально значит человек «хорошего рода»), ее основоположником стал двоюродный брат Чарльза Дарвина (1809–1882) английский психолог и антрополог Фрэнсис Гальтон (1822–1911).

Впервые этот термин Гальтон использовал в 1869 году, в своей работе «Наследственность таланта, его законы и последствия». Гальтона занимал вопрос: каково происхождение наиболее одаренных людей? Он высказывает гипотезу, что подобно животноводам можно способствовать воспроизводству «хороших» людских особей и препятствовать появлению на свет «плохих». Тогда можно будет облагородить и всю расу.

В конце XIX и начале XX веков программа евгеники имела у публики шумный успех, возникали многочисленные евгенические общества. В США от слов даже перешли к делу: в ряде штатов проводили операции вазэтомии – неполноценным мужчинам, делалась и принудительная стерилизация «наследственных дегенератов».

Особый размах эти грубые меры получили при нацизме. В фашистской Германии практиковали не только положительную евгенику (путем тщательного подбора брачных партнеров), применялась и отрицательная евгеника, та, что вела к уничтожению «низших» рас, главным образом евреев и цыган. С тех пор над евгеникой, по выражению известного английского биолога, лауреата Нобелевской премии Питера Брайана Медавара (1915–1987), витает «нестерпимый запах газовой камеры».

Казалось бы, навеки заклейменная, опозоренная, попавшая под запрет, евгеника неожиданно начала, словно легендарная птица Феникс из пепла, оживать в наши дни, успехи генной инженерии вновь делают эти взгляды актуальными.

В 1965 году в журнале «Nature» была опубликована любопытная научная статья: ее авторы утверждали, что агрессивность некоторых людей напрямую связана с наличием у них сверхкомплектной XYY-хромосомы. Это «открытие» не прошло мимо прессы, поднялся шум. А в результате, вскоре в США был опубликован роман-бестселлер «XYY-мужчина». Герой этого произведения, носитель роковой хромосомы, выходит из тюрьмы, чтобы стать взломщиком, работающим по заданию британских разведслужб…

Тема генной евгеники в странах Запада муссируется на все лады. Несколько лет назад один драматург потешил американцев, выведя в своей пьесе экзальтированного генетика, доктора Ирвинга Слезака. Этот ученый муж надеялся, объединив гены водителя тяжелого грузовика и гены полисмена, создать новое существо – «водителя грузовика, который, превысив скорость 100 километров в час, сам себя останавливает, чтобы оштрафовать»…

7. Сверхчеловеки ложные и истинные

– Слышь, что ли, сосед, – добравшись до Гладышева, Чонкин толкнул его под локоть, – я вот тебя спытатъ хочу, а как же лошадь?
– Какая лошадь? – недоуменно повернулся Гладышев.
– Ну, лошадь, лошадь, – сердился Чонкин на непонятливость Гладышева. – Скотина на четырех ногах. Она же работает. А почему в человека не превращается?
Владимир Войнович «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина»

Евгенические, эволюционные проблемы полны тайн. Прописывать здесь дельные рецепты мудрено. Проще иронизировать, как это делает в своем известном романе писатель Владимир Николаевич Войнович (1932–2018). Вспомним хотя бы тот эпизод, когда селекционер-самородок Кузьма Гладышев просвещает своего необразованного собеседника:

«– А ведь ты, Ваня, небось, и не знаешь, что человек произошел от обезьяны.

– По мне хоть от коровы, – сказал Чонкин.

– От коровы человек произойти не мог, – убежденно возразил Гладышев. – Ты спросишь: почему?

– Не спрошу, – сказал Чонкин.

– Ну, можешь спросить, – Гладышев пытался втянуть его в спор, чтобы доказать свою образованность. – А я тебе скажу: корова не работает, а обезьяна работала.

– Где? – неожиданно спросил Чонкин и в упор посмотрел на Гладышева.

– Что – где? – опешил Гладышев.

– Я тебя пытаю: где твоя обезьяна работала? – сказал Чонкин, раздражаясь все больше. – На заводе, в колхозе, на фабрике, – где?

– Вот дурила! – заволновался Гладышев. – Да какие же заводы, колхозы и прочее, когда всюду была непрерывная дикость. Ты что, паря, не при своих? Это ж надо такое ляпнуть! В джунглях она работала, вот где! Сперва на деревья лазила за бананами, потом палкой их стала сшибать, а уж опосля и камень в руки взяла…»

Узнаем ли мы когда-нибудь, как зверь превратился в человека, в существо, которое уже не зверь, но еще не ангел, поймем ли? – трудно сказать. В рассуждениях на подобные деликатные темы даже такой завзятый сатирик и остроумец, такой острослов как драматург Бернард Шоу, не способен был унестись в фантасмагорические дали.

Шоу в известную пору своей жизни был твердо убежден: в мире действует некая жизненная сила, проявляющаяся в создании все новых и новых видов. Сила, непрерывно стремящаяся к совершенству и самопознанию.

Еще, верил Шоу, никакой социальный прогресс невозможен при теперешнем биологическом уровне людей. Они просто не приспособлены к справедливому социальному строю по самой своей природе. Отдельные гуманисты и великие люди, которых Шоу и называет сверхчеловеками (этот термин драматург заимствовал у Ницше, но насытил его иным содержанием, он видел тут соединение атлета с философом, сочетание здорового тела и здорового, гуманистического духа), ничего не могут изменить в мире, им не на кого опереться.

«Ложные сверхчеловеки» – завоеватели, фанатики, накопители, те, кто легко увлекает за собой толпы и приносит людям огромный вред, вот они могут менять общество. В отличие от «сверхчеловеков истинных» (таких, как Гёте, Толстой, Шекспир). И если думать о прогрессе положительном, то, полагал Шоу, надежду тут можно связывать только с биологической эволюцией самой материи, с проявлениями той жизненной силы, которая упоминалась выше.

На смену современному человечеству, верил великий англичанин, с его низким моральным и умственным уровнем должно прийти новое человечество, состоящее (какая перекличка с Циолковским!) из сверхчеловеков. Их будет рождаться все больше и больше, и человечество, в конце концов, примет новый облик. Вот с этими-то существами высшего порядка и будет построен социализм.

Шоу не просто указал перспективу, очертил финал. Он также подрядился найти и средства для постепенной замены людей ординарных сверхчеловеками. И удивительно, что сатирик, ядовито трунивший: «Не пытайтесь жить вечно: у вас ничего не выйдет», именно долголетие захотел сделать своим орудием.

8. «Научная религия»

Никто не в состоянии объяснить, почему попугай живет вдесятеро дольше собаки, а черепаха едва ли не бессмертна. В случае с человеком налицо явный промах: люди не живут достаточно долго; в сопоставлении с задачами высокоразвитой цивилизации они умирают сущими детьми…
Бернард Шоу, из предисловия к пьесе «Назад к Мафусаилу»

Человек способен жить 300 лет. Бернард Шоу объявил об этом в 1921 году в своей пьесе «Назад к Мафусаилу».

То была самая длинная (видимо, и во всей мировой драматургической практике) из пьес Шоу. Действие в ней разворачивается, начиная с 4004 года до новой эры (первые события происходят в садах Эдема) и заканчивается событиями «у пределов мысли» – в 31920 году. (Когда, вопреки ожиданиям автора, пьесу-пенталогию все же поставили, то представление длилось пять вечеров подряд!)

Особенность творчества Шоу в том, что он не создал героев, которых можно было бы сравнить с такими вечными спутникам человечества как Гамлет, Дон Кихот, Фауст или бравый солдат Швейк. Его драматургия (хотя на счету писателя немало и великолепных образов: цветочница Элиза в «Пигмалионе», народная героиня Святая Иоанна) была по преимуществу драматургией идей. И в «Мафусаиле» он, прежде всего, хотел сделать зримой и телесной свою главную мысль.

Творение Шоу имело наукообразный подзаголовок «Метабиологическая пенталогия». Драматург предпослал пьесе и чудовищной длины предисловие, где изложил целую систему философских, экономических и социальных воззрений. В его строках клокотали гнев, презрение, разочарование в человеке, каков он есть, и высказывались надежды на человека, каким он может стать. В предисловии встречались красноречивые бьющие подзаголовки: «Политическая несостоятельность человекоподобного животного», «Гомеопатическое образование», «Добровольное долголетие» и так далее.

Замысел этого произведения, который одним своим концом уходит в миф, а другим – в утопию, вызревал давно. Летом 1918 года был закончен первый вариант, однако он не удовлетворил автора, и Шоу решил «превратить каждый акт в отдельную пьесу».

Три года шла напряженная работа. Пьеса вобрала, сплавила в себе воедино, переплела множество идейных источников. Здесь слышны отголоски сочинений Платона («Симпозиум», «Республика»), Шопенгауэра («Мир как воля и представление»), Ницше (хотя его философию «сверхчеловека», Übermensch, «белокурой бестии» Шоу вывернул наизнанку), Бергсона («Творческая эволюция»), Карла Маркса («Капитал»). Драматург ссылался на биологические сочинения Дарвина, Ламарка и других видных ученых. В пенталогии он ведет открытую и скрытую полемику с десятками мыслителей, писателей, поэтов, ученых и социологов, Шоу пытался синтезировать в «Мафусаиле» громаднейший интеллектуальный материал.

В написанной в более поздние годы «Автобиографии» Шоу признавался, что главным стимулом к созданию пенталогии послужило его убеждение в том, что первая мировая война обнаружила полное банкротство политической и религиозной мысли целой эпохи. «Когда младенческое безрассудство наших государственных деятелей, – вспоминал Шоу, – достигло своей высшей точки в оргии кровавой резни, смерти и проклятий… я написал не одну пьесу, а целых пять».

Убежденный в том, что «мир нуждается в новой редакции», Шоу создает свою художественно-философскую концепцию «спасения человечества». Он назвал ее «научной религией». Объявлялось, что слишком ранняя смерть людей и является причиной всех зол и бед на свете. Если бы этого не было, и мозг людей мог совершенствоваться в продолжении двух-трех сотен лет (Мафусаилов век, отсюда и название пьесы), если бы человек мог в течение ста лет учиться, сто лет управлять и сто лет играть роль оракула и пророка, то он имел бы возможность в полной мере проявить все свои способности и участвовать в организации разумного и достойного существования. Тогда, в конце концов, и восторжествовала бы жизнь справедливая, мудрая и радостная. А так люди, по сути, умирают детьми, если их оценивать с точки зрения их интеллектуального развития.

9. Открытие братьев Барнабас

Главным толчком для продления нынешней продолжительности жизни человека может стать убеждение, вынесенное из опыта потрясающих катастроф, подобных недавней войне, – убеждение в необходимости жить, по крайней мере, столько, сколько нужно для того, чтобы, повзрослев, отделаться от своего пристрастия к гольфу и сигарам, коль скоро, речь идет о спасении рода человеческого.
Бернард Шоу

Ныне, утверждал своей пьесой Шоу, решение всех «проклятых» вопросов находится в руках эгоистичных беспринципных инфантильных «несмыслёнышей». Разве не является «младенцем» современный политик, чьи умственные интересы не идут дальше покера и конских скачек? Это противоестественное состояние вечного детства дорого обходится человечеству. И разве не разумнее было бы, чтобы народами управляли не Наполеоны, не Ллойд-Джорджи, не «зверинцы дегенератов», не «парламенты помешанных» (такими эпитетами Шоу награждал английскую палату общин), не «малолетки», а сверхчеловеки-долгожители. «Взрослые» трехсотлетние мудрецы, именно они-то и должны спасти человечество от вырождения и гибели.

Как поправить дело? Как выиграть сражение за счастье человечества? Шоу полагал, что, разбуженная идеями Маркса и Дарвина, цивилизация нуждается «в новой религии и это для нее вопрос жизни и смерти». Прогресс должен носить биологический характер. На смену современному человечеству с его низким моральным и умственным уровнем обязано прийти человечество, состоящее из одних только сверхчеловеков.

С дарственной надписью «Николаю Ленину, который один среди государственных деятелей Европы обладает дарованиями, характером и знаниями, необходимыми человеку на столь ответственном посту», Бернард Шоу в 1921 году посылает экземпляр своей пьесы в далекую Россию. Драматург видел в Ильиче своего «единомышленника», человека, который, подобно ему самому, настойчиво и вдохновенно ищет путей преобразования мира на разумных началах. Однако революционному «эксперименту» Ленина Шоу пытался противопоставить свою идею эволюционного развития общества, направляемого и контролируемого наукой.

Известно, что Ленин читал пьесу Шоу и сделал множество иронических заметок на ее полях. Он называл Шоу «честным парнем, попавшим в среду фабианцев». Времени написать англичанину ответ он так и не нашел. Не посчитал нужным?

…Основателями новой религии в пьесе Шоу стали два брата Барнабас, бывший священник и политик Фрэнклин и ученый-биолог Конрад. Они-то (их беседы датированы в тексте 1920-м годом) и захотели взять судьбы мира в свои руки, им-то и пришло в голову продлить жизнь жалким существам, которые умирают как раз в тот момент, когда они только начинают кое-что смыслить, и определить оптимальный срок жизни людей в 300 лет.

Но как достичь долголетия? Это ценное качество, по мысли Шоу, должно стать конечным результатом, завершением, итогом развития «творческой эволюции». Недаром драматург растянул события в пьесе на период в 36 тысячелетий!

Открытое братьями Барнабас средство продления жизни не имеет отношения к медицине и фармакологии. «Лекарства» эти не подарены наукой, они находятся в самих людях. В человеке таится огромный нереализованный запас жизненной энергии. В ней-то и заключена тайна долголетия. Чтобы превратиться в мафусаилов, нужно лишь гигантское усилие воли. И долгая жизнь есть просто результат неукротимого желания жить. Кстати, сам Шоу прожил почти век – 94 года!

Люди будущего «будут жить триста лет, – утверждает со сцены Фрэнклин Барнабас, – не потому, что это им нравится, но потому что в глубочайших тайниках их души будет сокрыто убеждение в необходимости этого, если только мир должен быть спасен». Нужна колоссальная напряженность, концентрация хотения, воли, и люди, обладающие ими, «будут творить чудеса» как бы по принуждению, под влиянием внутреннего стимула, как делается все то, что достигается великими усилиями.

И долголетие это сначала должно сойти на немногих отмеченных благодатью счастливчиков, а уже потом оно сможет закрепиться путем брачных союзов между этими избранниками…

10. Тайны вождизма

Большинство людей не имеет мнения. Народ никогда не имел никаких идей; он не обладает теоретическим пониманием бытия вещей. Неприспособленность к теоретическому мышлению мешает ему принимать разумные решения и составлять правильные мнения. Поэтому мнения надо втискивать в людей под давлением извне, как смазочное масло в машину.
Хосе Ортега-и-Гассет

В идеале именно Элита, платоновские философы-мудрецы, интеллектуалы, люди высоких нравственных качеств, должны были бы руководить Толпой, прививать ей благородные инстинкты, звать к добру, к творчеству, а не к насилию и разрушению. Должны, но реально, увы, обычно толпой заправляют совсем иные силы, – и тут начинаются многие тайны, бесконечная череда загадок.

Удивительно тут многое. Как слабый, ничтожный в отдельности, беспомощный Человек Толпы, слившись со многими себе подобными – бывает с миллионами! – становится могучей силой? (Маяковский: «если в партию сгрудились слабые, сдайся враг, замри и ляг…»). Сокрушителем устоев? Каменотесом истории? Как из рыхлой, аморфной массы человеколюдей возникает вдруг чудесный звенящий кристалл, наполненный единым порывом, дерзновенным устремлением, кулаком, направленным на единую цель? Каким чудом масса лиц, еще недавно рассеянных и совершенно индифферентных друг к другу, вдруг соединяется в одно целое, издает одни и те же крики, бежит в одном и том же направлении, действует по одному и тому же плану?

Поразительный миг! Момент, когда из текучей массы, способной, собственно, превращаться во что угодно, словно бы под действием таинственных сил, социальной природы, внешних полей творится нечто ЕДИНОЕ. (Толпа подавала свои голоса и за Мирабо, и за Бурбонов, за республику и за монархию, поддерживала и авантюристов, и великих – Будда, Мухаммед – людей, свободу толпа принимала с такой же покорностью, как и рабство.) Когда люди, словно атомы ферромагнетика, до того ориентированные беспорядочно, раздираемые тысячью желаний, воль, хотений, помыслов, становятся целостностью, могущественной и необоримой.

Когда-нибудь, возможно, будет создана и Термодинамика Толпы, эта дисциплина объяснит нам, как «статистические ансамбли» уже не атомов, а людей, подчиняясь законам теории вероятности, могут давать массовые политические эффекты. Мы узнаем, как можно строго рассчитать температуру, давление, энтальпию и другие толпнотермодинамические величины. Когданибудь… Пока же остается только поражаться, поражаться тому, что своеобразную роль магнитных или электрических полей могут играть особые личности, именуемые вождями, люди, умеющие магически влиять на толпу.

Любимцы толпы? О, тут она ужасно прихотлива. Толпа глупа, темна, должно быть поэтому, она обычно предпочитает вульгарные умы образованным, отдается скорей людям беспокойным, а не уравновешенным, говорунам, а не мыслителям. Да что уж там: бесноватые, эпилептики, юродивые, типы, склонные к галлюцинациям, преступники всегда имели странную власть над толпой. В обычное время всех таких людей запирают, прячут в больничных палатах, в камерах тюрем, но в дни великих смут, когда толпы затопляют улицы, такие траченые существа могут стать вожаками толп, ибо ко всему ненормальному, чудесному, таинственному у нее особое влечение.

Цитируем Гюстава Лебона:

«Обыкновенно вожаки не принадлежат к числу мыслителей, это люди действия. Они не обладают проницательностью, так как проницательность ведет обыкновенно к сомнениям и бездействию. Чаще всего вожаками бывают нервно-возбудимые люди, полупомешанные, находящиеся на границе безумия. Как бы ни была нелепа идея, которую они защищают, и цель, к которой они стремятся, их убеждения нельзя поколебать никакими доводами рассудка. Презрение и преследования не производят на них впечатления, или же еще только сильнее возбуждают их. Личный интерес, семья все ими приносится в жертву. Инстинкт самосохранения у них исчезает до такой степени, что единственная награда, к которой они стремятся, это мученичество. Напряженность их собственной веры придает их словам громадную силу внушения. Толпа всегда готова слушать человека, одаренного сильной волей и умеющего действовать на нее путем внушения. Люди в толпе теряют свою волю и инстинктивно обращаются к тому, кто ее сохраняет».

Лебон продолжает:

«Великие фанатики увлекали душу толпы, Петр Пустынник, Лютер, Савонарола, деятели революции, – только тогда подчиняли ее своему обаянию, когда сами попадали под обаяние известной идеи. Тогда им удавалось создать в душе толпы ту грозную силу, которая называется верой и содействует превращению человека в абсолютного раба своей мечты».

Кандидаты в вожди? Отобрать их было бы непросто. Напрасно думать, что соискатель тут обязан быть наделенным веером разнообразных талантов: импозантностью, любовью к риску (историки считают Чингисхана трусом), гибкостью ума, честностью, хладнокровием и так далее – гаммой всяческих совершенств. Нет! И каких-то особых сверхспособностей здесь не требуется, вот только обычно вожаки являются бессознательными психологами, инстинктивно понимающими дух толпы, ее свойства и чаяния. Но одного этого еще мало, требуется и нечто другое: нужна какая-то неведомая науке магия, какие-то чары, исходящие от вождя, какие-то волшебные нити, связывающие его с Человеком Толпы.

11. Искусство «социальной навигации»

В медленно меняющемся обществе художник жил в башне из слоновой кости; в быстро меняющемся мире он перебирается в рубку управления. Только он один достаточно ясно видит настоящее, чтобы знать, куда держать путь.
Канадский культуролог Маршалл Маклюэн

Не стоит спорить: безусловно тайны власти над толпой известны поэтам. Человеком, сполна испытавшим лукавство игры с толпой, пережившим головокружительный взлет (в 1918 году в зале Политехнического музея он был в присутствии Владимира Маяковского и других известных поэтов торжественно провозглашен «Королем поэзии») и стремительное забвение, был эгофутурист Игорь Северянин (1887–1941, настоящее его имя – Игорь Васильевич Лотарев).

«В годы затянувшегося непризнания, печатая в периферийных изданиях свои первые поэтические опыты, которые мало кто читал, – пишет искусствовед Ирина Муравьева, – Северянин совершил отчаянный шаг. Он вышел на эстраду и стал читать свои стихи. В жажде славы исколесил пол России, завоевывая поклонников своего таланта. Постигая тайны успеха, создал свой беспроигрышный имидж излюбленного временем “мистика” в длинном черном сюртуке, с бледным лицом и отрешенным взглядом. Но козырем его был необыкновенный голос с “завываниями”. На слушателей он действовал магически. Мемуаристы вспоминают, что даже в годы глубокого забвения (вскоре после Октября поэт уехал в буржуазную Эстонию, жил в недосягаемости для русских поклонников его поэзии – Ю.Ч.) Северянина, несмотря на то нелепое впечатление, которое он производил на эмигрантскую публику, последняя неизменно попадала под чары его волшебного голоса. Он не читал, а почти пел свои стихи, уводя, словно сирена, в диковинные края, рисуя упоительные утопии, где “облака как белолилии”, “скользит в аметисте луна”, где можно “парить в лазоревом просторе со свитой солнечных лучей”, “пить златистогрезный черный виноград”.

Это было у моря, где ажурная пена,
Где встречается редко городской экипаж…
Королева играла – в башне замка – Шопена,
И, внимая Шопену, полюбил ее паж…

Такими поэтическими строками ублажал Северянин слушающую его публику. Трудно было устоять перед этой словесной магией, и толпы экзальтированных поклонниц осаждали его автомобиль, заваливали поэта горами цветов, устраивали его торжественные проезды по улицам городов, его портреты украшали будуары светских дам и комнатки восторженных курсисток…

Свои выступления Северянин называл «поэзоконцертами» (стихи – «поэзами»), поэт выходил на публику в маске эстета-гения, равнодушного к своей славе, он читал отстраненно, не вступая в контакт с публикой, даже слегка презирая ее. Он не жестикулировал: руки за спиной или скрещены на груди, взгляд устремлен куда-то вдаль поверх голов. Читая, Северянин не подчеркивал смысл стихов, а, напротив, затруднял их восприятие неожиданными интонациями, паузами, растягиванием гласных звуков.

Но главное: он почти пел. Сохранились ноты основных мелодий Игоря Северянина, записанные российским, позднее советским композитором Сергеем Федоровичем Дешкиным (1901–1972). Об этом вспоминали многие.

Поэт-имажинист Вадим Шершеневич писал:

«В противовес выразительному чтению Маяковского и Каменского, лаю Брюсова, скандировке символистов Северянин почти буквально пел. Пел даже на особый, очень однообразный мотив (что-то вроде “В тени задумчивого сада”), утилизируя мелодию только первой строчки романса…»

Закончив чтение, Северянин быстро уходил с эстрады, не удостоив публику даже взглядом, и, несмотря на ее восторги, на поклоны, больше не выходил…

Диктаторы, тираны, фюреры хорошо умели использовать приемы искусства. И совсем не случайно Гитлер в молодости (тогда его фамилия была – Шикльгрубер, родился он в Австрии, а не в Германии, в 1889 году, в семье таможенного чиновника) пытался поступить в Венскую академию художеств, но дважды провалился на экзаменах: и по классу живописи, и по классу архитектуры.

Вопреки всем этим неудачам, Гитлер считал себя крупным художником и архитектором, знатоком литературы и искусств. «Если бы не война, – сообщал он за столом в своей ставке, 1942 год, – я был бы наверняка архитектором, вероятнее всего, одним из лучших, если не самым лучшим архитектором Германии». В графе «профессия», в анкетах, он обычно писал: «профессиональный художник» или «писатель».

Веру в то, что в нашем сложном мире успешно заниматъся «социальной навигацией» способны только художники, разделяют многие авторитеты. К примеру, профессор, англичанин, он долго возглавлял в Торонтском университете Центр по изучению культуры и техники, автор многих известных книг Маршалл Маклюэн (1911–1980). Для него художник – уникум, способный ко всеохватывающей форме мышления. Искусство, пояснял он, отличается абсолютной комплексностью, ему доступно одновременное видение всего разнопланового мира и одновременность действия многоплановой композиции.

Художники, писал Маклюэн, сознают, что их деятельность состоит в создании моделей таких ситуаций, которые еще не вызрели в масштабе общества в целом. Занимаясь своей художественной игрой (вовлекая в нее толпу, массы – добавили бы мы!) художники-вожди открывают процессы, которые еще только-только зарождаются. Так они оказываются впереди своего времени.

12. Более высокую, чем пирамида Хеопса

Слова имеют огромную власть над нашей жизнью, власть магическую. Мы заколдованы словами и в значительной степени живем в их царстве. Слова действуют как самостоятельные силы, независимые от их содержания. Мы привыкли произносить слова и слушать слова, не отдавая себе отчета в их реальном содержании и их реальном весе. Мы принимаем слова на веру и оказываем им безграничный кредит.
Николай Бердяев «Судьба России»

«Представившись католиком, – говорил Наполеон в Государственном совете Франции, – я мог окончить вандейскую войну; представившись мусульманином, я укрепился в Египте, а, представившись ультрамонтаном, я привлек на свою сторону итальянских патеров. Если бы мне нужно было управлять еврейским народом, то я восстановил бы храм Соломона».

Искусство управлять сознанием толпы (этого обезглавленного туловища, которое самостоятельно, без головы – вожака – двигаться не может) состоит главным образом в умении манипулировать словами.

Умение говорить с толпой, хотя и представляет собой искусство низшего, в сравнении, скажем, с литературой, разряда, однако и оно, тем не менее, требует специальных способностей. Opaтop, желающий увлечь Человека Толпы, обязательно обязан злоупотреблять сильными выражениями; по возможности преувеличивать, говорить безапелляционно, повторять и повторять свои мысли, но никогда не пробовать что-либо доказывать путем рассуждений.

А еще, как истинный художник, вождь, главарь, должен уметь пользоваться яркими образами. Они должны быть обрамлены энергичными, пусть и фактически совершенно поверхностными утверждениями.

Толпа во многом напоминает спящего, рассудок которого временно бездействует, и пробиться в него способны лишь, повторимся, чрезвычайно живые образы. Если вождь-оратор преуспел в этом, то цель достигнута, и двадцать томов речей, придуманных потом, задним числом, зачастую не стоят нескольких удачных фраз, произнесенных в должную минуту (фактор времени) и подействовавших на умы тех, кого надо было убедить.

Образы и еще раз образы! Только они способны увлечь толпу, посеять в ней ужас, желание, страсть, привести ее в движение.

«Кто владеет искусством производить впечатление на воображение толпы, – писал Лебон, – тот, значит, и обладает искусством ею управлять».

Лебон тут вспоминает историю одного народного театра, предпочитавшего иметь в своем репертуаре только мрачные драмы. Рассказывают, что актер, игравший изменников, подвергался постоянной опасности при выходе из театра, его должны были обязательно охранять, так как зрители, возмущенные его воображаемыми преступлениями, готовы были буквально растерзать его!

Для властелина толпы очень важно также умение выбирать слова. Вспомним опять того же Игоря Северянина. Публика с упоением внимала необычным

• словам, придуманным поэтом: ЛЕСОФЕЯ, ЛИЛИЕБАТИСТОВЫЙ, ПОЛДНЕЛЕНЬ, ОЗЕРЗАМОК;

• словосочетаниям: АРФЕЕТ ВЕТЕР, ДАЛЕЕТ НАРВА, ГУБЫ ВЕСЕНЕЮТ, ВЛЕКУСЬ Я В МОРЕВУЮ СКВОЗЬ;

• сравнениям: ТАКАЯ МИЛАЯ! КАК ЗОЛОТИСТЫЙ ГРОШИК;

ей, публике, нравился весь грёзный мир Северянина – мир «золотистых вуалей», «ананасов в шампанском», «моторных лимузинов», нравилась «изящная» жизнь принцесс и королев где-нибудь в романтической стране МИРРЭЛИИ или жизнь «гризёрок» и «эксцессерок», скандально нарушающих общепринятые правила приличия…

Истинным вождям должно быть известно и особое обаяние для толпы туманных слов.

Обещая толпе чудеса, рай на земле, тревожа ее воображение подобными иллюзиями, ловцы души народной обычно явно злоупотребляют словами. «Свобода», «братство», «равенство», «демократия», «социализм», они используют в своих целях и такие испытанные стереотипы как «капитализм», «коммунизм» и т. д. А ведь все это по сути слова очень неопределенные.

Лебон:

«Можно было бы воздвигнуть пирамиду, гораздо более высокую, чем пирамида Хеопса, из костей лишь тех людей, которые пали жертвой могущества слов и формул».

13. Волга, не впадающая в Каспийское море

О том же – о власти неопределенных, почти мистических словес – говорил и русский религиозный философ Николай Александрович Бердяев (1874–1948). Он отмечал, что «всякая агитация в значительной степени основана на гипнозе слов».

«Демагоги, – писал Бердяев, – хорошо знают, какие слова нужно употреблять. Общественная жизнь отяжелевает от рутины слов. Как много значат и как сильно действуют слова “левый”, “правый”, “радикальный”, “реакционный” и прочее и прочее. Мы загипнотизированы этими словами и почти не можем общественно мыслить вне этих ярлыков».

И другое его высказывание:

«У нас часто убивают людей посредством приклеивания ярлыков “реакционер”, “консерватор”, “оппортунист”…»

Страшную силу слов пустых (вспомним гамлетовское: «слова, слова, слова…») не раз демонстрировал Иосиф Сталин, вот как об этом (в статьях «Сон разума», опубликованы в журнале «Знание-сила», 1989 год) писал российский историк и публицист Леонид Михайлович Баткин (родился в 1932 году):

«Тайна логики Сталина состояла в том, что никакой логики не было. Отсюда весь эффект.

Металлическая мощь его рассуждений именно в том, что это не рассуждения. А нечто иное. Поэтому незачем предъявлять к сталинским текстам неправомерные требования, уличать в софизмах, грубой лжи и пустословии. Все это так, лишь пока мы видим в них рассуждения, ждем от них содержания и логичности. Но это неправильно».

Баткин объясняет в статье, что полная победа Сталина над его оппонентами – партийными интеллектуалами, теоретиками (Бухарин и другие) и краснобаями, которые, конечно же, в умении вести дискуссии заметно превосходили Великого Вождя народов, превосходили по всем статьям, – позволила ему уже в конце 30-х годов выковать свой собственный ритуальный стиль.

«Стиль Сталина, – пишет Баткин, – неповторимо соединяет медлительную шаманскую важность, риторические приемы бывшего семинариста, убийственный канцелярит, натужный “юмор”… и эту вот бедность чужого для него языка, столь удачно довершавшую и сплавлявшую остальные элементы».

Ведь дело-то было заранее предрешено, поясняет Баткин (для Сталина, а значит и для всей страны) оставалось лишь вдолбить генеральную линию в головы. И уже, хотя бы поэтому, вряд ли стоит в речениях Вождя искать какой бы то ни было потаенный смысл.

«Текст Сталина, – писал Баткин, – так сказать, магичен. Он не равен самому себе, больше самого себя. Он не подлежит обсуждению, но дает сигнал к очередному всесоюзному ритуальному “изучению”, “пропаганде”, “разъяснению”, зачитыванию вслух, к массовым – в миллионы голов, в миллионы языков и ушей – идейным танцам в сети партпросвещения. Так предваряется новая КАМПАНИЯ, новая охота на мамонта».

И далее продолжает Баткин:

«Он бесконечно содержателен, сталинский текст, хотя сомнений, раздумий, самовозражений, действительных проблем в нем нет и в заводе, хотя “логика” его состоит из цепочки простых тождеств: А = А и Б = Б, этого не может быть, потому что не может быть никогда, это так, потому что это так, вопрос – ответ, вопрос – ответ, но в вопросе уже непререкаемый ответ, а в ответе – намек, будто будоражащая недосказанность в самой торжественной опорожненности тезиса».

Баткин подтрунивает:

«Пытливые читатели сто раз перечитывали каждый драгоценный редкий “исторический” документ; так алчущие переворачивают и трясут пустую бутылку, может, на дне есть что-то еще…»

И о гипнозе сталинских речей:

«Если бы он сообщил, что Волга впадает в Каспийское море, это поразило бы точностью и простотой правды. Если он сообщил бы, что Волга больше не будет впадать в Каспийское море, никто не отнесся бы к этому с недоверчивостью…»

14. О черном снеге

…А кроме того Водители Толпы должны владеть ремеслом мистификации.

Распространено мнение, будто Чингисхан добивался побед с помощью бесчисленных орд татарской конницы. Это заблуждение. Малонаселенные пространства внутренней Азии явно прокормить такие полчища не могли. Чингисхан одерживал победы благодаря многим военным хитростям, в частности, благодаря умелой черной пропаганде. Он распространял лжеслухи, небылицы о численности и силе своих войск. И одураченные вражеские шпионы (из Китая, Хорезма и других позднее завоеванных Чингисханом краев) несли своим правителям такие сообщения о монголах:

«Они настоящие воины, смелы и сильны. Они дышат войной и жаждут крови, они горят таким желанием сражаться, что военноначальники едва сдерживают их… Что касается их численности, то войска Чингисхана можно сравнить с полчищами саранчи, которую невозможно пересчитать».

Искусство психологического околпачивания уже не противника, а масс было превосходно поставлено в нацистской Германии. Геббельс хвастал: «Я намерен играть на печати, как играют на пианино». В личном архиве Геббельса нашли специальное исследование, где излагались 19 главных принципов нацистской пропаганды. Там можно прочесть:

«Вымыслы целесообразны, если они не могут быть опровергнуты…» «Пропаганда должна рисовать черным или белым цветом, так как иначе она не может быть убедительной для людей…»

Известно, что фашистская пропаганда опиралась в основном на тактику «большой лжи», исходя из того, что «интеллект масс ничтожен, а их забывчивость огромна», и поэтому следует повторять одну и ту же ложь, причем, чем чудовищней и несуразней будет эта ложь, тем чаще надо ее повторять. Таковым было главное кредо гитлеровской пропаганды.

Авраам Линкольн (1809–1865), американский президент, оставил потомкам афоризм, он говорил: «Можно дурачить всех некоторое время, можно дурачить некоторых все время; но нельзя дурачить всех все время». В наши дни эти слова, с учетом всего пережитого человечеством, следовало бы дополнить, отметив, что дурачить всех можно очень долго.

Гитлер дурачил Германию лишь 12 лет, но уже Россия тешилась ложной идеей о превосходстве «социализма» над капитализмом более 70 лет. Немалый срок!

Опыление ложью массовидных толп и толпообразных масс – эта благая мысль использовалась в истории уже не раз. Уже Платон ясно указывал: ложь должна быть исключительным правом правительства, точно так же как право давать лекарства является исключительным правом врача. Другой древнегреческий философ Анаксагор учил, что снег черный, хотя мало кто ему верил. Вдалбливать подобные же идеи в головы Людей Толпы старались и нацисты, однако у них еще не было таких чудесных информационных средств, которыми теперь располагают «социальные контролеры». Вот они-то – через радио, телевидение, всевозможные видеосредства, спутники связи, интернет, – обрушив водопады информации, информационные ураганы на головы миллионов школьников, возможно, в конце концов, и убедят их, что снег действительно черный.

Об этом, в лекции «Влияние науки на общество», в свое время хорошо писал английский математик и философ Бертран Рассел (1872–1970):

«Задача будущих ученых, – иронизировал он, – установить, во сколько обойдется в расчете на одну голову убедить детей в том, что снег черный, и насколько дешевле убедить их в том, что он темно-серый… Хотя эта наука массовой психологии будет прилежно изучаться, ее изучение ограничится строгими рамками правящего класса. Простому народу не дадут знать, как возникают его убеждения. Когда эта техника усовершенствуется, любое правительство, контролирующее воспитание нового поколения, сможет держать в подчинении своих подданных, не нуждаясь в армии или полиции…»

15. Секрет Макса Волошина

Тайны влиять на толпу, управлять ею? Удивительным даром – умением укрощать, успокаивать, утихомиривать толпу, гасить в ней звериные, разрушительные инстинкты – этим чудесным даром в полной мере владел русский поэт Максимилиан Александрович Волошин (1877–1932).

Неизвестно, как удалось Волошину открыть для себя этот секрет, как он догадался о том, что взывать к разуму всей толпы совершенно бесполезно, что надо пытаться воздействовать на ее «мозг», на тот ее неопределенный «орган», который и управляет стихией толпы.

Поэтесса Марина Цветаева в своих воспоминаниях о Максе (так обычно звали Волошина его друзья) рассказывала, что поэт не боялся во время своих одиноких велосипедных прогулок по крымским, гористым окрестностям Коктебеля встретить стаю грозных овчаров – огромных собак, охранявших (а пастух где-то на соседней горе) стада овец.

Для иного такая встреча могла бы окончиться трагически, однако Макс знал, как надо улаживать конфликты с толпой любого рода.

«Если Керенского когда-то, в незлую шутку, звали Главноуговаривающим, то настоящим главноуговаривающим был Макс, – писала о Волошине Цветаева, – и всегда успешным, ибо имел дело не с толпами, а с человеком, всегда одним, всегда с глазу на глаз: с единоличной совестью или тщеславием одного. И будь то комиссар, предводитель отряда, или крымский овчар, вожак стаи, – успех был обеспечен. Уговоры, полагаю, происходили вот так:

Макс, отведя самого лютого в сторону говорил ему:

“Ты, как самый умный и сильный, скажи, пожалуйста, им, что велосипед, во-первых, невкусен, во-вторых, мне нужен, а им нет. Скажи еще, что очень неприлично нападать на безоружного и одинокого. И еще непременно напомни им, что они овчары, то есть должны стеречь овец, а не волки, – то есть не нападать на людей. Теперь позволь мне пожатъ твою благородную лапу и поблагодарить за сочувствие (которое, пока что, вожак изъявил только рычанием)”».

Во времена гражданской войны Коктебель, где постоянно на своей даче вместе со своей матерью жил Волошин, много раз переходил то к красным, то к белым, то к немцам и так далее. Тогда разнузданность толпных чувств превосходила все пределы. Однако поэту – он был врагом всякого насилия, считал, что нет правых, нет виноватых, все достойны жалости и осуждения, человеком, писавшим в стихотворении «Гражданская война»:

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других…

– несмотря на жестокость тех лет, тем не менее, ему удавалось спасать белых от расправы красных и красных от мести белых. Многие обязаны были Волошину своей жизнью. И удивительно: не было случая, чтобы талант поэта умаслить гнев толпы давал бы осечку.

Марина Цветаева вспоминает:

«Так ли уж убежден был Макс в человечности овчара или озверевшего красного или белого командира, во всяком случае, он их в ней убеждал. Не сомневаюсь, что когда, год спустя, к его мирной мифической даче подходили те или иные банды, первым его делом, появившись на вызовы, было длительное молчание, а первым словом:

“Я бы хотел поговорить с кем-нибудь одним, – желание всегда лестное и требование всегда удовлетворимое, ибо во всякой толпе есть некий (а иногда даже несколько), ощущающий себя именно тем одним. Успех его уговоров масс был только взыванием к единственности… ”»

16. Психофашизм

Талант Макса Волошина, его опыт уникальны. Но вполне ординарен тот известный факт, что любой достаточно сильный гипнотизер может на глазах у зрителей, вызвав на эстраду группу людей – толпицу, так сказать, – делать с ней все, что ему вздумается: мять ее как глину, лепить из нее все, что угодно, сообразно с возможностями своей фантазии.

Эта старинная потеха с приходом телевидения неожиданно приняла грозные очертания: теперь в управляемую массу может превратиться уже не только огромный зал современного большого кинотеатра, но даже – подумать только! – целая страна (точнее, те, кто смотрит в тот момент на телеэкраны). Весь Советский Союз, например!

Читатель догадался: мы вспомнили о нашумевших телесеансах Кашпировского, Чумака и других отечественных целителей.

Поначалу общественность отнеслась к этому почти стихийному явлению с большим интересом и довольно терпимо. Хочешь исцеления? Веришь в Кашпировского или Чумака? Ну, и на здоровье!.. Однако затем, довольно скоро, раздались и встревоженные голоса. Ярым противником этой новой формы управления толпами стал доктор философских наук, директор Института биоэнергетики и экологии человека (такой научный центр находится в Болгарии) Тодор Господинов Дичев.

Беседуя с корреспондентом болгарской газеты «Культура» (1990 год), Дичев гневно приравнивал кашпировизм к психофашизму. Говорит о психотерроризме, психоциде и экоциде, психотерапевтическом СПИДе, биоэнергетическом оружии, которое может излечить, но способно и уничтожить много людей.

Имеются данные, утверждал Дичев, что после телесеансов Кагшпировского смертность возрастала в три раза. Дичев считал кашпировизацию советского общества продолжением индустриализации, коллективизации – всех тех акций, которые уничтожили цвет нации в Советской России и сопредельных ей республиках.

Это было не первое подобного рода выступление болгарского ученого. В 1989 году Дичев стал участником дискуссии, организованной Институтом философии в Москве. По материалам его выступлений газета «Советская культура» опубликовала статью под заглавием «Сеансы Кашпировского это психический Чернобыль». Дичев позднее, в 1990 году, выступил на ту же тему (беседа «Психофашизм – сущность и проявления») и по 1-й программе Центрального телевидения СССР.

Дичев не уставал повторять: сеансы Кашпировского, Рыбакова, Баха (последний представлялся как учитель Джуны), выступления «духовного вождя нашей эпохи», «великого» Нирмалы Деви и других (всего более 300 гастролеров) – преступление, ведущее к вандализму.

«Подобные воздействия и приводят людей к необоснованной агрессивности, к массовым преступлениям. Как философ не хочу упрощать вещи. Понимаю, что причины социальные, экономические, национальные, но мотивы для грубых проявлений, повод для них всегда связан с этими сеансами. Почему? Во время сеансов используют так называемые фразы-кувалды, которые действуют на определенные центры мозга, и человек после этого неосознанно совершает преступления, насилия. Причем совершает он это неосознанно, запрограммированно, хотя после может раскаиваться в содеянном».

Дичев утверждал: если СССР и Болгария станут в ближайшие годы цивилизованными странами, то будет непременно организован процесс намного сильнее Нюренбергского, ставшего «эхом» гибели более 50 миллионов человек. Теперь же, считал болгарский ученый, в психопреступления втянуты гораздо большие массы людей.

Дичев рассказывал, как в июле 1990 года он вместе с профессором Лебедевым и Юрием Горным, заслуженным артистом РСФСР, присутствовали в Олимпийском комплексе в Москве на спектакле Нирмалы Деви и «ее двадцати головорезов, воздействия которых представляют психическую бомбу». Что поразило эту комиссию добровольных экспертов? Вот как рассказывал об этом Тодор Дичев:

«В цивилизованных странах гипнотическому воздействию в среднем поддаются от 3 до 5 человек на тысячу. В наших странах (имелись в виду СССР и Болгария – Ю.Ч.) внушаемость достигает 40–50 процентов. Это мнение и других специалистов. На “концерте” в Олимпийском комплексе имело место 100-процентое гипнотизирование. Это было страшное зрелище. Мы были потрясены. Слова Лебедева: “Впервые в жизни вижу на стадионе сумасшедший дом”. Присутствующие 4300 человек были превращены в биороботов: снимали по команде обувь, носки, синхронно выполняли движения руками, головой, то есть делали все, что им приказано было делать. Если бы им было приказано убить, то и это было бы осуществлено. Перед нами была толпа, не владеющая собой. Меня тревожит факт, что программированное насилие может осуществляться не сразу, а через определенное время. Это необъявленная война против собственного народа. Академик В.П. Казначеев утверждает, что страна, которая допускает подобные массовые гипнотические сеансы, далека от цивилизации».

Дичев был убежден: идет настоящая психотронная война, развязанная некими темными, преступными, реакционными силами. Он подчеркивал: подобные эксперименты возможны лишь в таких отсталых странах как СССР и Болгария, где наблюдается деградация, разложение общества и имеется общее невежество в этих вопросах. В США же, скажем, массовый гипноз просто запрещен. Гипноз может применяться только в медицинских кабинетах. А в случае, если пациент получает в результате гипнотических воздействий социальный, духовный или психический ущерб, он может подать в суд иск на врача или экстрасенса с требованием денежной компенсации. В размерах до 1,5 миллионов долларов!

17. Собака и палка

Прежде всего, необходимо покончить с мнением, будто толпу можно удовлетворить с помощью мировоззренческих построений. Познание – это неустойчивая платформа для масс. Стабильное чувство – ненависть. Его гораздо труднее поколебать, чем оценку, основанную на научном познании… Широкие массы проникнуты женским началом: им понятно лишь категорическое «да» или «нет». Массе нужен человек с кирасирскими сапогами, который говорит: этот путь правилен!
Адольф Гитлер, речь, произнесенная в конце 20‑х годов XX века в Гамбургском национальном клубе перед представителями местной крупной буржуазии

Гитлер, несомненно, владел всеми родами искусства обращения с Толпой. Но сверх того, к арсеналу воздействий на Человека Толпы он добавил еще одно сильнодействующее и очень эффективное средство – НАСИЛИЕ.

Многие считают Гитлера Черным Гением. Мнения этого придерживался и русский эмигрант, независимый историк Валентин Анатольевич Пруссаков (родился в 1943 году, позднее жил в США), побывавший в перестроечные годы в нашей стране. Оригинальная личность, изучал масонство и оккультизм, был занят исследованием бесовского начала в личности Гитлера. Он написал книгу о Гитлере, о «гении темных сил», и надеялся опубликовать ее в России (книга «Гитлер: без лжи и мифов» вышла в 2007 году).

«Если бы Гитлер погиб в 39-м году, то его бы вспоминали, как самую великую личность в немецкой истории, – рассказывал Пруссаков корреспонденту газеты “Московский комсомолец”. – III Рейх длился 12 лет – мистическое число! И за первые шесть лет Гитлер вывел страну из безнадежного кризиса. Другие же шесть лет он приносил всем, включая свой народ, только страдания и горе.

Но ему удалось вдохнуть в немцев жизнь, дать им идею…»

Если Гитлер был гением насилия, то философом насилия в Германии стал Освальд Шпенглер. Один из самых образованных людей своего времени, он учил: человек – «хищный зверь, храбрый, хитрый и жестокий», «идеалы – это трусость», «хищное животное есть высшая форма подвижной жизни». Внушал, что Человек должен быть подобен льву, который никогда не потерпит равного себе в своем логове…

Шпенглер был философом, Гитлер – практиком, его стараниями воля огромной массы людей в Германии была парализована, их разум подавлен, зато в них разбудили самые низменные инстинкты и страсти. Толпа была превращена в стадо, быдло, великий немецкий народ – в плебс. Это «чудо превращения» могло совершиться лишь при сочетании террора физического с террором идеологическим.

Как велось психическое насилие? Этот вопрос анализировали многие, очень интересны тут работы Сергея Степановича Чахотина (1873–1973). Профессор биологии, русский ученый, уехавшпй за рубеж, последователь академика Ивана Петровича Павлова (годы жизни – 1849–1939), популяризировавший учение своего великого соотечественника на Западе, Чахотин стал автором ряда исследований, посвященных формированию условных рефлексов (в частности, у одноклеточных организмов). В 1930-е годы, находясь в Германии, он был и одним из организаторов антифашистской пропагандистской кампании «Железный фронт», а в 1939 году в Париже публикует книгу «Насилие над толпой».

Возможность манипулирования сознанием масс Чахотин выводит из законов «объективной психологии» академика Ивана Петровича Павлова. Он выделяет четыре основных элемента, определяющих психическую жизнь и поведение человека. Это врожденные импульсы, обычно называемые инстинктами, или «двиги». (Чахотин считал необходимым ввести этот новый термин, ибо слово инстинкт слишком затаскано и утратило характер научного определения.)

По Чахотину социальную психологию людей определяют двиги: боевой (агрессивный), питательный, сексуальный и родственный. Недостаток большинства социологических теорий Чахотин видел в том, что их создатели обычно строили свое учение, исходя только из одного двига. Так, Фрейд во главу угла ставил двиг сексуальный. Маркс неоправданно большое значение придавал экономическому фактору (второй двиг), а христианская философия учитывала лишь четвертый, самый слабый двиг.

Но в политической жизни, утверждал Чахотин, наиглавнейшую роль играет первый, самый сильный двиг – боевой. Он может проявляться в двух противоположных формах. В негативной или пассивной – страх, подавленность, торможение, и в позитивной или активной – агрессивность, возбуждение, экстаз, энтузиазм. Только боевой двиг настаивал Чахотин, со всем диапазоном порождаемых им реакций служит основной базой при формирования массовых рефлексов, на которых и держится всякая политическая власть. А главной целью, которой добивались нацисты, – было внушить массам страх, парализовать их волю.

«Устрашение, – писал Гитлер, – всегда приведет к полному успеху, если только равный страх не преграждает ему дорогу…» «Решительный бандит, – поучал Фюрер в книге “Майн кампф”, – всегда может помешать честному человеку проявить политическую активность».

Как запугать человека? Механизм подобного процесса Чахотин объясняет, опираясь на «павловскую теорию условных рефлексов», проводя полную аналогию между поведением животных и человека. Если один-два раза избить собаку палкой, пишет Чахотин, то в третий раз достаточно будет просто показать ей палку, чтобы она обратилась в трусливое бегство.

Если теперь угрожать человеку, если на его глазах учинить расправу, погром и при этом демонстрировать определенную политическую символику (она-то в нашем мысленном опыте и играет роль палки!), то в другой раз при виде подобных атрибутов насилия Человек Толпы сделает все, что от него требуется, например, проголосует за определенных кандидатов. И уже безо всяких угроз, «ДОБРОВОЛЬНО».

Гений Гитлера, считал Чахотин, проявил себя в том, что в основу нацистской пропаганды, ее главным принципом стало ЗАПУГИВАНИЕ СИМВОЛАМИ.

18. Под музыку Вагнера

Мой отец погиб на войне. И я знаю отношение к Гитлеру в СССР: монстр, жуткое чудовище… Но не случайно о нем на Западе написано больше, чем о любой исторической личности (исключая Иисуса Христа), – 50 тысяч исследований! А ведь после войны прошло сорок пять лет…
Гитлера можно ненавидеть, любить, принимать, не принимать. Но то, что подобного человека в истории еще не было – факт. Я согласен с учеными, которые говорят, что такие личности появляются раз в тысячелетие.
И, что бы то ни было, эту неординарную фигуру надо знать.
Валентин Пруссаков

«10 мая 1933 года в Берлине на площади перед университетом, – пишут в книге “Преступник номер 1 (нацистский режим и его фюрер)” Даниил Ефимович Мельников и Людмила Борисовна Черная, – был устроен огромный костер из книг. Его начали складывать еще с утра: студенты-нацисты под радостные возгласы толпы пачками таскали из публичных библиотек произведения Маркса и Ленина, Гейне и Стефана Цвейга, Эйнштейна и Спинозы, Томаса Мана и Ремарка и сотен других ученых и писателей. Когда стемнело, организаторы представления подошли к груде книг с горящими факелами и зажгли ее. Толпа студентов и зевак кричала хором: “Гори Гейне!”, “Гори Ремарк!”, “Гори Хемингуэй!”, “Гори Фейхтвангер!”. Прямо у костра Геббельс произнес речь: «Студенты и студентки, вы совершили великое символическое деяние… Освещенные пламенем этого костра, мы даем клятву верности рейху, науке и нашему фюреру Адольфу Гитлеру: «Хайль! Хайль! Хайль!»

Так, этим грандиозным аутодафе-шоу была начата обширная программа «нацификации» литературы, искусства, науки – всей культуры Германии. Но подручные Геббельса, он возглавил Министерство пропаганды и народного просвещения, не только искореняли все «вырождающееся» в культуре, они еще всеми мерами внедряли новую нацистскую символику.

Прежде всего, в сознании каждого немца надо было запечатлеть – навеки! – образ ФЮРЕРА. Каждому члену нацистской партии вменялось в обязанность иметь у себя в квартире фотографию вождя. (Все это мы также в нашей стране «проходили»! Сапоги Сталина, его френч, галифе, трубку помнят многие. Все это воспето и в стихах.

Лев Квитко (1890–1952):

Сталин часто курит трубку,
А кисета, может, нет.
Я сошью ему на память
Замечательный кисет…

Осип Мандельштам (1891–1938):

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются глазища,
И сияют его голенища…

Это стихотворение послужило поводом для ареста, 1934 год, поэта Осипа Эмильевича Мандельштама (1891–1938).

Другой «фабричной маркой» нацизма стала свастика (крест с загнутыми под прямым углом концами, слово «свастика» санскритское, знак этот был известен с древнейших времен, к примеру, в Индии он считается символом благоприятствования). Свастика была официальной эмблемой национал-социалистической партии (слово nazi происходит от «на» – National, НА-ционал и от «ци» – от Sozialist, соЦИалист).

В нацистской Германии свастику можно было видеть всюду. Каждая семья обязана была иметь флаг с изображением свастики. При этом считалось желательным, чтобы свастика была вышита на полотнище женой главы семьи. Пример тому, рассказывают, показал сам министр пропаганды – свастику на флаге семьи Геббельсов вышила жена министра Магда Геббельс.

Символом нацизма стала и одежда, свою боевую силу, отряды штурмовиков, Гитлер обрядил в коричневые рубашки. Нацистов поэтому часто называют «коричневорубашечниками», подобно тому, как итальянских фашистов именовали «чернорубашечниками».

Далее, уже в июне 1933 года – свою символику видать, Гитлер вынашивал давно – во всех государственных учреждениях было, приказом, введено новое, так называемое «немецкое приветствие». Характерное резкое поднятие (вскидывание) правой руки. При этом следовало еще и лаять: «Хайль Гитлер!» Этими же словами надо было приветствовать нацистские знамена. Словами «Хайль Гитлер!» заканчивались и все официальные письма.

Созданию общей атмосферы Зла, Рока, Насилия должна была способствовать и музыка. Гитлер считал, что это – одно из самых сильных «токсичных средств», приводящих толпу в «коллективное состояние».

Красный цвет нацистского знамени (Гитлер не случайно предпочел именно эту окраску: он хотел вызвать ярость левых и в то же время знал, что красное действует на людей будоражаще, является чисто физиологическим возбудителем), маршировка, ритмические выкрики, чередования эмоционального напряжения и расслабления – все бралось Гитлером и его командой на вооружение, все должно было гипнотизировать массы, устрашать их, обезволивать.

Огромное внимание уделялось тогда в Германии и организации всякого рода зрелищ – военных парадов, демонстраций, митингов, публичных празднеств, факельных шествий. Tyт все шло в ход: цветовые, световые, музыкальные эффекты, словно то была театральная постановка. Так демонстрировалась СИЛА, так нервы толпы искусственно взвинчивались, массы доводились до состояния коллективного психоза, стадных, звериных эмоций.

Сознание толпы формировали и выступления Гитлера. Слушать их обязаны были все. В моменты трансляции окна в зданиях были широко распахнуты, и многократно усиленный голос фюрера гремел на всю страну. Гитлер при этом учитывал даже мельчайшие детали, так он хорошо знал, когда надо выступать, понимая, что вечерние часы тут наиболее благоприятны, ибо воля уставших от работы людей ослаблена к концу дня.

Чахотин приводит, как один из самых ярких примеров фашистской пропаганды, выступление Гитлера в сентябре 1938 года. Речи вождя тогда предшествовала точно рассчитанная психическая прелюдия: на фоне тяжеловесной музыки Вагнера – медленный, грозный барабанный бой, звук тяжелых кованых солдатских сапог, зловещее бряцание оружия, то нараставшее, то удалявшееся.

Это было психическое насилие в чистом виде, рассчитанное на то, чтобы запугать миллионы людей не только в Германии, но и во всем мире, – всех людей земного шара, ждавших выступления Гитлера у своих приемников. Такой психопарад творил образ огромной Военной Машины Германии, машины, приведенной в действие, готовой, если потребуется, в любую минуту все сокрушить на своем пути. И радиослушателям, представлявшим все это в своем воображении, предлагалось лишь одно – капитулировать!

19. Будет принадлежать истинным арийцам

В тесной связи с «принципом» простоты находились «принципы» размаха и концентрации. Заранее отобранные примитивные лозунги вдалбливались в сознание населения последовательно и методично. Они бросались в глаза со страниц утренних газет, присутствовали в любой радиопередаче, преследовали на улице в виде плакатов и листовок, непременно фигурировали в любой официальной речи. Вытаскивая коробок спичек или наклеивая марки, немецкий обыватель видел тот же знакомый лозунг. Он был напечатан на оберточной бумаге, в которую была упакована его последняя покупка, на приобретенном им театральном билете, на бумажных салфетках и картонных подставках для пива.
Александр Абрамович Галкин «Германский фашизм»

Не следует думать, будто нацизм опирался только на зверства и террор, хотя они и играли заметную роль. Множество немцев относились к Гитлеру, несомненно, с подлинным энтузиазмом (за исключением значительного большинства рабочих). Данные выборов 1933 года показали: за Гитлера стояло 52 процента населения Германии – большинство!

Гитлер был популярен, потому что умело вел агитацию своих взглядов, полагая пропаганду «основным искусством управления массами». «Пропаганда привела нас к власти, пропаганда позволила сохранить власть, пропаганда даст нам возможность завоевать мир», – говорил Гитлер в 1936 году, выступая на Нюрнбергском съезде нацистской партии.

«Характерным примером применения “принципов” размаха и концентрации, – пишет в своей книге Галкин (политолог, доктор исторических наук, родился в 1922 году), – была организованная Геббельсом кампания по обработке домашних хозяек. Была поставлена задача возбудить у них три чувства: любовь, ненависть и гордость: любовь к личности фюрера, ненависть к евреям – конкурентам мужа и гордость своей принадлежностью к избранной расе, призванной повелевать миром. С этой точки зрения были пересмотрены все пропагандистские материалы, рассчитанные на женщин, изучены все каналы доведения этой пропаганды до домашних хозяек, учтено время, в которое они обычно слушают радио, характер печатных материалов, которыми они пользуются, определены формы подачи, наиболее доступные для женщин и т. д. С начала этой кампании ни по одному пропагандистскому каналу не проходило ни одного материала, который бы в той или иной степени не работал бы хотя бы на одну из трех поставленных целей».

Имела ли успех эта затея? Удалась? Галкин пишет далее так:

«Ставка делалась на то, что женщина, подвергавшаяся соответствующей пропагандистской обработке, не только будет сагитирована сама, но и станет своеобразным пропагандистом внушенных ей идей в семье: будет соответствующим образом воздействовать на детей и влиять на мужа. Было принято во внимание также и то, что в своем большинстве домашние хозяйки в Германии всегда были далеки от политики и не имели какойлибо системы взглядов, которую нужно было бы преодолевать.

В целом, – добавляет Галкин, – пропагандистский расчет оказался верным, и кампания дала свои результаты…»

Полезно и поучительно сравнить приемы обработки сознания масс у фашистов и… социалистов. Вот конкретный пример. Вспомним, что писал эсер Виктор Михайлович Чернов в своих воспоминаниях об ораторском искусстве В.И. Ленина.

«Он (Ленин – Ю.Ч.) никогда не был блестящим оратором. Часто был грубым и неуклюжим, особенно в полемике, где он постоянно повторялся. Однако именно эти повторы составляли его систему и силу. За бесконечным пережевыванием и нескладными шутками скрывалась живая, несгибаемая воля, ни на дюйм не отклоняющая от избранного пути; это было упорное давление. Гипнотизирующее аудиторию своей монотонностью. Одна и та же мысль повторялась несколько раз в различных формах до тех пор, пока тем или иным путем не проникала в сознание каждого. Затем, подобно тому, как капля точит камень, постоянное повторение внедряло эту идею в интеллект слушателя. Немногие ораторы умели достигать подобных результатов путем повторов».

Чернов (1873–1952) отмечал еще и такую характерную особенность выступлений Ильича:

«Ленин всегда ЧУВСТВОВАЛ свою аудиторию. Он никогда не поднимался слишком высоко над ее уровнем, однако и опускался до него лишь в те моменты, когда это было необходимо для того, чтобы не нарушить непрерывность гипнотического состояния, контролирующего волю его паствы. Более чем кто-либо он осознавал, что толпа требует, чтобы ее погоняли и пришпоривали, она хочет чувствовать твердую руку хозяина. Когда было надо, он говорил, как правитель, осуждая и подстегивая свою аудиторию. “Он не оратор – он больше, чем оратор”, – заметил кто-то, и это замечание вполне уместно».

Схемы, которые фашисты (как и социалисты: о родстве, схожести этих политических течений мы еще будем – более подробно – говорить) внедряли в сознание простых немцев, не были сложными. И вообще программа нацистов вовсе не была сколько-нибудь ясной или определенной. Она была проникнута национализмом и делала основной упор на величие Германии и немцев, в остальном же это была пестрая мешанина ненависти ко всему и всем.

Простота гитлеризма не была случайностью, ибо Гитлер ТВОРИЛ ТОТАЛИТАРНЫЙ МИФ. Миф о грядущем господстве высшей нордической расы. О мире, где власть будет принадлежать только истинным арийцам.

Мифы, утопии. Их воздействие на толпы, на людские массы. Это еще одна крайне интересная толпная тема. Ей – частично – будет посвящена следующая глава.

* * *

При словах «Человек Толпы» мы сразу же представляем себе кучу людей, из которых куча эта и состоит. Но теперь представим себе, что тот или иной человек вынужден или его просто заставили неотлучно сидеть дома. Что он ныне делает? Включает телевизор или возится с компьютером. И наблюдает, какие ужасы творятся в мире. Он Человек Толпы? Скорее всего, да. Ведь когда на заре истории человек разумный только что появился, он существовал небольшими группами и поневоле Человеком Толпы быть никак не мог. Но ныне людей на планете миллиарды. Теперь даже в уединении, размышляя о том, что творится в мире, он уже просто не может не быть человеком толпы.

Глава 2
Серократия

Итак, мы констатируем новый социальный факт: европейская история впервые оказывается в руках заурядного человека как такового и зависит от его решений. Или в действительном залоге: заурядный человек, до сих пор всегда руководимый другими, решил сам управлять миром.
Хосе Ортега-и-Гассет

При всем величайшем уважении к авторитетам, слова которых о толпе мы до этого обильно цитировали, вряд ли стоит совсем уж безоговорочно, на все 100 %, принимать их суждения. Тард, Лебон и другие все же жили давно, в веке XIX, когда наука о Человеке Толпы только начала зарождаться. Тогда можно было, в первом приближении, представлять толпу подобием, выражаясь грубо, стада баранов, мнущихся в злобном нетерпении и ждущих ипульсов-указаний от своего вождя-вожака. Конечно же, реальная ситуация намного сложнее и тоньше. И можно только согласиться, к примеру, с мнением советской поэтессы Юнны Петровны Мориц (родилась в 1937 году). А она так выразилась:

«Мы, к слову, крайне невежественны в своих представлениях о психологии личности и толпы, человека в человеческой массе. Стало банальностью, что человек в толпе как бы перестает быть самим собой и, непонятным пока образом, превращается в агрессивного, легко внушаемого, способного огнем и мечом служить идее, ничего общего не имеющей с его грядущими благами. Но человек отнюдь не перестает быть именно в толпе самим собой. Причем заняться этой проблемой следовало бы фундаментальной науке, а не депутатам и градоначальникам».

Трудно сказать, когда в Академии наук России появится Институт толпознания или толповедения, когда фундаментальная наука раскачается – займется вплотную проблемами Человека Толпы. Но, несомненно, одно: это был бы важный шаг для нашего (советско-русского, назовем его так условно) народа. Шаг на пути самопонимания и самопознания. Ибо реакции Человека Толпы, скорее всего, очень точно характеризуют состояние общества в целом.

Редактор одного из отделов газеты «Московские новости» Владимир Шевелев нашел по этому поводу точные слова. Писал (1990 год) так:

«До недавних времен советские ученые – историки, социологи, психиатры – феномен реальной толпы обходили стороной. Однако дожидаться капитальных исследований в этой области (а они, вероятно, последуют) нет времени. Да и так ясно, что в толпе спрессованы беспомощность законодателей, некомпетентность министров, недальновидность публицистов, “двигающих” шовинистические лозунги, реформа цен, которая одним махом выставила миллионы людей за порог бедности, упорное и долгое нежелание руководителей страны встречаться с бастующими шахтерами…»

Нет сомнений: толпа это зеркало, в нем отражены все наши неурядицы, беды, достижения и просчеты, все наши проблемы, желания, стремления. Наша судьба, наконец, которая нисходит на народ с той или иной формой власти.

О взаимозависимости толпы и властей в одном из своих многочисленных интервью интересно рассуждал литературный критик Лев Александрович Аннинский (родился в 1934 году). Он утверждает:

«Власть – такая же заложннца массовой человеческой дури».

«Любой Сталин, – говорил Аннинский, это мы с вами. Он концентрирует то, чего нам не хватает».

И еще: «Властелин любого уровня возвращает массе то, чего она от него хочет. Если он ее лупит палкой, значит, она втайне хочет, чтобы ее лупили палкой. Народ, который не хочет, чтобы его лупили, не будет иметь фельдфебеля у себя во главе, он его изначально не пропустит. А когда пропустил – поздно. Потому и пропустил, что думалось: пусть он других палкой лупит, пусть он грязную работу на себя возьмет. Отдал ему палку – он тебя и огрел…»

В этой главе мы продолжаем тему «Человек Толпы». Постараемся расширить наше понимание «толпы» и «толпян» – тех, кто ее составляет, попробуем пристальнее вглядеться в необычные «толпные» свойства, поищем парадоксов там, где на поверхностный взгляд они отсутствуют.

1. Ошибка марксистов

Люди Толпы, вновь вернемся к ним, они пока, о чем бы ни мечтали генные инженеры (суперлюди, сверхчеловеки, элитарное человечество?), все ж составляют подавляющее большинство любого населения. И так было в истории всегда.

Человек Толпы, несомненно, – «лицо» историческое, это особое «сословие» не раз вершило исторические судьбы. Маркс и Энгельс толковали нам о классах-антагонистах, их борьбе. Но возьмем, допустим, эпоху Чингисхана и попробуем проследить там классовую борьбу? Все определяющую роль экономических отношений? Куда там!

Факты истории говорят о другом. О демографическом взрыве в монгольских степях, ибо там тогда существовал длительный период влажных лет. Густела трава, множились стада кочевников, росло число людей. Позже, когда климат стал суше, лишние едоки, их называли «людьми длинной воли» – изгои, отщепенцы, бунтари, люди лишние в строгой родовой иерархии, разобщенные и бесправные, не желавшие подчиняться старым законам, отделились постепенно от кочевий монголов, становились как бы хуторянами. Они уходили в леса Северной Монголии, кормились охотой, ловлей рыбы, промышляли и разбоем.

Эти-то Люди Толпы, лишенные защиты рода, ведущие полную опасностей жизнь, жизнь все более трудную, ибо климат стал ухудшаться, и положили начало Великой Монгольской Империи. Когда Тэмучжин, позднее, в 1182 году, он был провозглашен Чингисханом, борясь с соперником, ханом Джамухой, бросил клич, то уже через несколько недель в его ставке собралось тринадцать тысяч воинов, в основном это были «люди длинной воли».

Про все это очень убедительно и интересно, в книге «1185 год», рассказал доктор исторических наук Игорь Всеволодович Можейко (любителям фантастики он известен был и как писатель-фантаст Кир Булычев, 1934–2003). Он же в той же книге приводит и другие примеры того, как в XII веке и в других регионах земного шара не классы, а именно толпы вершили историю.

Походы крестоносцев? И тут Человек Толпы проявил себя. Вот как об этом пишет Можейко:

«К концу XI века Европа стала настолько густонаселена (по сравнению с предыдущими веками, что в ней образовались значительные излишки населения. Это были и разоренные крестьяне, у которых не было ни клочка земли, это были солдаты и рыцари, не нашедшие себе добычи, это были, наконец, многочисленные отпрыски знатных семей, которым не нашлось удела. Масса неустроенных людей была мобильна и требовался лишь толчок, чтобы сдвинуть ее с места…»

Всевозможный людской сброд, Толпа шла на приступ Иерусалима и 15 июля 1099 года взяла его!..

Да и наш, XX век, не был тут исключением, более того, он прошел вовсе не под знаменами борьбы классов, как предсказывали марксисты, а под созвездиями Толпы. Ну, в самом-то деле, можно ли назвать Октябрьскую революцию в России ПРОЛЕТАРСКОЙ?

Вообще непонятно, а сбылось ли хоть одно из предсказаний теории Маркса? Где? Когда?.. Большой досадой для марксистов, их доктрин, стало и явление фашизма. Разве не толпой было разношерстное стадо, которое в 1919 году привел в Италии в движение гений бывшего социалиста Бенито Муссолини (1883–1945)?

Под знамена фашистов тогда стекались в основном так называемые представители «средних классов» – безработные, неквалифицированные рабочие, разорившиеся лавочники, всевозможные авантюристы.

Человеку Толпы был обязан своей властью и Гитлер. Одной из главных причин возникновения нацизма в Германии, об этом пишут и учебники истории, стал взрывообразный рост численности разоренной инфляцией мелкой буржуазии. И тут торжественно возвещенная опростоволосившимся Марксом экономическая борьба классов капиталистов и рабочих оказалась фактически ни при чем. Фашизм опирался не на чувства рабочих масс, а на чувства голодающего, лишившегося собственности среднего класса, ставшего революционным.

Домыслы автора этой книги? Но послушайте, что по этому же поводу писал индийский лидер Джавахарлал Неру (цитируем его трехтомную книжку «Взгляд на всемирную историю»):

«Ортодоксальная марксистская теория была в какой-то мере сбита с толку развитием нацистского движения. Ортодоксальные марксисты верили, что единственным подлинно революционным классом является рабочий класс; по мере ухудшения экономического положения этот класс будет притягивать к себе недовольные, лишившиеся собственности мелкобуржуазные элементы и, в конце концов, совершит пролетарскую революцию. В действительности в Германии произошло нечто совершенно другое. Рабочие были далеко не революционны, когда наступил кризис и образовался новый революционный класс, состоявший главным образом из лишенных собственности мелкобуржуазных элементов и других недовольных. Все это не укладывалось в ортодоксальное марксистское учение…»

Толпа. Ее революционная роль. Имена Александра Македонского, Цезаря, Наполеона, Гитлера известны всем, но история нам еще очень немного рассказала о безымянном герое – Человеке Толпы, силой, храбростью, а то и трусостью, хитростью, коварством, подлостью которого не раз творились Великие События. Что ж, возможно, какой-нибудь из новоявленных фюреров додумается и до такого: поставит на одной из площадей столицы своего рейха Памятник Человеку Толпы!

Интересно: с кого станет ваять скульптор? ограничится чем-то серобесформенным из железобетона? какие человеческие типы возьмет за образец: с ослиными ушами? кабаньими клыками?.. какими идеями, идеалами – светлыми, темными? – будет вдохновляться? какими изысками неведомого нам еще искусства станет руководствоваться?..

2. Занудство теоретиков

В те времена, в мире без Сталина и Гитлера, потребность в мифе еще не была скомпрометирована государственной формой мифа. Человек 20-х годов жаждал одного ответа на все вопросы (разных ответов хватало и без этого). Он страдал от внешнего разнообразия, не связанного общим смыслом. Его не устраивали иные христианские истины, которые просвещение, разрушив мистику, превратило в нравственные протезы. Начало XX века поставило общую для всей культуры задачу – создать новый миф, новую Библию, новый синтез и как следствие – новую личность. Наверное, поэтому, ввиду грандиозной, но так и не возведенной Вавилонской башни духа, люди тех времен с такой легкостъю расставались с банальными добродетелями прошлого – с гуманизмом, свободой, демократией. Для них все это выродилось в благотворительность, полицию, парламент. XX век с готовностью принес в жертву век XIX.
Петр Вайль. Александр Генис «По течению реки»

А теперь начнем важный разговор о МИФЕ и УТОПИИ, об их влиянии на массы, толпу.

Трудно сказать, изучал ли Гитлер труды французского социального философа, видного теоретика анархо-синдикализма Жоржа Сореля (1847–1922), но то, что он, словно бы, прямо следовал его рекомендациям, – представляется несомненным.

Сорель учил: основной идеологической формой массовых движений всегда является социальный миф. Только в мифе массы способны осознать свои интересы, только миф способен организовать чувства и волю толпы.

Миф непосредственен, нагляден, эмоционален, зовет к действию. Он иррационален, а потому и не может быть истинным или неистинным.

Основные свои взгляды Жорж Сорель, начинал он как марксист, изложил в книге «Размышления о насилии» (1906 год). В ней он толковал миф как нечто интуитивно цельное, символически образное, не поддающееся разложению, необходимый элемент мировосприятия любой социальной группы. Он есть выражение воли к власти группы или класса, возглавляющего социальное движение.

Революцию Сорель рассматривал как спонтанный иррациональный порыв народа, движимого социальными мифами. В основе мифа о революции, полагал французский философ, лежит идея этической ценности насилия, которое и является движущей силой истории.

Восхваляя миф, способный возбудить массы, внушить им иллюзии, Сорель всячески поносил утопию, считая ее побрякушкой, никчемной забавой для элиты.

«Утопия, – писал Сорель, – продукт интеллектуального труда, она является делом теоретиков, которые путем наблюдения и обсуждения фактов пытаются создать образец, с которым можно было бы сравнить существующие общества и оценивать хорошие и дурные стороны последних».

Певец восстаний, анархист, жаждущий дел, а не слов, Сорель соответственно трактовал и назначение мифов.

«На эти мифы, – писал он в книге “Рассуждения о насилии”, – нужно смотреть просто как на средство воздействия на настоящее, и споры о способе их реального применения к течению истории лишены всякого смысла… Даже в том случае, если бы революционеры во всем ошибались, рисуя себе фантастическую картину всеобщей забастовки, эта картина может быть фактором великой силы во время подготовки к революции, если только картина эта заключает в себе все стремления социализма и выражает совокупность революционных идей с такой определенностью и яркостью, каких им не могли бы придать другие методы мышления».

И еще требовал Сорель: «Дайте мне миф, – говорил он, – и я переверну человечество!»

Как знать! Труды Сореля, несомненно, внимательно штудировал и Владимир Ильич Ленин, и его тоже, как человека действия и решительных мер, могли увлечь призывы французского анархо-синдикалиста. Те места из работ Сореля, где он учил: утопия элитарна, тогда как миф, напротив, «популярен» и являет собой одну из форм массового сознания. Утопия абстрактна, умозрительна, рациональна, идет от ума, а не от сердца, миф же интуитивен, эмоционален, содержит в себе наглядный образ социальной идеи. Утопия, создавая вымышленные картины будущего «золотого века», обрекает сознание масс в настоящем на пассивность, в то время как миф – это призыв к немедленному действию, к освобождению.

Сорель пытался доказать: утопия служит орудием идеологического порабощения масс, сковывает их инициативу, делает Человека Толпы жертвой всякого рода деспотизма.

«Утописты употребляли весь свой литературный талант, – пишет Сорель, – на то, чтобы усыпить души прекрасными картинами и прогнать страх. Но чем больше они расточали прекрасные обещания, тем недоверчивее становились серьезные люди, подозревая здесь ловушку, и они совершенно правы, потому что утописты довели бы мир до катастрофы, навязали миру новую тиранию, если бы их послушались».

Сорель, как мыслитель, созревал в эпоху, когда вся просвещенная Европа увлекалась работами великих утопистов – Анри Сен-Симона, Роберта Оуэна, Шарля Фурье, но то, чем в сочинениях этих корифеев утопизма восхищались тогда многие, Сорель уже почитал занудством теоретиков, интеллектуальным копошением, продукцией впадавшего в маразм разума, не способного на решительные поступки. Да, видимо, и вся общественная атмосфера конца XIX и начала XX века звала к баррикадам и восстаниям, к революциям, окропленным кровью.

3. Установить строй социальной гармонии

Оловянных солдатиков строем
По шнурочку равняемся мы.
Чуть из ряда выходят умы:
«Смерть безумцам!» – мы яростно воем;
Поднимаем бессмысленный рев,
Мы преследуем их, убиваем, —
А потом мавзолей воздвигаем,
Человечества славу прозрев.

Пьер Жан Беранже, стихотворение «Безумцы»

Способна ли увлечь толпу, массы утопия? утопия в старом классическом – моровском, платоновском – понимании этого термина? Чтобы ответить на этот непростой вопрос, обратимся (почти наугад) к биографии одного из троицы великих утопистов… ну, хоть бы к жизнеописанию Франсуа Мари Шарля Фурье.

Фурье (1772–1837) родился в малокультурной купеческой семье во французском городе Безансоне. Его отец вел крупную торговлю сукном. Всю жизнь Шарль вынужден был заниматься нелюбимой им куплей-продажей, служить в «мастерских лжи»; он был бухгалтером и кассиром, экспедитором и письмоводителем, коммивояжером и торговым маклером. Все эти занятия Фурье – фантазер, любящий музыку и яркие краски, цветы и кошек, – ненавидел, к тому же он был еще и честен: говорят, уже в пятилетнем возрасте он был нещадно высечен за то, что сказал покупателю правду относительно плохого качества товара, который продавал его отец. В юности Шарль мечтал после окончания коллежа заняться точными науками, хотел стать военным инженером: пытался поступить в специальную военную школу в городке Мезьере, однако тут требовалось не только быть дворянином, Фурье им не был, но еще и документально доказать свою принадлежность к дворянству в течение четырех поколений. Вот и пришлось Шарлю, чтобы прокормиться (отец умер, когда его единственному сыну было всего 9 лет), идти по проторенной дорожке коммерции. Фурье был гениальным недоучкой, свой кругозор он всю жизнь расширял самообразованием, интересовался всем – анатомией, физикой, астрономией, читал по ночам запоем Платона, Лейбница, Руссо. Набравшись ума не в лекционных аудиториях, а в читальнях библиотек, он позднее высокомерно третировал философов всех времен, и особенно от него доставалось экономистам, которых он попросту считал шарлатанами, которые продались торговцам. Личная Жизнь Фурье не сложилась, он прожил старым холостяком в меблированных комнатах с бедной обстановкой, ибо его конторская служба давала ему очень скудные средства к существованию. Углубленный в разработку своих утопических проектов, Фурье отличался крайней рассеянностью, часто разговаривал вслух и проводил ночи без сна за письменным столом. Невысокого роста, худощавый, он имел большую, пропорционально развитую красивую голову, огромный «сократовский» лоб, нос с горбинкой, голубые глаза, светившиеся умом, проницательностью и энергией. Выражение его лица, рассказывают, было столь привлекательным и многозначительным, что всякий приходивший с ним в близкое соприкосновение, проникался симпатией к его личности и доверием к его предназначению быть пророком и вождем нового социального направления. Высшей своей целью Фурье считал выведение формулы счастья, основанного на полном удовлетворении всех человеческих страстей. Мать считала его неудачником, окружающие (многие из них) – сумасшедшим, но даже противники не могли не признать самобытности ума Фурье. А сам он все возможности своего духа отдавал доказательству возможности и необходимости «вывести человеческий род из социального хаоса, искоренить на всей земле нищету и преступления», установить строй социальной гармонии.

4. «Притяжения пропорциональны судьбам»

Фурье разработал оригинальную схему истории человечества, считал, что существовали четыре периода в жизни человеческой цивилизации: эдемизма («райской» первобытности), дикости, варварства и цивилизации. Особое внимание Фурье, естественно, уделил анализу и критике своей эпохи («периоду цивилизации», он вскрывал ее противоречия: кризисы от избытка, бедность, порождаемую изобилием, и т. д.) и не сомневался, что на смену строю цивилизации придет более высший общественный строй гармонии, который только один и соответствует предначертаниям богаприроды. Ни о каких революциях Фурье при этом не помышлял, его утопизм (многие полагают, что среди великих утопистов ему, по степени утопичности его работ, следует отвести первое место, что он из них самый утопический утопист!) особенно ярко выразился в его несокрушимой вере в то, что рано или поздно, но обязательно найдется какой-нибудь государственный человек или богач, который и поможет осуществить его систему. Он поочередно обращался ко всем людям, выдающимся по своему политическому положению, к миллионерам Европы («Лобанов в Петербурге строит дворец, который обойдется ему в 16 миллионов франков, – отмечал Фурье. – Он стал бы наследственным монархом земного шара, если бы дал заимообразно всего 1/32 часть этой суммы), ко многим коронованным особам. Вначале он пытался привлечь на свою сторону Наполеона, этого «нового Геркулеса», как писал в послании Фурье, обещая ему господство надо всем миром (после краха империи Фурье называл Наполеона «лишь недоноском величия, лишь полувеликим человеком»), затем он обращался к Ротшильду, его он старался прельстить возможностью восстановления иудейского царства. После революции 1830 года Фурье стремится привлечь к своему делу выдающихся политических деятелей той эпохи – Тьера, Лафита, Гизо, Казимира Перье и, наконец, обращается даже к самому французскому королю Луи-Филиппу. Он взывал даже к людям, которых более всего недолюбливал (сказать сильнее – ненавидел!), к философам и экономистам. Наивность и вера Фурье были столь велики, что в газетах он давал объявления: от 12 до часу дня, сообщалось, ежедневно Шарль Фурье будет ждать в своей квартире тех, кто пожелает отдать свои средства делу спасения человечества. Как уверяли ученики Фурье, в продолжении 20 лет философ ни разу не пропустил объявленного часа, ожидая «кандидатов», которых у него было намечено до 4 тысяч человек! Однако он ждал напрасно. Однажды рано утром его нашли в его комнате одетым, стоящим на коленях у своей кровати, подняться Фурье уже не мог… он был мертв… Фурье был, во Франции, во всяком случае, довольно известной фигурой, Беранже, чьи стихи тогда распевала вся Франция, посвятил этому философу (в компании с двумя другими утопистами – Сен-Симоном и Анфантеном) стихотворение «Безумцы», где сравнивал любого социального безумца-реформатора с «распятым богом», стихотворение заканчивали строки:

По безумным блуждая дорогам,
Наш безумец открыл Новый свет;
Нам безумцем дан братства завет,
И распятый безумец стал богом.
Если б завтра Земли нашей путь
Осветить наше Солнце забыло, —
Завтра ж целый бы мир осветила
Мысль безумца какого-нибудь.

Хотя сам Фурье за несколько лет до смерти почти с демонической гордостью писал о себе в «Оде на открытие социальных судеб»: «Лишь я один измерил глубину обширных планов Творца, я его ученик-истолкователь, я один освободил человечество: есть ли герой, есть ли пророк, более меня достойный бессмертия?», есть свидетельство что философ умер в глубокой нищете. Гейне часто встречал его на улицах Парижа «в сером потертом сюртуке», из карманов которого выглядывали ломти сухого хлеба. Прах великого утописта покоится на Монмартском кладбище, двери Пантеона, где исстари хоронят лучших людей Франции остались закрытыми для Фурье, правда, в 1899 году в Париже, на бульваре Клиши, ему воздвигли памятник, на цоколе которого были высечены резцом диковинные изречения: «СЕРИИ РАСПРЕДЕЛЯЮТ ГАРМОНИИ», «ПРИТЯЖЕНИЯ ПРОПОРЦИОНАЛЬНЫ СУДЬБАМ». В годы второй мировой войны фашистскими оккупационными властями, вместе с другими 142 памятника Парижа, памятник Шарлю Фурье был снят с постамента и увезен в Германию.

5. Антильвы, антикрокодилы, антиклопы…

Вид этих огромных томов, без оглавления, без пометок страниц, это намеренное отсутствие всякого плана, которое он гордо именует «рассеянным порядком» и которое было бы правильнее назвать «порядком несвязности», эти названия глав или отделов, стоящие под рубрикой «Прямого стержня», «Обратного стержня», «Интермедии», это «Введение», помещаемое в самом конце книги, эти страницы с доказательствами, которые обрываются или изменяются ни с того ни с сего и которые имеют такой вид, будто наборщик в беспорядке вывалил на них имевшийся у него под руками шрифт, эти «иксы» и «игреки», которые стоят то прямо, то косо, то кверху ногами, – все это производит впечатление какой-то тарабарщины, черной и белой магии из весьма отдаленных сказочных времен.
Шарль Жид, биограф и последователь Фурье, популяризатор его идей

Самое простое – объявить Фурье святым, или чудаком, или помешанным, гораздо труднее – обнаружить подлинный смысл, ценность его трудов.

Свои исторические и социальные взгляды Фурье впервые изложил в статье «Всемирная гармония» (1803 год), анонимной брошюре «О торговом шарлатанстве» (1808) и книге «Теория четырех движений и всеобщих судеб» (1808). Подробный план организации общества будущего он разработал в «Трактате о домоводческо-земледельческой ассоциации и в книге «Новый хозяйственный социетарный мир» (1829).

Вчитаемся в сочинения Фурье. Первое впечатление? Галиматья! Строки эти – «о двусложном бессмертии души», о «совокуплении планет» – писал фантазер, ненормальный? Воображение у Фурье часто перехлестывает границы разумного, возникают несуразицы, нелепицы. Примеры?

Фурье утверждал, что непрерывное совершенствование природы приведет к тому, что вода в океанах приобретет вкус лимонада, что вместо китов, акул появятся антикиты, антиакулы, которые будут с громадной быстротой перевозить пассажиров и грузы с одного материка на другой, что в пустынях вместо львов, тигров и других хищных зверей начнут размножаться антильвы, антитигры, послушно выполняющие волю человека.

Гармонийцы, люди будущего у Фурье, воспитывают животных под руководством особых учителей, в парках будут разгуливать стада зебр и ослов, ручные олени, лани и зайцы. Морские рыбы смогут жить в пресной воде…

На Северном полюсе, обещал Фурье, возникнет новое, дополнительное светило – «северный венец», – которое расплавит вечные льды у северного полярного круга, а это сделает Ледовитый океан доступным для плаванья.

Люди, создавшие новые общественные отношения, возьмутся за колоссальные работы-предприятия. Будут организованы крупные промышленные АРМИИ, с их помощью «предпринято будет обследование пустыни Сахары. За это дело возьмутся 10–20 миллионов рабочих рук, они до тех пор будут носить землю, увлажнять ее, засаживать деревьями и закреплять шаг за шагом пески, пока пустыня не превратится в цветущую плодородную страну.

Каналы, для больших кораблей, пророчествовал Фурье, будут проложены там, где мы не сумели устроить даже дренажей, и огромные судна сумеют пересекать не только такие перешейки, как Суэцкий или Панамский, но получат доступ и к внутренним морям, вроде Каспийского, Азовского и Аральского.

Фурье предвидел, что ненавистный ему «Строй цивилизации, вследствие беспорядочного хозяйствования, испортит, извратит климат на планете, и потому в будущем обществе: «воздух это поле, столь же подверженное хозяйственной разработке, как и почва». И на исправление климата, считал Фурье, придется направить огромные созидательные силы, в результате этой деятельности атмосфера Земли улучшится, а урожаи утроятся.

Склонный к парадоксам, к эпатированию общепринятого, Фурье писал:

«Тогда все люди объединятся для производственной деятельности во имя гастрономии (выделено мной. – Ю.Ч.), которая всегда будет лежать в основе всех человеческих стремлений. Таким образом, если желают воздвигнуть прочный общественный строй, то в основу его следует положить гастрономию».

Сквозь фантастические предложения превратить ночь в день, вывести антикрокодилов, антикрыс, антиклопов читатель не сразу осознает главный мотив писаний Фурье, того, что центром всех размышлений философа-утописта является ЧЕЛОВЕК, что Фурье претендует на знание того, как должен жить человек, что им предложен особый «социальный кодекс». Фурье, естественно, не утаивает свои секреты: общество должно быть построено, утверждает он, на основах познания человеческих страстей, свободная игра которых и даст человечеству счастье.

6. По образцу, указанному Филиппом Македонским

В Риме, во времена Варрона, существовали 278 различных мнений относительно того, что такое истинное счастье. Положение этого вопроса не изменилось к лучшему до настоящего времени. Одни проповедуют презрение к богатству и любовь к удовольствию, которое можно вкусить под сенью хижины, другие возбуждают у бедных бешеную зависть к богатым, моралисты защищают возвышенную истину, экономисты – торговлю, обман.
Попытаемся разобраться в этом вавилонском столпотворении философии. Бог нам дал двенадцать страстей, и мы не можем быть счастливы, не получая полного и гармонического их удовлетворения. Если хоть одна из них получает препятствие к своему удовлетворению, должны страдать ваше тело и душа.
Шарль Фурье

Фурье (он любил величать себя «Изобретателем») создал оригинальную систему классификации человеческих страстей. Он делил страсти на три категории: страсти чувственные, связанные непосредственно с органами чувств, аффективные, ведущие к образованию людских групп (дружба, семейственность и т. д.) и распределительные (страсть к соревнованию, стремление к разнообразию, к творчеству).

Понятно, Фурье вводил тут свои термины: «люксизм» (стремление к роскоши), «группизм» (любовь, чувства симпатии, привязанности) и «серизм» (общественные отношения людей, их стремление к образованию «серий»). Всех основных страстей человека Фурье различает 12, из их комбинаций и складывается ровно 810 различных человеческих характеров. Философ вводит еще и тринадцатую верховную страсть – гармонизм: стремление человека согласовывать свои действия как индивида с интересами всего человечества.

Общественная жизнь, учил Фурье, складывается из столкновений человеческих страстей. Если столкновения эти приносят большой вред, так виноват в этом нынешний общественный порядок, а не страсти. Надо, требовал Фурье, создать такой строй, где ни одна страсть не осталась бы неудовлетворенной и не была бы в антагонизме со страстями других людей.

Как добиться идеала? Гармонии страстей можно достигнуть, если люди сгруппируются в производительные кооперативы – фаланги. Назначение фаланг (особого боевого строя пехоты, введенного Филлипом Македонским, отцом великого древнегреческого полководца Александра Македонского), состояло в том, чтобы клином врезаться в ряды противника и рассеивать их. И фаланги Фурье должны были отвоевывать у землян все новые области для всемирного союза кооперативов – строя Гармонии.

Нормальный состав фаланги Фурье определил в 1600–1800 человек, так, чтобы, исключив стариков и детей, получить 810 работоспособных человек с различными характерами. И жить эта основная ячейка нового общества должна была в особых постройках – гостиницах-дворцах, изящных, просторных, симметричных зданиях, названных Фурье фаланстерами.

Устройству фаланстера Фурье уделяет в своих трудах немало внимания. Рассуждает о том, в каких климатических поясах (теплых, конечно) лучше всего начинать строительство первых фаланстеров, заботится об архитектуре таких зданий, отвергает для строений форму квадрата (эта форма приглянулась другому утописту – Роберту Оуэну) из опасения, что бурные собрания, удары молота, упражнения на кларнете будут тогда слышны повсюду, и это будет мешать жизни наших гармонийцев.

Фурье предусматривает устройство в фаланстере «Башни Порядка», где должны быть сгруппированы телеграф, часы и сигнализация, связывающая фаланстер с окружающими его полями. Отсюда будет разноситься перезвон колоколов, извещая всех гармонийцев о торжествах, сюда из соседних фаланстеров почтовые голуби будут приносить письма…

Darmowy fragment się skończył.

Магический Треугольник Общественности

0,0

24,37 zł

Gatunki i tagi

Badania socjologiczne

Władzy i społeczeństwa

Życie społeczno-polityczne

Ograniczenie wiekowe:

16+

Data wydania na Litres:

26 września 2024

Data napisania:

2024

Objętość:

362 str. 5 ilustracji

ISBN:

978-5-98862-848-4

Właściciel praw:

Грифон

Format pobierania:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Czytaj książkę: «Магический Треугольник Общественности»

Пролог

* * *

Глава 1
Человек Толпы

1. Сумасшествие по подражанию

2. Сорок академиков и сорок водоносов

3. «Такой же незаметный, как тысяча других»

4. «Огромный пестрый зверь – простой народ…»

5. «Мерзавец иногда отдыхает, глупец – никогда»

6. XYY-мужчина

7. Сверхчеловеки ложные и истинные

8. «Научная религия»

9. Открытие братьев Барнабас

10. Тайны вождизма

11. Искусство «социальной навигации»

12. Более высокую, чем пирамида Хеопса

13. Волга, не впадающая в Каспийское море

14. О черном снеге

15. Секрет Макса Волошина

16. Психофашизм

17. Собака и палка

18. Под музыку Вагнера

19. Будет принадлежать истинным арийцам

* * *

Глава 2
Серократия

1. Ошибка марксистов

2. Занудство теоретиков

3. Установить строй социальной гармонии

4. «Притяжения пропорциональны судьбам»

5. Антильвы, антикрокодилы, антиклопы…

6. По образцу, указанному Филиппом Македонским

Gatunki i tagi

Z tą książką czytają

Podobne książki

Inne książki autora

Czytaj książkę: «Магический Треугольник Общественности»

Пролог

* * *

Глава 1Человек Толпы

1. Сумасшествие по подражанию

2. Сорок академиков и сорок водоносов

3. «Такой же незаметный, как тысяча других»

4. «Огромный пестрый зверь – простой народ…»

5. «Мерзавец иногда отдыхает, глупец – никогда»

6. XYY-мужчина

7. Сверхчеловеки ложные и истинные

8. «Научная религия»

9. Открытие братьев Барнабас

10. Тайны вождизма

11. Искусство «социальной навигации»

12. Более высокую, чем пирамида Хеопса

13. Волга, не впадающая в Каспийское море

14. О черном снеге

15. Секрет Макса Волошина

16. Психофашизм

17. Собака и палка

18. Под музыку Вагнера

19. Будет принадлежать истинным арийцам

* * *

Глава 2Серократия

1. Ошибка марксистов

2. Занудство теоретиков

3. Установить строй социальной гармонии

4. «Притяжения пропорциональны судьбам»

5. Антильвы, антикрокодилы, антиклопы…

6. По образцу, указанному Филиппом Македонским

Gatunki i tagi

Z tą książką czytają

Podobne książki

Inne książki autora

Глава 1
Человек Толпы

Глава 2
Серократия