Czytaj książkę: «Жизнь с любовью 2»

Вступление

**Предупреждение от автора**Данный текст является художественным вымыслом. Все персонажи, события и диалоги придуманы — любые совпадения с реальными людьми или ситуациями случайны.Возрастное ограничение: 16+.Автор не несёт ответственности за прочтение данного произведения лицами младше установленного возраста. В книге указан возрастной ценз — родителям и законным представителям рекомендуется обращать на это внимание при выборе литературы для детей.Содержание может включать эмоционально напряжённые сцены, описания тяжёлых переживаний и сложных жизненных ситуаций. Читателю стоит самостоятельно оценить свою готовность к восприятию подобного материала.

Глава 1 детство эстелла

Глава 1. Детство ЭстеллыВ нашей гостиной было уютно, как бывает только в тех домах, где живут те, кто по-настоящему друг друга любит. Мягкий свет лампы ложился на подушки, на старый плед, который Киладоша связала ещё в первые месяцы нашей совместной жизни, на чашки с чаем — и на наши лица. Элара сидела, прижавшись к Киладоше, её маленькие кошачьи ушки подрагивали всякий раз, когда кто-то говорил чуть громче обычного, а хвост то сворачивался в тугое кольцо, то вдруг распрямлялся, выдавая волнение. Я устроился в кресле напротив, поджав одну ногу, и смотрел на Эстеллу. Она сидела чуть в стороне, будто хотела быть с нами, но в то же время боялась слишком приблизиться, словно боялась, что уют рассыплется от одного неловкого движения.Мы давно хотели услышать её историю. Не обрывки, не намёки, не те короткие фразы, которые она бросала, когда разговор случайно задевал прошлое. Мы хотели понять, откуда в её взгляде эта тень, почему она иногда замирает, услышав резкий звук, почему, когда Киладоша обнимает её, она сначала напрягается, а потом вдруг обмякает, будто из неё уходит весь страх. И сегодня, когда за окном наконец-то перестал лить дождь, когда дом стал похож на крепость, закрытую от всего мира, Эстелла вдруг тихо сказала:— Я расскажу. Если вы правда хотите знать.Киладоша кивнула, не отпуская Элару, но чуть ослабив объятия, чтобы дать Эстелле почувствовать: никто не будет давить. Я наклонился вперёд, положил локти на колени и постарался сделать голос как можно мягче:— Мы хотим. Мы здесь. И мы не осудим. Что бы ты ни сказала.Эстелла посмотрела на меня долгим взглядом, будто проверяла, правду ли я говорю. Потом перевела глаза на Киладошу, потом на Элару, которая смотрела на неё с доверчивым любопытством — она ещё не знала, что некоторые истории могут быть тяжёлыми, но чувствовала, что сейчас происходит что-то важное. И тогда Эстелла начала.— Моё детство… оно не было таким, как у вас, — проговорила она, и её голос дрогнул, но она тут же сжала пальцы в кулаки, будто приказывая себе держаться. — Я почти не помню, когда всё началось. Кажется, что я всегда жила в этом месте. В том городе, где небо было серым даже летом, где ветер всегда дул с такой силой, что казалось, он хочет сдуть с земли всё живое. Там не было парков, где можно бегать, не было скамеек, на которых можно сидеть и смотреть, как солнце садится. Там были только узкие улицы, серые стены, и люди, которые спешили мимо, не поднимая глаз.Она замолчала, будто прислушиваясь к себе, и я заметил, как её когти чуть-чуть показались из подушечек пальцев, а потом снова спрятались. Киладоша тихо вздохнула, но ничего не сказала — она знала, что иногда самое правильное, что можно сделать, — это просто слушать.— Меня отдали туда, когда я была совсем маленькой, — продолжила Эстелла, глядя не на нас, а куда-то сквозь стену, будто видела там картины своего прошлого. — Не знаю, сколько мне было — может, три, может, четыре. Помню только, что однажды я проснулась не в тёплой кровати, где пахло молоком и ванилью, а на жёстком матрасе в комнате, где пахло пылью и металлом. Там было много кроватей, все одинаковые, все стояли ровно, как солдаты на параде. И там были другие дети. Некоторые плакали по ночам, некоторые уже не плакали вовсе, будто научились прятать свой страх так глубоко, что он становился невидимым.Элара тихонько пискнула, прижимаясь к Киладоше ещё крепче. Киладоша опустила голову и поцеловала её в макушку, но не стала ничего говорить — просто дала ей почувствовать, что она в безопасности.— Сначала я тоже плакала, — тихо призналась Эстелла. — Я звала маму, звала папу, хотя почти не помнила их лиц. Я думала, что они придут и заберут меня, что это какая-то ошибка. Но никто не приходил. А потом я поняла, что никто и не придёт. И тогда я перестала звать.Её голос стал тише, будто слова давались ей всё труднее. Я хотел встать, подойти к ней, обнять, но что-то подсказывало мне, что сейчас ей важнее не прикосновение, а то, чтобы её просто слушали, не перебивая, не пытаясь сразу всё исправить.— Там были взрослые, — сказала Эстелла, и в её голосе появилась горечь, от которой становилось холодно даже в тёплой комнате. — Они не били нас. По крайней мере, не так, как показывают в фильмах. Они не кричали и не размахивали руками. Они делали хуже: они учили нас не чувствовать. Они говорили, что слёзы — это слабость, что страх — это ошибка, что если ты хочешь выжить, ты должен стать тихим, незаметным, послушным. И мы становились такими. Мы учились не плакать, не просить, не надеяться. Мы учились быть удобными.Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается гнев, смешанный с болью. Мне хотелось сказать: «Это несправедливо, это неправильно», но я молчал, потому что знал: сейчас важнее не мои слова, а её.— А потом всё стало ещё хуже, — прошептала Эстелла, и её уши прижались к голове, как у кошки, которая чувствует опасность. — Меня забрали оттуда. Не чтобы спасти. Не чтобы подарить мне семью. Меня забрали, чтобы использовать. Я попала в дом, где ценили не доброту, не заботу, не любовь, а силу. Там считали, что если у тебя есть когти и острые зубы, если ты можешь быть быстрой и незаметной, если ты умеешь прятаться в тени и появляться там, где тебя не ждут, — ты стоишь чего-то. И меня учили этому. Меня учили быть оружием.На этом месте голос Эстеллы дрогнул, и она замолчала. В комнате стало тихо, только слышно было, как тикают часы на полке и как тихо дышит Элара, прижавшись к Киладоше. Я посмотрел на Киладошу — её глаза были полны слёз, но она не плакала, она просто слушала, крепко прижимая к себе дочку, будто хотела защитить её не только от настоящего, но и от прошлого, которое сейчас оживало в словах Эстеллы.— Мне было страшно, — наконец прошептала Эстелла, и впервые за всё время её голос прозвучал не как рассказ о чём-то далёком, а как крик о помощи, который она сдерживала годами. — Я боялась не только тех, кто меня учил, не только их приказов и наказаний. Я боялась самой себя. Потому что я видела, как во мне растёт что-то холодное и острое, что-то, что хотело выжить любой ценой. И я боялась, что однажды оно победит, что я стану такой же, как они. Что я забуду, как быть доброй, как улыбаться, как радоваться простым вещам.Я не выдержал и встал. Подошёл к ней, опустился на колени рядом с её стулом и осторожно, будто она была хрупкой, как стекло, взял её руки в свои. Её пальцы были холодными, и я постарался согреть их своим теплом.— Ты не стала такой, — тихо сказал я. — Ты другая. Ты добрая. Ты умеешь заботиться. Ты любишь. И это самое главное.Эстелла подняла на меня глаза, в которых стояли слёзы, но она не дала им пролиться. Она сжала мои пальцы, будто цеплялась за что-то настоящее, за что-то, что не могло её предать.— Я долго не верила в это, — призналась она. — Долго думала, что во мне нет ничего хорошего, что всё, что я умею, — это прятаться и нападать. Но потом я встретила вас. И вы не требовали от меня быть сильной. Вы не просили меня быть оружием. Вы просто приняли меня. И постепенно я начала верить, что, может быть, во мне есть что-то ещё.Киладоша тихо подвинулась, освобождая место рядом с собой, и мягко позвала:— Иди сюда.Эстелла медленно встала, подошла и села рядом с Киладошей, позволив ей обнять себя. Элара потянулась к ней и осторожно положила голову ей на плечо, как будто хотела сказать без слов: «Ты не одна».— Спасибо, что рассказали, — прошептала Эстелла, будто эти слова были самыми трудными из всех, что она произнесла сегодня. — Я боялась, что, если расскажу, вы посмотрите на меня по-другому. Что увидите во мне только прошлое.— Мы видим тебя, — сказала Киладоша, прижимая её крепче. — Всю тебя. И твоё прошлое — это часть тебя, но не вся ты. Ты больше, чем твои страхи. Ты больше, чем те годы, когда тебе приходилось быть сильной, чтобы просто выжить.Я сел на своё место, но теперь мне не хотелось просто сидеть. Мне хотелось сделать что-то, чтобы этот вечер не был только о боли. Чтобы в нём было и что-то хорошее.— Знаешь, что самое удивительное в твоём рассказе? — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно. — То, что, несмотря на всё, что тебе пришлось пережить, ты не потеряла способность чувствовать. Ты можешь бояться, можешь злиться, можешь грустить, но ты не закрылась от мира. Ты позволила себе снова доверять. И это, наверное, самое сильное, что только может быть.Эстелла слабо улыбнулась — так, будто сама не верила, что может улыбаться после таких слов. Но улыбка была настоящей, и в ней было столько облегчения, что мне захотелось запомнить этот момент навсегда.— А теперь, — сказала Киладоша, чуть отстраняясь, но не отпуская Эстеллу, — давай сделаем так, чтобы сегодняшний вечер был не только о прошлом. Давай вспомним что-нибудь хорошее. Что-нибудь из того времени, когда ты уже была с нами. Что-то, что заставляет тебя улыбаться.Эстелла задумалась, а потом её глаза чуть расширились, и на лице появилась настоящая улыбка — та, которая идёт из самого сердца.— Помню, как мы все вместе пекли печенье, — сказала она. — Оно горело по краям, потому что мы забыли про таймер, и мы ели его прямо с противня, обжигая языки, и смеялись, потому что оно было странным на вкус. Но это было самое вкусное печенье в моей жизни.Элара хихикнула, будто вспомнила тот день.— И ещё, — добавила Эстелла, — помню, как ты, Киладоша, пыталась научить меня вязать, и у меня всё путалось, и нитки летели по всей комнате, и ты не злилась, а смеялась и говорила, что это новый стиль.Киладоша рассмеялась, и этот смех был как солнечный луч, который пробивается сквозь тучи.— Это был авангардный стиль, — подхватила она, подмигивая. — Очень модный.Я тоже улыбнулся, чувствуя, как тяжесть, которая повисла в воздухе, постепенно уходит, уступая место чему-то тёплому и живому.— Значит, у нас есть два великих достижения, — сказал я, делая вид, что серьёзно всё обдумываю. — Сгоревшее печенье и авангардная вязка. Думаю, этого достаточно, чтобы основать музей.Все рассмеялись, и смех звучал так, будто он смывал остатки старых страхов, оставляя место для новых воспоминаний — тех, которые будут светлыми и добрыми.Эстелла сидела между Киладошей и Эларой, и в её глазах уже не было той тени, которая жила там раньше. Она всё ещё держала мою руку, и её пальцы уже не были такими холодными. Она была здесь, с нами, в нашем доме, в нашей семье, и это было самое главное.И в тот вечер я понял одну вещь: прошлое нельзя стереть, но его можно переплести с новым, с тем, что строится день за днём, из простых вещей — из смеха, из объятий, из разговоров, из того, что ты не один. И именно это мы и будем делать. Вместе.