– Что случилось? – спрашивает один из парней, появившихся из-за двери. Кирилл из одиннадцатого. – Ты в порядке?
Ха! Это мне стоит задать ему такой вопрос.
Смуглое лицо Кирилла в крови, которая в основном размазана под носом с горбинкой. Светлые волосы всклокочены, а спортивная форма кажется помятой. Он тянет ко мне руки, чтобы успокоить, но я отшатываюсь и врезаюсь плечом в стену.
– Не надо! – сипло выдавливаю я и выставляю перед собой мокрые ладони.
Вода все течет из крана, шумит, струями разбиваясь о раковину и разрушая тишину, повисшую в мужском туалете. Тут только я, моя тревога и два парня, которые удивленно смотрят на меня.
Я знаю их обоих. Мы вместе несколько лет ходили на волейбол. С Кириллом мы особо близки не были, а вот с Мироном часто зависали после школы и тренировок. Оттого вдвойне неловко, что именно он застал меня в таком состоянии спустя несколько лет тишины между нами.
– Эй, ну ты чего? – поднимает безоружные ладони Кирилл. – Тебя кто-то обидел?
– Не трогайте меня. – Пячусь к выходу, а перед глазами танцуют красные пятна. Их близнецы расплываются под носом Кирилла и на его светлой футболке.
Что происходит? Парни подрались? И что теперь будет со мной за то, что это увидела?
За драку в школе легко могут устроить проблемы. Если парни решат, что я сейчас побегу на них стучать, то логичнее всего будет попытаться меня припугнуть. Надо сваливать.
Но судьба решает иначе, когда я, пытаясь спиной вперед выйти из туалета, спотыкаюсь о порожек и падаю. Копчик пронзает болью, и я скрючиваюсь на полу. Пытаюсь подняться, но влажные руки скользят по кафелю.
– Воу, Дарьяна, ты в порядке? – Кирилл садится передо мной на колени, но коснуться меня больше предусмотрительно не пытается. – Фиговое начало учебного года…
– У нее паническая атака. – Сухой голос Мирона звучит совсем рядом. Поворачиваю голову и вижу, что он присел возле меня по другую сторону от Кирилла.
– Ого. Откуда знаешь?
– Не знаю, но догадываюсь. Посмотри на нее.
Карие и зеленые глаза устремляются на меня.
– Не надо на меня смотреть! Отойдите лучше!
– Ты ушиблась, – взволнованно напоминает Кирилл.
– Не в первый и не в последний раз!
Снова пытаюсь встать, и на этот раз поясницу пронзает боль. Будто кто-то всунул шило между позвонков, острие которого царапает внутренности при малейшем движении. Прикусываю губу и все же встаю. Больно, но терпимо.
Парни тоже поднимаются и выжидающе смотрят на меня. Вот и пусть смотрят, пока идут обратно к кабинету! Но я делаю всего несколько невыносимых и болезненных шагов и останавливаюсь.
– Отбила копчик? – звучит за плечом голос Мирона.
– Отбила, – выдыхаю я и удрученно вздыхаю.
Последний раз я падала на копчик в седьмом классе на тренировке. Пыталась эффектно поймать мяч, но распласталась на полу, а потом хромала еще около недели. Сидеть на уроках с дикой болью чуть ниже поясницы было почти невыносимо, и папа отпрашивал меня с занятий по не особо важным предметам.
Тогда я страдала, но была счастлива. Сейчас же я просто злюсь на свою глупость.
– Тогда с нами в медпункт пойдешь, – с неуместным весельем выдает Кирилл и без разрешения сгребает меня в охапку.
Не знаю, от чего я больше в шоке: от того, что кто-то без спросу так нагло вторгся в мое личное пространство, от самого поступка парня или от боли, что от смены положения вгрызается в позвоночник.
– Пусти! – скалюсь я и стараюсь подальше отстраниться от груди Кирилла. На футболке все еще алеет пятно, от близости к которому начинает мутить.
– Считаешь, это хорошая идея? Глянь, какие высокие ступени на лестнице, – смеется он, спускаясь чуть ли не бегом.
Впереди шагает Мирон. К счастью, я не вижу его лица. Только темноволосую макушку. Иначе умерла бы от стыда, ведь в такой позе юбка наверняка открывает мою пятую точку, на которую в первый же день успела найти приключения.
– Мне не нравится, что ты касаешься меня. У тебя руки в крови! И лицо! Какого черта вообще? Вы подрались?
– Если удар баскетбольным мячом в нос можно считать дракой, – ухмыляется Елин, а я фыркаю.
Кирилл шутливо прижимается носом к моей щеке, заставляя меня пронзительно взвизгнуть. Вот теперь Мирон оборачивается и смотрит на нас широко распахнутыми зелеными глазами.
– Вы чего творите? – шипит он, а спустя несколько секунд те же слова повторяет учительница начальных классов, которая выглядывает на лестницу со своего этажа.
– Я вас сейчас к завучу за уши потащу! – грозится она и сурово спрашивает: – Фамилии, класс?
– Десятый «А», Кузнецов, – нагло врет Мирон Лукашов.
– Десятый «А», Лапочкин, – уподобляется другу Кирилл Елин.
Ну и я ничем не хуже. С кем поведешься…
– Девятый «В», Сдобина, – отчитываюсь я и вдруг замечаю, что взгляд учительницы сползает от моего лица к бедрам, которые Кирилл услужливо подхватил…
Мы обе ловим ртом воздух, только она – возмущенно, а я – со смущением. Ойкаю, подгибаю ноги и торопливо прикрываю ладонями открывшийся вид.
– Безобразие, – краснеет женщина. Она поправляет очки и, стуча каблуками, уходит по коридору. – Сейчас же донесу на вас завучу!
Но стоит ей скрыться из нашего поля зрения, как парни сломя голову срываются с места.
– В медпункт, быстрее! – подгоняю я и ударяю Кирилла по плечу, будто поводьями хлещу.
– Так точно, госпожа «Сдобина»! – смеется мой верный конь, за что тут же получает испепеляющий взгляд от Мирона.
– Тише, – сухо приказывает он. – Вы нас опять спалите.
В медпункте медсестра сажает нас троих на кушетку и просит подождать. Она уходит в процедурный кабинет и закрывает за собой дверь, однако мы все равно слышим, как женщина болтает по телефону.
Сидим в гробовом молчании. Я в центре кушетки, а Кирилл и Мирон по бокам. У одного опять кровь пошла носом, а второй, похоже, понятия не имеет, зачем пришел.
– Так, травмированные мои, пойду-ка я обратно на урок.
– Куда? – вскидывает голову Кирилл, и кровь смачной каплей падает на его шорты.
– Фу, не придвигайся ко мне, – прошу я и сбегаю на другой конец кушетки. Мирон как раз уже встал.
– На физру. Зал вот тут у нас, за поворотом. Неужели забыл? Настолько сильно мяч в голову ударил?
Мирон кивком указывает за спину, где за дверью простирается коридор, ползущий к спортивному залу. Отсюда не слышно ни свистков учителя, ни скрипа подошв кроссовок по дощатому полу, покрытому лаком, ни ударов мячей. Но я слишком хорошо помню эти звуки и без проблем воскрешаю их в памяти.
А вместе с ними в ней просыпаются и иные воспоминания.
Два года назад у Мирона была другая форма, да и у Кирилла тоже. Они оба изменились за долгое время, что мы не общались. Стали выше, а Мирон даже стройнее. Когда мы дружили в седьмом классе, Лукашов был тем еще пончиком. Ребята над ним смеялись, а девчонки воротили нос. Но теперь, я уверена, все совсем иначе.
У Мирона красивое лицо и яркие зеленые глаза. Темные волосы небрежно растрепаны, но это не выглядит неаккуратно или отталкивающе.
Кирилл тоже изменился. Он и раньше был симпатичным, а теперь, когда снял брекеты и научился укладывать светлые волосы в модную прическу, и вовсе стал похож на модель.
Только вот и я больше не прежняя.
– Короче, бывайте. – Мирон салютует нам перед тем, как выскользнуть за дверь.
Кирилл вскидывает руку, чтобы помахать другу, и с его кисти на светлый пол шлепаются капельки крови. Новые струйки текут из носа к губам.
– Фу, – кривлюсь я. – Закругляйся кровищу разбрызгивать. Территорию метишь, что ли?
Стараюсь не смотреть на рубиновое пятно, потому что боюсь, что от этого зрелища меня передернет. Я не боюсь самой крови, меня не пугает вид ужасных ран или алые фонтаны в кино. Но стоит только подумать, что эта жидкость была в чужом теле и насколько она потенциально опасна, сколько заразы может быть в крошечной капельке…
Ну вот, меня все же пробирает мелкая дрожь.
– Я не специально. – Кирилл проводит тыльной стороной ладони под носом. – Просто сил уже нет все это глотать.
– Так зачем ты голову запрокинул, гений? Наклонись и заткни нос чем-то понадежнее, чем пальцы.
– Пытался, – шмыгает Кирилл. – Только всю раковину в туалете залил. Видела, наверное.
– Видела, – бурчу хмуро и отворачиваюсь. Голова кругом от воспоминаний о чужой крови на моих руках.
Громко тикают часы. Солнечные блики сверкают на прозрачных стенках стеклянного шкафчика. На полках под замком немногочисленные лекарства, там же – бинты и вата. Смотрю на них, как изнемогающий от жажды путник на соленое море. Вручить бы уже наконец Кириллу кусок ваты посолиднее и не слушать, как он хлюпает разбитым носом. Но желаемое так близко и одновременно так далеко…
– Дарьян, – зовет он неловко.
Меня тянет обернуться, посмотреть на Кирилла, но я терплю. Сверлю взглядом шкафчик, потому что знаю – гляну на Кирилла, и меня снова начнет мутить.
– Чего?
– Почему ты волейбол забросила? Мы в соревнованиях скоро участвовать будем.
– Рада за вас. Правда. Может, даже поболеть приду.
Не вру, но знаю, что обещание исполню вряд ли. Несмотря на то что мне нравилась наша команда и товарищей у меня в секции было достаточно, сейчас мне болеть не за кого. За школу разве что. Но это совсем не то… Чье имя буду выкрикивать, в напряженный момент вскакивая с трибун?
– Ты не ответила на мой вопрос.
От необходимости продолжать разговор меня спасает медсестра. Она возвращается в кабинет из процедурной и, сев за стол, оборачивается на нас:
– Первый учебный день, а вы уже тут околачиваетесь? Ладно. Давайте подлечим вас.
Кирилла «принимают» первым, потому что его кровотечение в пояснениях не нуждается. Медсестра вручает ему вату, которой Кирилл набивает ноздри, и выгоняет его в коридор:
– Подожди за дверью. Только голову не задирай!
Кирилл, не оборачиваясь, выходит, оставляя меня наедине с медсестрой, с которой мы знакомы не первый год. Она хорошо знает меня и мои проблемы, поэтому без предисловий спрашивает:
– Снова паническая атака?
Смотрю в ее добрые внимательные глаза, обрамленные паутинкой тонких морщинок, и киваю. Роняю взгляд на сцепленные в замок руки и слушаю, как женщина достает из шкафчика успокаивающие таблетки.
Знаю, что они слабые. Может, и вовсе плацебо. Но если эта пустышка заставит меня поверить, что все хорошо, я готова съесть таких хоть целый вагон.
– Что на этот раз, Дарьюшка?
Мне сложно начать. Сложно дышать.
Я знаю, что, стоит мне уйти, медсестра найдет в моей карточке номер и позвонит маме. Расскажет, что мне снова нехорошо, что пора корректировать лечение у психотерапевта.
Но еще я помню, что Гульнара Петровна хорошо знала моего отца, так как в прошлом работала вместе с ним. Она поможет мне так, как помог бы он. Выслушает, и уже это излечит.
– Я коснулась чужой крови, – голос наждачной бумагой царапает горло, – и теперь боюсь, что умру.
Знаю, что мои слова звучат глупо, даже смешно. Но в глазах Гульнары Петровны ни тени насмешки, только глубокое сочувствие.
Она жалеет меня. Но не потому, что я действительно могу заболеть.
Я уже больна. Мой разум трещит по швам.
– Здесь ты в безопасности. Расскажи о своих чувствах, Дарьяна.
Молодая девушка-психолог смотрит на меня теплым взглядом. Я сижу в кресле, а она – напротив меня на диванчике. Ее руки расслаблены и лежат на бедрах, поза открытая. На ее фоне я похожа на скрюченную ветку: одна рука поперек живота, а пальцы второй теребят мелкие волоски, выбившиеся из дреды у виска.
Я в безопасности. В кабинете приятно пахнет лимонными конфетками, что стоят в вазочке на столике. Солнечные лучи ползут по цветным корешкам книг на полках. Тишину нарушает фильтр, нагоняющий пузырьки воздуха в аквариум с золотыми телескопами и ленивыми сомами.
А за дверью завершения сеанса ждет мама.
После того, что случилось, она явилась за мной в школу и отпросила у классной руководительницы с оставшихся занятий. Уж не знаю, что Гульнара Петровна сказала моей маме такого, что она бросила домашние дела и прилетела за мной с Мишей на руках, но благодарна родительнице. Она не задала ни одного неудобного вопроса, который мог бы вновь всколыхнуть панику или заставить смутиться.
Она редко ведет себя так, что без слов понятно – мама любит меня. Но сегодня именно такой день.
– Мне страшно, – говорю сломленно и роняю голову.
Времена, когда я подолгу молчала на сеансах психолога, прошли. Я прекрасно понимаю, что врач получит деньги вне зависимости от того, как пройдет прием. А вот я могу уйти либо ни с чем, либо попытаться помочь себе.
– Ты боишься, что могла заболеть, коснувшись чужой крови?
Качаю головой.
Я знаю, что мой страх нашептан недугом. А он рожден из боли, которую так и не смогла пережить и отпустить.
Знаю, что заразиться не могла. Но все равно боюсь.
Это бесконечная борьба рационального и сломанного во мне. И, к сожалению, побеждает отнюдь не самая разумная моя половина.
– Я боюсь, что не смогу справиться.
Психолог задумчиво кивает, а потом задает самый важный вопрос:
– Не сможешь справиться со страхом или с ситуацией, которая его вызвала? Что ты хочешь контролировать, Дарьяна?
– Все, – бессильно признаюсь я. – Я хочу контролировать все, чтобы не пустить опасность в свою жизнь.
– Но ведь это невозможно. Мир живет по своим законам, которые никому не подчинить.
– Знаю. Но если я буду внимательна и бдительна, то не упущу свою жизнь так глупо.
– Так, как твой отец?
Поджимаю губы и молчу. Слова психолога бьют в самую болезненную точку.
– Из-за его смерти ты боишься жить? Тратишь время на страх, а силы – на контроль?
Она знает, что права. Мы уже обсуждали это, но врач хочет, чтобы я снова сказала удушающую истину вслух.
– Я боюсь жить в мире, где тебя может убить простой гвоздь.
Психолог, поджав губы, снова кивает. Ненадолго комната погружается в тишину. Доктор ждет, что заговорю сама, но я не могу. Все мои силы направлены на то, чтобы сдержать слезы.
Женщина заботливо придвигает ко мне корзинку с бумажными полотенцами и спрашивает:
– Хочешь поговорить о том, как умер твой папа?
Мотаю головой, сцепив зубы, чтобы изо рта не вырвался непрошеный всхлип. Не о чем тут говорить…
В лето, когда родители собирались развестись, я жила с папой на даче за городом. Интернета там не было, и связь едва ловила, отчего с мамой я почти не созванивалась. Однако в той глубинке я чувствовала себя спокойно и умиротворенно.
Папа говорил, что его друг-риелтор подбирает для нас жилье в городе. Небольшой квартирки нам двоим бы точно хватило, хотя с папой я бы даже в домике в деревне согласилась жить! И плевать, что мама звала в трешку с хорошим ремонтом в самом центре. Я все равно хотела быть с отцом.
Мы каждое утро ходили в лес за ягодами и грибами. Днем вместе работали в огороде, а вечерами пили чай, сидя на траве и любуясь звездами. Иногда, пока я ходила гулять к речке или читала в теньке под яблоней на нашем участке, папа забирался на чердак за инструментами, а потом чинил проводку или менял устаревшие розетки.
В один из летних дней мы привычно работали в огороде. Я полола, а папа что-то копал. Смутно помню, как он зашипел от боли и пошел промывать рану, бросив лопату у грядки.
– Что-то случилось? – крикнула тогда я, козырьком приложив ладонь ко лбу.
– Пустяки, – отмахнулся отец. – Наступил на гвоздь. Представляешь? Торчал в земле, а я и не заметил!
– Рану нужно обработать? – Я встала, позабыв о кустиках виктории, которые спасала от сорняков.
– Я сам, – заверил папа, и я ему поверила.
Мне едва исполнилось пятнадцать, и я мало знала о столбняке. Папа наверняка знал больше, но забыл, что срок его прививки давно истек.
Поэтому спустя неделю моя жизнь начала превращаться в ад.
– Дарьяна? – зовет психолог, возвращая меня из прошлого в настоящее. – О чем ты думаешь?
– О том, как сильно может ломать человека болезнь. Буквально.
Горькая улыбка касается губ, а в памяти воскресает ужасная картина: папа корчится на больничной койке крохотной деревенской больницы. Мы опоздали с лечением, и теперь оставалось только смотреть, как болезнь точит моего отца.
Мышцы больше не слушались его. Челюсти его сводило так, что он едва ли мог говорить. Спину против воли выгибало дугой, а на лице застыло выражение муки.
В конце концов он задохнулся из-за спазма мышц, пока я рыдала у его кровати и просила не оставлять меня.
Вместе с отцом умерла моя вера не только в будущее. Я перестала доверять миру, в котором живу. Если какой-то дурацкий гвоздь может лишить человека жизни столь жутко и жестоко, то сколько еще способов умереть существует?
– Дарьяна, скажи, чего ты боишься больше: жизни в вечном страхе или смерти?
Я долго молчу, размышляя, и тогда психолог добавляет:
– Пожалуйста, рассуждай вслух. Тогда мне будет легче понять тебя и помочь.
– Я не знаю, что ответить. Знаю, что не должна думать о смерти и бояться ее. Это путь в никуда. А еще смерть – это всегда потеря, а мне терять нечего.
– А как же родные? Как же твое собственное будущее?
Горькая улыбка появляется на лице.
– Вы говорили, что без настоящего не может быть будущего. Так вот, мое настоящее – это страх и постоянные размышления о прошлом. А если бы я могла помочь папе?
– Ты не должна сожалеть. Ты была ребенком и сделала все, что было в твоих силах.
Пытаюсь выдавить понимающую благодарную улыбку, но получается гримаса боли. Уголки губ все равно ползут вниз, точно кто-то к ним канаты привязал и тянет-тянет к подбородку, а в глазах застывает дрожащая пелена.
– Ты не умеешь доверять, Дарьяна. – Психолог подается чуть вперед, а я отвожу глаза, но все равно внимательно слушаю ее. – И в первую очередь у тебя нет доверия к себе. Ты видела ужасные вещи, и они сломали тебя.
Губы дрожат. Я сжимаю их сильнее и впиваюсь ногтями в подлокотник кресла.
– Ты ведь знаешь, что не могла заразиться, просто коснувшись крови. Знаешь, что не умрешь от этого. Но все равно боишься.
– Потому что часть меня вопит от ужаса, и из-за этого не слышу голос разума.
– Или не хочешь слышать? Ведь так удобно спрятаться в виртуальном мире, где нет болезней, смерть временна, а все проблемы такие же нереальные, как и все остальное.
Внутри становится холодно, но этот лед быстро взрывается жаром. Впервые кто-то читает мой побег так открыто, и я не понимаю, что теперь чувствую. Облегчение, что меня поняли? Или боль из-за разоблачения?
– Игры – мой дом. Опал – это я.
– Игры – твоя раковина. А ты – трусливая улитка. Ты всюду таскаешь за собой свой «дом», замещаешь им жизнь, ведь настоящей боишься. А боишься, потому что не разрешаешь себе ошибаться.
– Ошибка отца стоила ему жизни.
– Непоправимые ошибки встречаются крайне редко.
Между строк звучит: «Даже твоего отца можно было бы спасти», но психолог щадит меня и не произносит испепеляющую правду вслух. Она поднимается с дивана, чем обозначает завершение сеанса, и напоследок говорит:
– Ты – своя главная опора. Не души свою рациональность, когда она пытается с тобой говорить. Научись верить ей и прощать себе неидеальность. В этом – первый шаг к исцелению.
Благодарно киваю и ухожу. Всю дорогу до дома думаю о словах психолога, но вечером все равно сбегаю, перевоплощаясь в Опал.
В последний раз окинув взглядом сгоревшую почти дотла гильдию, я покидаю и склоны гор, и одну из своих любимых локаций – Великий Лес. Для начала заглядываю в ближайшую деревушку, чтобы собрать в путь все самое важное: лучшее оружие, побольше эликсиров, амулетов с баффами [11] и наборов для починки в дороге.
Снимаю форму гильдии – серо-зеленую рубаху и темные штаны. Что-то подсказывает, что она мне больше не понадобится, но от одежды все равно не избавляюсь, а бережно складываю в сундук.
Надеваю старый наряд, который носила еще до того, как вступить в «Сумрачный лес». Белая блузка на тугих завязках и с рукавами, которые чуть расширяются на предплечьях, а у запястья перехвачены широкой лентой. Белые обтягивающие брюки и светлые высокие сапоги.
Выглядит простенько, но мне нравится, как одежда сочетается с цветом моих волос, заплетенных в сотни тонких косичек. Я похожа на осколок звезды, который обрел человеческое воплощение.
А еще моя одежда, хоть и выглядит легкой, зачарована на защиту. Потому ничуть не уступает самым тяжелым латам или броне из дорогого металла.
Там, куда я направляюсь, мне потребуется все самое лучшее, что успела нажить в виртуальном мире. Новые локации куда выше по уровню и пока мне незнакомы. Я оттягивала время и не отправлялась в путешествие одна, потому что тешила надежду ступить в новые земли вместе с напарниками из гильдии. Они бы подняли уровень до порогового, необходимого для входа, а я – раскачалась бы тут почти до максимума, чтобы ни один новый моб или босс не представлял для нас серьезной угрозы.
Раскачалась бы, как Оникс.
Захлопываю сундук и выхожу из маленькой и еще пустой в это время суток таверны. На улице солнечно и зелено. Между приземистыми домиками гуляют деревенские, среди которых замечаю несколько игроков. Их отличают выделяющаяся одежда и оружие. Парочка из них бежит к главной площади деревни, где установлены ворота телепортации. Спускаюсь с деревянного крыльца и тоже направляюсь в центр. Врата бесплатны для использования, поэтому лучше потрачу немного времени на то, чтобы добраться до них, чем использую один из немногочисленных амулетов переноса из рюкзака.
По дороге снова думаю об Ониксе. Судя по его уровню и навыкам, он наверняка исколесил Пыльные земли – новую локацию, которую ввели несколько недель назад, – вдоль и поперек. Хотя, даже если так, это не объясняет, откуда у него столь высокий ранг. Нужно сильно постараться, чтобы взять высший уровень. Так как ему это удалось? Сколько времени он проводит в игре?
Неужели он торчит здесь даже больше, чем я?
В углу экрана загорается уведомление о том, что кто-то из друзей зашел в игру. Принципиально не читаю его. Не хочу даже думать о том, кого занесло в онлайн, чтобы не вспоминать отвратительный день в школе. Меня вытеснили с привычного места за партой с Марком, никто из «товарищей» по гильдии даже не поздоровался со мной, не написал после того, как мне стало плохо.
Только Катя отправила несколько сообщений, в которых интересовалась, как мое самочувствие. Она скинула конспекты занятий и домашку, и это было настолько неожиданно, что я даже растерялась.
Почему девчонка, с которой мы не общались все эти года, печется обо мне больше, чем «друзья»? Ответ прост: друзей у меня никогда и не было.
На площади порталов сегодня целая толпа. Игроки дожидаются здесь товарищей, чтобы вступить в пати, торгуют редкими предметами в обход продавцов и аукционов, чтобы побольше положить себе в карман, и просто афкашат [12].
Под ногами стелется вымощенная крупным камнем дорога, по которой подхожу к одной из арок. К той, где между колонн вихрится алая дымка и возле которой почти нет людей. Мало кто готов отправиться в Пыльные земли – уровень низковат. Но я смело поднимаюсь по ступеням и шагаю в красный дым.
Широкая площадь растворяется, меня обнимает рубиновый туман и закручивает так, будто рассыпаюсь на атомы… Чтобы в следующий миг шагнуть в новые земли.
– Добро пожаловать в Пустошь, путник! – доносится из-за спины, и я оборачиваюсь.
Слепой старик в одеянии жреца кланяется мне. Полы его одежды касаются темного, почти черного песка, и мне становится не по себе. Недружелюбное место. Опасное. Чутье подсказывает.
И едва мысль проскальзывает в голове, как старик вдруг нападает. Швыряет в меня заклятие, которое не успеваю отразить – коса только появляется в моей руке, а чары уже опаляют кожу. Полоска здоровья тает на несколько делений, но не критично. Я все еще жива и готова сражаться.
Жрец готовит новую атаку, но в этот раз я оказываюсь быстрее. Ударяю косой по земле, и от этого места к старику бросается белая молния. Она сшибает противника с ног, а дальше я легко добиваю его.
Тело поверженного врага тут же превращается в черную пыль. Ветер рассеивает ее, и я замечаю ключ, который спешу поднять. Не составляет труда понять, к какому замку он подходит, – портальная площадь окружена высокой каменной стеной, а единственные ворота заперты.
Выходит, это была проверка. Пустошь – первый город Пыльных земель – не пустит слабых и недостойных. Будь мой уровень недостаточно высоким, первая же атака жреца убила бы меня.
С ухмылкой сжимаю увесистый ключ в ладони и через пустую площадь направляюсь к массивным воротам. Порталы по периметру площади сверкают разными цветами, зазывая вернуться в более приветливые локации, но я иду мимо.
Пустошь опасна даже для высокоуровневых игроков, но здесь я получу столько опыта для прокачки, сколько не наберу дейликами по всей карте за неделю. Стану сильнее, выбью легендарные скилы и оружие, и тогда любая команда, любая гильдия примут меня к себе, чтобы вместе выступить на соревнованиях.
И никакой «Сумрачный лес» мне не будет нужен.
Пустошь кажется чужой и недружелюбной. Все дома тут низкие, с плоской крышей и крохотными окнами, что выдолблены в стенах из светлого камня. Жители отстраненные, холодные и замкнутые. Их тела спрятаны за свободной одеждой – балахоны и платья спускаются до пят и тащатся по песку, а лица и волосы – под легкой тканью, что открывает лишь глаза.
Я долгое время не могу найти ни торговца, ни таверну, и даже карта не помогает. Таскаюсь туда-сюда по пыльным улицам, пока не наталкиваюсь на знакомого персонажа.
В Magic and Blade есть свой сюжет. Все как обычно: мир стоит на грани уничтожения, украдена древняя реликвия, и только избранный герой способен спасти все живое и восстановить справедливость.
Вот и теперь, когда сталкиваюсь с ключевым героем истории, меня надолго швыряет в сюжет игры. Мне приходится шпионить за врагами короны, которые скрываются среди мирных жителей, но в какой-то момент план рушится. Мой союзник оказывается предателем, и тишину Пустоши разрывают крики о помощи, плач и звон оружия.
Сейчас я впервые задумываюсь о том, что Пыльные земли без пати [13] пройти будет совсем непросто. Мне хватает навыков и опыта, но все равно едва переживаю резню в Пустоши. Бутыльки с лекарствами из рюкзака почти полностью иссякают, оружие близко к поломке.
В какой-то момент думаю, что завалю сюжетный квест и придется проходить все сначала, но битву останавливают воины света из личной армии короля. Они появляются из порталов, которые открываются в небе, верхом на грифонах. Я никогда не видела их, а потому пораженно застываю прямо посреди поля боя.
Вражеский солдат сносит мне треть здоровья ударом секиры, но в следующий миг платится за это жизнью. Пространство от неба до земли пронзают столпы света, которые жалят предателей короны и замедляют их. Последний взмах косой – и противник мертв.
Помогаю армии света добить ослабленных врагов, но облегченно вздыхаю лишь тогда, когда меня уводят на ближайший постоялый двор, где смогу подлечиться и отдохнуть. Запираюсь в тесной комнате, где есть лишь сундук и узкая кровать, и сажусь за крафт зелий, которые израсходовала почти целиком.
Могу делать это с закрытыми глазами, настолько часто мне приходилось самой создавать хилки [14]. Поэтому, пока руки занимаются эликсирами, мысли заняты совсем иным.
Пыльные земли упрямы и жестоки.
Еще ни одна локация не встречала меня проверкой на прочность. И ни один сюжетный квест не выжимал меня настолько, что боялась его провалить.
Что ж, тем интереснее играть.
Когда я заканчиваю с зельями и сборами в путь и выхожу на улицу, перед глазами загорается сообщение, подписанное хорошо знакомым ником. Стараюсь игнорировать его, но следом за первым приходят новые письма.
Приходится отойти с узкой дороги, чтобы пропустить вереницу неторопливых повозок и ответить настырному брату.
Он серьезно не понимает или притворяется? Неужели Марк настолько непробиваемо тупой, что даже не осознал, как меня задело его поведение в школе?
Сжимаю губы в тонкую линию, пытаясь заставить их больше не дрожать. Мне так обидно, что хочется просто кинуть брата в блок и туда же засунуть всю нашу гильдию. Я все еще числюсь в участниках – сама не решилась покинуть «Лес». Но сейчас четко понимаю, что мой уход – вопрос времени.
В груди жжется невыплаканная боль. Я бы вытравила ее из тела, да только слезы не идут. Несколько минут я тупо смотрю на экран, не зная, промолчать или все же высказаться. Хотелось бы закрыть чат и забыться в сражениях, но побег не решит проблему.
Все нужно решать словами через рот, как часто говорит Вадим. И это одна из немногих правильных мыслей, которые когда-либо высказывал наш гильдмастер.
Не читаю его сообщение. На эмоциях строчу все мысли, пока на это хватает смелости.
Выдыхаю и убираю руки с клавиатуры. Я высказала все, что хотела.
Сердце в груди сходит с ума, а в горле стоит мерзкий ком. Марк долго молчит, но, когда приходит новое сообщение, легче не становится.
Покусанные губы щиплет, когда они растягиваются в грустной ухмылке. Даже отвечать на это ничего не хочу. Не знаю, можно ли верить Марку. Может, он и правда никому ничего не сказал, но мне все равно больно.
Удобнее перехватываю набитый рюкзак, сверяюсь с картой и пускаюсь в путь. Взгляд цепляется за невысокое здание конюшни, которую прохожу, следуя к выходу из города, и я решаю заглянуть внутрь. Отвлекусь и заодно узнаю цены на скакунов. Пыльные земли куда больше, чем прошлые локации. На своих двоих перемещаться будет непросто.
Гуляю между стойлами, рассматривая коней. Есть обычные – черные, гнедые, белые, а есть такие красивые, что даже цену спрашивать страшно. Больше всего меня завораживает серебряная лошадь с гривой до земли, что заплетена в мелкие косички. Каждую из них украшает тонкая блестящая нить с алмазными бусинами. Седло расшито драгоценными камнями и золотыми нитями, а на поводьях красуются крохотные бубенцы. Они красиво поют, когда подхожу к стойлу, и кобыла поднимает голову.
– Нравится? Хотите взять? – улыбается щербатый мужик и с предвкушением потирает ладони.
Я бы хотела, но цена кусается. У меня хватает монет, но отдавать их сейчас будет неразумно. Я уже успела прочувствовать недружелюбный дух Пустоши и поняла, что даже цены здесь на все выше. Починка, расходники и лекарства здесь значительно качественнее, но и дороже. А бегать в прошлые локации за товаром не получится, ведь скоро он устареет и для моего уровня уже не будет подходить.
Например, хилки способны излечить лишь определенное значение здоровья, максимальный уровень которого вырастет вместе с моим опытом. Ни к чему возвращаться в Великий Лес за дешевым лекарством, если оно – все равно что пластырь для ножевых ран. Придется выкладываться на более эффективные бутыльки.
А ведь мне еще на взнос для соревнований оставить нужно…
Следующее сообщение Марка – как соль на рану. Лучше бы не читала, но глаза бегают по тексту быстрее, чем успеваю подумать.