А потом, когда до нее дошло… И еще чуть погодя, когда она вместе с другими, спустившись вниз, увидела его тело – такое мертвое, и такое непохожее на то, что еще пять минут назад ходило, говорило, смеялось, могло так сладко поцеловать…
С тех пор Света стала бояться высоты.
И все же, надо было решаться. Самое главное, не смотреть вниз. И не думать ни о чем, кроме того, что делаешь вот сейчас, в эту самую минуту.
Света сбросила белый длинный хвост своего импровизированного каната наружу. Так, что дальше?.. Она подошла вплотную к плите ограждения, встала к ней правым боком и, склонившись к ней, прижавшись грудью к неровной, бугристой поверхности ее верхнего торца, глядя влево, на пыльный пол лоджии, а правой рукой судорожно ухватившись за свой канат, стала медленно перебрасывать правую ногу через ограждение, царапая свою нежную кожу и не обращая на это не малейшего внимания.
Наконец, это получилось. Ухитрившись не потерять равновесия, она перебросила ногу, и теперь сидела верхом на этой бетонной плите, как всадник на лошади. Да нет, скорее уж, – подумала она, – как собака на заборе.
Еще не поздно было вернуться назад. Упасть кульком на грязный бетонный пол. И ей, правда, вдруг так захотелось туда, ощутить эту твердую основу под ногами, сесть прямо на пол и заплакать. Господи!.. да ей же ничего больше не надо. Просто жить! Просто…
Ладно, хватит соплей! Света стиснула зубы. Сейчас ей предстояло самое трудное, самое опасное. Потом, когда она уже будет висеть, вцепившись в эти вот простыни, будет легче: всего только потихоньку опускаться, перебирая руками и тормозя на узлах. А вот сейчас!..
Она стала потихоньку переносить тяжесть своего тела направо, туда, наружу – в сторону этой засасывающей бездонной пропасти. Согнутой в колене левой ногой она мертво держалась за обдирающую в кровь, холодную, жесткую поверхность ограждения. Правая нога лихорадочно искала, за что зацепиться. Кожаная подошва ее туфельки скользила по гладкому бетону. Нет, так не получится. А если попробовать опереться на узел?
Узел был вот тут, рядом. Света видела его, краем глаза заглядывая в ту сторону, заглядывая буквально на долю секунды, боясь поймать в поле зрения все то чудовищное пространство, от которого ее уже ничто не отделяло. Тут он был, сволочь, тут, родной, ну, вот же… Она чувствовала его ногой, но он, такой легкий, невесомый совсем – он ускользал от нее, не давался. Его можно было зажать, ухватить только обеими ногами, но вторая была занята, она держала ее на весу, и если она освободит ее, она тогда повиснет на руках, и тогда…
А вот что будет тогда – Света не знала. Выдержит ли она? Сумеет ли, держась только на одних руках, поймать не глядя эту проклятую простыню и уцепиться за нее ногами достаточно прочно, чтобы потом можно было освободить на секунду левую руку, отцепиться от бетона и ухватиться ею за ее импровизированный канат.
А рука эта, между тем, начинала уставать. И нога уже вроде как затекала. И главное, чем дольше она висела, тем тяжелее становилась. Еще немного, и она просто не удержит саму себя.
– М-м-м… Не могу!.. – простонала Света в полном отчаянии и еще немного съехала набок. Потом – еще чуть-чуть. Висеть стало совсем неудобно и стало казаться, что обратно, в случае чего, она уже не поднимется. Просто не хватит сил. От этого стало совсем уж страшно. Паника начинала разъедать остатки воли и сознания.
Известно, что именно страх и его родная дочь – паника – являются основной причиной гибели людей, попавших в трудную ситуацию. Но об этом легко рассуждать, сидя на диване, Свете же, каплей свисавшей с балконного ограждения, и так же, как эта капля, готовой вот-вот сорваться с тридцатиметровой высоты, было не до того. Дыхание ее, незаметно для нее самой, участилось, и каждый выдох ее теперь напоминал стон. Да это и был стон, готовый каждую минуту сорваться в вопль. Она сделала попытку подтянуться назад и это ей не удалось. Руки ее дрожали, и только побелевшие пальцы еще мертвой хваткой держали то, во что они вцепились.
– Ой! Ой, боже мой!.. Что это?!. – женский вопль разорвал тишину и Света чуть не сорвалась от неожиданности. Но все-таки удержалась. Тело уже само, помимо ее воли боролось за жизнь. И пока еще ему это удавалось.
Это кричали внизу, на той самой лоджии, куда она хотела залезть. Видимо там уже проснулись хозяева и неожиданное зрелище в виде женской ноги, свисающей сверху, привело их в ужас. И тут вдруг раздался голос, громкий, но более спокойный. Мужской голос:
– Эй, там!.. Держишься? Еще чуть-чуть подержись. Сейчас я тебе помогу!
Послышалось какое-то движение, стук, возня и тот же голос произнес:
– Слушай, я тут стою под тобой. Не бойся. Поставь ногу мне на плечо. Только спокойно.
Света покосилась вниз и увидела под собой фигуру человека, высунувшегося наполовину наружу. Кажется он стоял на ограждении. И, главное, она, кажется, действительно, могла достать до него этой своей правой, болтающейся ногой.
Она осторожно двинула ее в ту сторону и нащупала, наконец, ощутила то, чего ей так не хватало все эти последние, такие длинные минуты – опору.
Снова из груди у нее вырвался стон, но это был уже стон облегчения. Сказать что-нибудь она сейчас не могла. Челюсти были сведены и не разжимались
– Так, встала? Давай, вторую ногу спускай. Смелее…
И она потянула ее, эту вторую ногу, ставшую словно бы чужой, непослушной и бессильной. Туфелька зацепилась за борт ограждения, но Свете было уже не до того. Она потянула еще и туфелька сползла с ноги и полетела вниз, туда, куда полетела бы, без всякого сомнения и сама Света, если бы не эта, неожиданно пришедшая помощь.
Теперь она вся была снаружи. И теперь ей ясно было, что ни за что не удержалась бы она, если бы по-прежнему висела сама.
– Ну, хватайся другой рукой за свою веревку, – подсказал ей голос снизу.
И она, с трудом разжав пальцы левой руки, тут же вцепилась в простыню.
– Ну, вот! Молодец. Теперь держись, а я потихоньку буду опускаться.
1
По каким только признакам не делили человечество: на черных и белых, белых и красных, умных и глупых, экстравертов и интровертов, мужчин и женщин, наконец. Среди всего этого многообразия есть и такой признак, также не обойденный вниманием дотошных исследователей человеческой природы: все мы делимся на тех, кто любит просыпаться рано, и тех, кому утро не приносит никакого удовольствия. В одной известной старой советской песне это разделение нашло свое выражение в просто-таки гениальной строчке: "…Любимая, что ж ты не рада веселому пенью гудка?". Тут вам и главный герой, полной грудью вдыхающий утреннюю свежесть, с оптимизмом предвкушающий предстоящий завтрак, полный сил, здоровья и энергии, и, как подсолнух, раскрывающийся навстречу восходящему солнцу. Но тут же незримо присутствует и его антипод – его любимая, стремящаяся укрыться под одеялом от реалий наступающего дня, уходящая как во внутреннюю эмиграцию в мир иллюзий, порождаемых сном разума.
Каждый из нас находится по ту или иную сторону этой невидимой границы. И выражения наших лиц по утрам непреложно свидетельствуют – по какую именно.
Выражение лица капитана Хватова с головой выдавало в нем человека, не испытывающего никакой радости по поводу начинающегося дня. Лег он уже заполночь, а телефонный звонок, поднявший его с постели, раздался в пять утра. Ни свет, ни заря обнаружился криминальный труп в их районе, а дежурный следователь, капитан Юсупов, внезапно попал в больницу, пострадав вместе с машиной в дорожно-транспортном происшествии когда возвращался с другого вызова. У него был открытый перелом ноги и сотрясение мозга. Он всерьез и надолго выбыл из строя, а кому-то надо же было… Вот его, Хватова, и выдернули из дома в такую рань. И не надо ждать извинений. Служба такая.
Честно говоря, Хватову хватало и своих забот. Вчерашние, безуспешно закончившиеся, поиски трупа убитого им хмыря не вселяли оптимизма, грозя неопределенными пока еще осложнениями. И именно их неопределенность угнетала больше всего.
Ехать, тем не менее, пришлось.
Ни место происшествия, ни вид жертвы ничем не поразили Хватова. Такое он видел много раз. Очевидная бытовуха. Ссора по пьянке, драка, подвернувшийся некстати нож…
Жертва пока оставалась неопознанной. Никаких документов у трупа не нашли. Был у него в кармане летнего пиджака бумажник и в нем около тысячи рублей. Остались нетронутыми на руке хорошие дорогие часы. В общем – не ограбление.
Да нет, что там говорить, явная ссора.
Была, правда, одна непонятность. Судя по словам медэксперта, совпадавшим с показаниями соседей, слышавших шум, убийство случилось часов в одиннадцать-полдвенадцатого. Обнаружен же труп был нарядом милиции, посланным в адрес по звонку. Звонивший представился соседом, фамилии не назвал, номер определить не удалось. И сказал этот сосед, что сейчас в соседней квартире шум, крики и, кажется, кого-то убивают. И было это где-то около полпятого утра, то есть через пять-шесть часов после того, как тут это все произошло на самом деле. К тому же никто из опрошенных соседей в совершении этого звонка не признавался. Все они в это время еще дрыхли, как дрых и сам Хватов, с той только разницей, что его подняли через полчаса, а им, соседям, дали поспать где-то на полчаса больше.
Самое занятное было то, что звонивший, тем ни менее, не соврал: и убийство было, и даже убийца, склонившийся над трупом и с руками, запачканными кровью убитого. Картина совершенно ясная и недвусмысленная. Теперь, когда необходимые формальности были выполнены, место происшествия осмотрено, соседи опрошены и все необходимые протоколы составлены, пора было приступать к главному – допросу самого подозреваемого, который уже давно дожидался в обезьяннике их отделения.
Подозреваемый, по крайней мере по своему внешнему виду, вполне походил к этой роли. Перед Хватовым сидел немолодой уже, кряжистый и, по всему видать, физически сильный мужик, тертый, битый, с угрюмым, если не сказать – злобным, выражением на небритой физиономии. Его коротко стриженая голова была опущена, но серые глаза внимательно, пожалуй, даже слишком внимательно, наблюдали за ним, Хватовым из под набрякших, тяжелых век.
Мужик сидел спокойно, слегка скособочившись, прижав свои скованные наручниками руки к левому боку. С ним уже поработали опера, но, к сожалению, безуспешно. Задержанный молчал как Зоя Космодемьянская. Молчал он и сейчас, все так же пристально разглядывая сидевшего перед ним следователя.
Молчание затягивалось. Хватов уже сказал все, что можно сказать в такой ситуации и теперь так же молча смотрел на допрашиваемого, рассуждая про себя, не послать ли его снова на обработку. Что-то его смущало. То ли этот чересчур пристальный взгляд исподлобья, то ли… Что-то знакомое было в облике сидящего перед ним человека. Где-то они явно встречались. Но в памяти пока ничего не всплывало.
– Простите, гражданин начальник, – вдруг, впервые за все время допроса, подал голос подозреваемый. Голос был низкий, с хрипотцой, но слова он произносил внятно. Хватов встрепенулся – ну-ну!.. Пошло, кажется, дерьмо по трубам. Но тут подозреваемый вдруг выдал нечто совершенно ни с чем не сообразующееся: – Вас не затруднит встать. На минутку… – добавил он, чуть подумав.
– Что?.. – только и смог выдавить из себя удивленный Хватов.
– Встаньте, пожалуйста, – повторил мужик свою странную просьбу, – и пройдитесь пару раз вот тут, вдоль стеночки.
– Зачем?
– Я объясню. Только вы сперва сделайте это, что я вас прошу.
Хватов нехотя встал из-за стола.
– Ну?..
– Так, хорошо… Повернитесь-ка боком.
Подозреваемый смотрел на него пристальным, УЗНАВАЮЩИМ взглядом, чуть подавшись всем телом в его сторону.
– А скажите, – вдруг спросил он, – вы-то меня не узнаете?
– А мы с вами встречались? – вопросом на вопрос отреагировал Хватов.
– У вас есть машина? – вечер вопросов без ответов продолжался.
– Какая тебе-то разница?
– Значит, есть. – сделал вывод подозреваемый. – "Жигули"? И, по моему, девятка?
– Ну, допустим…
– Все-таки, это были вы.
– Слушай, ты мне… – начал было Хватов. Этот тип, похоже, собирался валять Ваньку и пудрить ему, Хватову, мозги.
– Подождите, капитан! – неожиданно резко и властно прервал его подозреваемый. Он вел себя так, будто роли их вдруг поменялись. – Не надо лишнего базара. Сейчас мы во всем разберемся. Вчера вы на своей машине ездили за город, так?..
И тут до Хватова дошло. Так вот, где он его видел. Мельком, правда, и в потемках. Потому и плохо запомнил. А этот-то его видел, надо полагать не в пример лучше, в свете фонарика…
– Ездили, да? – продолжал СВОЙ допрос подозреваемый.
Второй. Теперь Хватову это было ясно. Тот самый, второй.
– Молчите, гражданин начальник? – теперь в его голосе явно читалась издевка. – Ну, что ж… Я вам сам все расскажу.
Подозреваемый уселся поудобнее на своем стуле, выпрямился, даже откинулся на спинку. Наручники явно мешали ему чувствовать себя совсем уж непринужденно, но глаза его заметно ожили и повеселели.
– Итак, как говаривал Эркюль Пуаро, вчера вечером вы с неизвестной мне, но наверняка очаровательной, спутницей совершили вылазку на природу. В некоем месте, которое знаем мы оба, вы решили заняться с ней любовью. Говоря современным языком – оттрахать ее.
Хватов сел на свое место. Теперь уже он слушал. Слушал внимательно, настороженно, как опытный преступник слушает следователя в надежде, что тот проговорится, ляпнет лишнего и тем самым даст ему хотя бы хвостик той информации, что так ему необходима.
А тот продолжал.
– К сожалению, романтическое свидание получилось не совсем таким, как задумывалось. К вам подошли какие-то люди и стали требовать у вас документы. Ха!.. Это у вас-то! Вы же сами привыкли их требовать у других, а тут – у вас! Форменное безобразие! И вы в возмущении убили одного из них. Правильно? – подмигнул он Хватову и зло осклабился. – Убили бы и второго, да промазали. На свою беду. И, как вы догадались, гражданин начальник, вторым-то был я. Ну, что, верно излагаю? – спросил он, чуть помедлив.
– Не совсем, – отозвался Хватов. – Но не беда. Продолжайте. Интересно.
– Ну, еще бы не интересно. Но это только начало. Знаете, что было дальше, когда вы уехали?
– Догадываюсь. Вы утащили труп.
– Точно! – обрадовался подозреваемый. – Я так и думал. Вы потом вернулись за телом моего безвременно погибшего товарища. Концы в воду хотели, да? Ан, тела-то и нет! Тю-тю!.. Вы, может, даже подумали, что не убили его. Вы, может, подумали, что просто оглушили его, и он потом встал, да и ушел? Так вот, хрен вам, гражданин начальник, убили вы его. Досмерти. А это уж я вот, взял да и упер его оттуда. Сам не знаю, зачем… Но это и не важно.
– Ну, хорошо, а что важно? – перебил его Хватов, чувствующий, что безнадежно упустил инициативу в этом разговоре.
– А важно, уважаемый, вот что. Когда этого парня, Ордынцева, убивали, я был там же, где были и вы. Вместе мы были. Алиби у меня такое. Его же убили-то раньше, чем меня взяли. Я-то тоже не маленький, кое-что видел. Труп уже несколько часов пролежал, а значит, что?.. А значит, резали его вечером. Ну, а вечером мы с вами…
И он выразительно посмотрел на Хватова.
– Так, подожди, – выпрямился на своем стуле Хватов, – ты как его назвал? Ордынцев?
– Ага!.. – обрадовался подозреваемый. – Так вы еще и личность его не выяснили. То-то мне повезло, а то вместо вас меня бы уже давно генералы допрашивали. Да, Ордынцев. Сын кандидата в губернаторы.
– Ну, хорошо, допустим, ты его не убивал. Но скажи мне тогда, – повысил голос Хватов, – какого черта ты там делал?
– Что-то вы все не о том, капитан. Что я там делал… Да какая тебе разница… – Хватов услышал это ТЕБЕ, но не прореагировал. Роли действительно менялись. – Дело вовсе не в этом. Дело в том, что если ты и дальше будешь раскручивать меня на роль убийцы, мне просто придется, – он сделал ударение на этом слове, – рассказать о том, как, где, когда и при каких обстоятельствах мы встретились. А отпереться у вас не получится, знаете, почему?
– Почему? – механически спросил Хватов, чувствуя, как силы покидают его. На лбу выступила испарина.
– Дело в том, что когда вы уезжали, я увидел номер вашего автомобиля. У меня плохая память на числа и я записал этот номер на бумажке, а бумажку эту сунул в нагрудный карман рубахи убитого вами парня. Теперь, когда его найдут, по этой бумажке вас быстро вычислят. Точно?
Он замолчал, внимательно глядя на Хватова. Молчал и Хватов.
– Я примерно догадываюсь, о чем ты сейчас думаешь. – продолжил подозреваемый. – Ты думаешь, как бы избавиться от меня потихоньку, да? Мало ли способов… Я-то знаю. Но я тебе скажу: тело моего приятеля скоро найдут. Я его неподалеку от шоссе спрятал. Тебе надо не от меня, а от него избавляться. А помочь тебе в этом могу только я. Ну а ты теперь точно знаешь, что это не я зарезал Ордынцева. Значит, должен помочь мне. Видишь, как мы теперь… просто-таки скованные одной цепью.
Да, это надо же, просто сказка какая-то!.. – думал про себя Вадим, молча глядя на то, как этот следак переваривает все это, только что им скушанное. – Просто какое-то чудовищное везенье. Впрочем, как и невезенье. Уйти бы ему из той проклятой квартиры ну хоть на пять минут раньше!.. Вот только как бы он ушел без Викиных документов? Чертова сумочка!.. А, кстати, похоже, эти-то тоже ее не нашли. Во всяком случае, пока ни слова про нее не было сказано. Может, ее и правда там не было?
Ну, а насчет везенья – тоже особо-то губу оттопыривать не стоит. Еще не известно… Конечно, этот капитан попал в историю, вон как его крючит. Понимает, стало быть… Но сможет ли он что-нибудь сделать? Во всяком случае, докладывать начальству о вновь открывшихся обстоятельствах он наверняка не побежит. А что тогда?
– Так, ладно, – нарушил, наконец, тишину капитан, – скованные, говоришь?.. Может быть, может быть… – он встал, неторопливо обогнул свой стол и сел на его краешек прямо напротив Вадима. – Ну, что ж… Раз уж мы оба с тобой в дерьме, давай тогда вместе и думать, как нам из него вылезать.
Ну, давай, давай… – все так же молча смотрел на него Вадим, – Это все присказка. Давай, рожай, что ты там надумал.
Но, похоже, ничего пока капитан не надумал.
– Познакомимся все же? – сказал он.
– Давай. Меня зовут Вадим. Фамилию пока не скажу.
– Почему?
– Да так…
– Ну что ж, Вадим, ты мне все-таки расскажи, что ты там делал. А то, знаешь, информации слишком мало, чтобы что-то решить.
– Ладно, – согласился Вадим. – В самом общем виде. Без имен. Я там находился по просьбе одного человека, который без всякой вины, случайно оказался замешан в это дело.
– И что ты там делал?
– Да так… Искал кое-что.
– За одно ножик зачем-то протер… – задумчиво проговорил капитан. – Ну, и нашел?
– Нет.
– Та-ак… Ты думаешь, мне это что-нибудь дает? Ни хрена мне это не дает. Ну ладно, ты тут не при чем, допустим… Хотя, какого черта?!. Ладно… не при чем. Примем это за факт. Не ты ножиком того парня кромсал. И не тот человек, который тебя туда зачем-то послал… Кстати, что же это за сволочь такая, хм… Послал, как пса на минное поле. Сам побоялся?
– Вот что, капитан. – Вадим резко встал и теперь стоял в одном шаге от следователя, глядя на него сверху вниз. Глаза его зло прищурились. Руки, скованные наручниками он непроизвольно поднял на уровень груди. – Давай об этом не будем. Не зли меня, капитан. Обоим хуже будет, сам понимаешь…
Капитан непроизвольно отшатнулся назад, но со стола не встал.
– Понятно… – процедил он.
– Что тебе понятно?
– Сядь. – Капитан принял прежнюю позу и махнул рукой в сторону Вадима. Тот перевел дух и сел. Ссориться было невыгодно им обоим.
– Я так думаю, судя по твоей реакции, – продолжил капитан, – что этот таинственный некто – женщина. Прав я?
Он замолчал и уставился на Вадима.
– Молчишь? Ну, конечно, женщина. Вероятно, она была с этим Ордынцевым, когда его убили. Значит, она свидетель? Ну, что ты молчишь? – взорвался капитан, – Ты что, не понимаешь, что единственным выходом для нас обоих будет поимка настоящего убийцы? Ну?!. А если понимаешь, так помоги же мне. Не будь идиотом. Ты же что-то знаешь…
– Подожди, капитан, – перебил его Вадим. – Ты, конечно, прав. Найти настоящего убийцу – это было бы самое лучшее… Сразу бы все стало на свои места. Ладно, только ты дай мне подумать. Я не хочу, чтобы невинный человек пострадал. А вы это можете, – добавил он тихо, – я-то знаю.
2
Что такое судьба? Это что-то вроде климата. Да, пожалуй, что так. Кто-то родился в заполярье, кто-то в субтропиках, кто-то коротает век овеваемый сухими, злыми ветрами песчаных пустынь. И можно, конечно, вдруг взять и все поменять – судьбу, климат – но, Боже мой! Какое хлопотное и трудное это дело, причем всегда с не вполне предсказуемыми результатами. Поэтому-то и живем мы с вами в основном там, в том климатическом, ученым языком выражаясь, регионе, где родились и выросли. Хоть порой и клянем его, и, зачастую, вполне справедливо.
Мы умеем приспосабливаться, вот в чем дело. Опыт нашей жизни и жизни наших предков подсказывает нам, как выжить, и не просто выжить, а комфортнее всего прожить хоть в вечных снегах, хоть под тропическим солнцем. И никакая судьба, никакой климат, как правило, не мешают нам счастливо дожить до старости и умереть как приличные люди от вполне естественных причин.
Но любой опыт хорош только в условиях стабильности. Бывают, однако, еще и стихийные бедствия. Налетит неведомо откуда злой вихрь и выбросит человека из уютных рамок его привычного и обжитого существования, и не поможет ему никакой опыт, не спасут никакие стены, не выручат друзья, и только пожалеют родные.
Сравнение, конечно, чертовски банальное, но что делать, если это действительно так: Вика чувствовала себя как человек, упавший с борта корабля в воду. Как пассажир круизного лайнера провожает взглядом удаляющиеся от него яркие, праздничные огни, так и Вика прощалась со всей своей прежней, такой, оказывается, хорошей, такой легкой и безоблачной жизнью.
Она вышла из дома, абсолютно не имея ни малейшего представления о том, что же ей делать дальше, куда идти и кто же она теперь такая.
Она шла, рассеянно глядя по сторонам, а вокруг нее уже кончалось утро, и начинался обычный будничный, жаркий летний день. Открывались магазины, киоски поднимали свои железные ставни, с металлическим стуком и скрежетом проезжали трамваи, мимо нее торопливой походкой проходили люди с озабоченными утренними лицами. Солнце отражалось в оконных стеклах, солнечные зайчики прыгали по головам прохожих и блестящим крышам машин.
Вскоре Вику зачем-то занесло на вокзал. Должно быть, подспудно вызревавшая в голове идея бегства привела ее сюда. Стоя перед монументальной доской с расписанием поездов, Вика вспомнила, что паспорта-то у нее нет, а стало быть, и билет ей не продадут. Да и куда ехать?..
Ехать ей и в самом деле было некуда. Жила, правда, бабушка в далеком Иркутске, но ведь если ее будут искать, то в первую очередь именно у родственников. Вспомнят не только бабушку, но и всех тех, кого она и сама-то не знала или забыла. В гостиницу ей тоже не устроиться, да и денег у нее не столько, чтобы думать о гостинице.
Ей вдруг мучительно захотелось еще раз взглянуть – ну, не на ту квартиру, конечно, она понимала, что это невозможно, но на тот дом хотя бы, на тот подъезд. Зачем ей это нужно, Вика сама не понимала. Просто потянуло в какой-то странной, мистической надежде: а вдруг!..
И она поехала туда.
На лавочке, где она пряталась ночью, дожидаясь Вадима, теперь сидела какая-то пожилая тетка, выгуливающая младенца. Младенец с важным видом неуклюже вышагивал рядом, держа в руке совочек. Вокруг подъезда все было тихо и спокойно. Никто не стоял, обсуждая имевшее тут место происшествие. Милиция давно уехала. И делать Вике здесь, оказывается, было решительно нечего.
Вдруг она вспомнила про ключи, отданные ей Вадимом. Господи, там же, кажется, кто-то остался заперт! И вместе с этим испугом и досадой к Вике пришло облегчение. Теперь, по крайней мере, у нее была цель. Нужно было срочно выпустить этого человека пока он там… Что?.. Ну, мало ли, что. А вдруг дверь ломать начнет?!. Да, кстати, там и переждать хотя бы несколько дней можно.
Дальше этих нескольких дней Вика заглядывать не решалась. Все ее обозримое будущее сжалось до непривычно крохотных размеров, в масштабе которых неделя казалась уже немыслимо долгим сроком.
Перед знакомой дверью Вика остановилась, прислушалась. Никаких звуков из квартиры не доносилось. Она взялась за дверную ручку и слегка потянула ее на себя. Дверь не открылась. Замок, по крайней мере, был цел. Вика достала ключи и, почему-то стараясь делать это по возможности бесшумно, открыла дверь.
– Явился, наконец, сукин сын! – встретил ее в прихожей голос из-за прикрытой двери, которая, как знала Вика, вела в гостиную. – Ну, ты, блин, шляешься где-то!.. Принес хоть?..
С этими словами дверь распахнулась и на нее в изумлении уставился незнакомый ей человек.
Если бы нужно было одним-единственным эпитетом охарактеризовать возникшую в дверном проеме личность, то, пожалуй, вернее всего подошло бы слово "помятый". Этот тип, оставленный тут Вадимом до востребования, видимо только что проснулся после долгого и беспокойного сна, причем спал он, очевидно, не раздеваясь. Его и без того заметно складчатое лицо с одного боку сохранило след, оставленный подушкой. Не слишком еще длинные, но явно запущенные и давно не мытые волосы неопределенного цвета были тоже примяты и всклокочены. И уж, конечно, мят был весь его небогатый наряд – светлые брюки, черная футболка.
Увидев Вику, помятый заметно растерялся. Он замолчал на полуслове, но продолжал стоять в дверях, довольно бессмысленно глядя на нее и машинально продолжая почесывать слегка выпирающий из-под футболки поросший курчавыми волосами животик.
Если бы Вика не была предупреждена о присутствии в квартире постороннего человека, она тоже, конечно, растерялась бы. Но тут она просто сказала:
– Здравствуйте.
– Привет, – отозвался помятый, – Ты кто?
– Вика.
– Та-ак… – соображал гость, рука его перекочевала с живота на затылок. – А Вадим где?
– Вадим?.. Вадим пока… задержится. – Вика непроизвольно вздохнула. – Он вот дал мне ключи и просил зайти, выпустить вас.
– Ага… – соображал помятый. Он попятился, давая Вике возможность пройти следом за ним в гостиную и, тем самым, как бы утверждая ее в правах если не хозяйки, то, по крайней мере, человека, которому также можно находится на этой территории, заходить в комнаты и прочие помещения, садиться на стоящую тут мебель, дышать запертым в этом объеме воздухом.
– Выпустить, значит… – рассуждал он, стаскивая с обитого коричневой кожей дивана какую-то подстилку, на которой он, видимо, и спал, комкая ее и зашвыривая в угол. – А чего меня выпускать? Мне и тут хорошо. Мне, дорогая Вика, идти-то отсюда некуда.
– Почему некуда? – растерялась Вика. – Вы же…
– Слушай, – перебил ее помятый, – мне сейчас не до разговоров. Ты лучше, знаешь, что… – он чуть замялся. – Тебе Вадим деньги для меня не передал?
– Деньги?.. – удивилась Вика. – Какие деньги? Нет, он…
– Ну ладно, – перебил ее, не дослушав помятый, – это мы с ним сами разберемся. Ты это, тогда… ты… У тебя рублей пятьдесят не найдется?
– Пятьдесят? – переспросила Вика. – Пятьдесят найдется.
– Ну, ты тогда дай мне… заимообразно. Вадим потом отдаст.
– Да, пожалуйста.
Вика открыла сумочку и, не доставая кошелька, принялась разыскивать там пятидесятирублевую бумажку. Почему-то ей не хотелось, чтобы этот человек видел ее деньги.
– Вот, возьмите.
– Ага!.. помятый несколько оживился. – Вот хорошо. Тогда я сейчас… Дверь мне открой, пожалуйста.
3
Что касается Шкета с Блохой, то положение у них было, пожалуй, еще похуже, чем у Вики. Если у той еще оставалась надежда, пусть и смутная, что все-таки как-то разберутся, то ни Шкета, ни Блоху подобные мысли не грели и не утешали. Никто ни в чем не будет разбираться, да и не в чем тут разбираться. Они и в самом деле виноваты – запороли дело, подставили людей, и если эти люди теперь спустят с них шкуру, то будут совершенно правы.
Выйдя из того дома, они некоторое время молча брели куда-то, не задумываясь о направлении и не выбирая дороги. Им было все равно куда идти – все пути вели в никуда.
В конце концов, их внимание привлек светящийся островок круглосуточного киоска, где хмурый ночной продавец сунул им через решетку бутылку водки, судя по цене – подпольного разлива. Но в данную минуту это меньше всего волновало приятелей. Взяв еще пару одноразовых стаканчиков, они устроились тут же, под навесом и быстро, без всяких там тостов и не чокаясь выпили по стакану этого горького, но необходимого лекарства.
После второго на душе и впрямь стало полегче и даже стали прорисовываться кое-какие перспективы.
– Кент у меня живет в Архангельске, – сказал Шкет, разлив еще понемногу и вертя в руках бутылку с остатками жидкости. – На сухогрузе ходит. Вот житуха!.. он уже полмира объездил. А что, слушай!.. Может рвануть к нему, а?.. Про него никто не знает. Я с ним в прошлом году в Крыму скентовался. А?!. – он толкнул кулаком в бок Блоху, понуро сидящего рядом.
– А если он в плавании? – спросил Блоха. – Да и вообще, кто нас возьмет? На буксир, разве что, палубу драить. Чтоб в загранку ходить, надо училище кончить, да и то не сразу берут. Желающих много.
– Вообще-то, да. – вынужден был согласиться Шкет. – Помнится, он, точняк, рассказывал, что два года все по северам ходил – ну, там, Тикси всякие, шмикси…
– Когти-то рвать надо, – продолжал рассуждать Блоха. – Тут нам больше не жить. Вот только – куда? И денег ни хрена нет.
– Тачки загоним, – пришла идея Шкету. – Я за свою пять штук отвалил, а она все семь стоит. Если по-быстрому, можно штуки за четыре…
– Эх, тупой ты все-таки, Шкет, – тяжело вздохнул Блоха. – Да ты не обижайся, – добавил он, видя, как вскинулся приятель, – нам сейчас нельзя друг на друга обижаться. Да я и не хотел тебя обидеть. Я так просто… Ну, ты сам подумай: мы на чем сюда приехали?
– Ну, тачку поймали…
– А почему не на твоей, к примеру?
– Так моя, ты же знаешь!.. У нее же крыло помято. Еще с того раза, ну, ты помнишь…
– Ну, вот видишь? И моя у Васьки-Токаря в гараже. Кулибин херов. Только обещать… Так что тачки наши, Шкет, считай – тю-тю. В заложниках тут останутся. Забудь про них. И вообще, у нас есть только то, что на нас сейчас надето и что лежит в карманах. Нам даже домой зайти нельзя будет.
– Ты думаешь?..
– А хрен его знает. Ты, конечно, позвонил, что все в порядке. А где гарантия, что они уже не проверили? И вообще, может нас от самого дома пасут.