Czytaj książkę: «Хроники русского сыска. Выпуск третий. Антракт»

Глава 1. Ложа

Дело это выпало нам в конце апреля, и я до сих пор не знаю, с чего его начинать рассказывать. С театра. С мертвеца. С шарманщика. Так всегда бывает: глянешь с одного краю — одно выходит, с другого — другое. Начну с театра.

Театр у нас на Кузнецком. Не Большой, не Малый — частный, содержал его Гончаров, Иван Парфёнович, человек лет пятидесяти, сухой, вежливый, с манерами не то чтобы дворянскими, но обтёртыми в хорошем обществе.

Играли в тот вечер «Ринальдо». Драма из рыцарских времён, со шпагами, с плащами, с монологами в четыре страницы. Я эту пьесу знаю плохо. Скажу честно: смотрел первые два действия и думал о своём.

Куракин приехал к шести. С ним я и был приставлен.

Начальство тогда распорядилось так: в театре на премьерах держать человека от полиции — на случай беспорядков. На случай беспорядков — и на случай того, что за беспорядки начальство называть не любило.

Куракин приехал в сюртуке, при шляпе, как всегда — аккуратен. Лет ему под сорок, невысок, сухощав. Лицо, каких много, — ничем не примечательное. Я как-то сказал ему, что он похож на нотариуса. Он не обиделся. Сказал: «Это удобно».

Он вошёл в зал, стал в проходе у бенуара. Спиной к публике, лицом к сцене. Я — рядом. Не потому что приказано, а потому что при нём. Он не любит, когда я далеко. Не потому, что боится, — потому что тогда разговаривать надо громче. А Куракин говорит тихо.

Первое действие смотрели оба. Играли крепко. Я тогда же подумал, что крепко — это самое опасное слово в театре. Крепко играют, когда в артисте уж ничего нового не осталось.

К середине второго действия Куракин перестал смотреть на сцену. Он стал смотреть в ложу.

Крайняя ложа бенуара, второй ярус. Я её помню как сейчас: с бархатом, с барьером, с медным бра над дверью. Там сидел человек. Один. Пожилой, в чёрном сюртуке, с седою головой, с прямой спиной. Не смотрел ни на сцену, ни в бинокль. Смотрел перед собой тяжело и пристально, как смотрят на подсудимого.

Я бы, наверно, не обратил на него внимания. Куракин обратил.

В третьем действии человек этот шевельнулся. Поднёс руку к лицу. Опустил. Опустил голову. Я такие движения знаю: так человек готовится к тому, что уже случилось.

Он не вскрикнул. Не упал. Просто стал другой — тот, кто уже решил.

Куракин тронул меня за локоть. Кивнул. Мы пошли — не через партер, а через бельэтаж. Ложи бенуара выходят на лестницу бельэтажа. По лестнице бегом. Дверь.

Вошли.

Человек сидел прямо. Кресло держало его ровно. Лицо спокойное. Спокойным оно бывает у мёртвых.

Куракин присел на корточки, взял его за руку. Тёплая ещё. Изо рта — чуть-чуть. На губах сладко. Миндально.

Он встал. Оглядел ложу.

Барьер. На барьере пыль. Пыль ровная, как в нежилой комнате. И по пыли — полоса. Поперечная. Свежая. Как будто что-то снимали через барьер.

Куракин наклонился. Принюхался. Ничего не сказал.

Он умел так — молчать. Молчание у него тоже работало.

Обернулся ко мне.

— Держи, Иона Аркадьевич. Никого не пускать. Гончарова — ко мне.

Я вышел.

Остальное в этой главе я знаю со слов Куракина, а Куракин рассказывать не любит. Знаю коротко.

Он остался в ложе. Один. С живой сценой и с мёртвым креслом. За стеной играли. Ходил по сцене актёр, играл старика. Публика аплодировала.

Куракин достал тетрадь. Серую. Раскрыл. И — ничего не записал.

Я эту тетрадь потом держал в руках. Пустая страница ровно на середине дела. Так у него бывает: он не записывает то, что уже понял. Пишет только то, чего не понимает.

В тот вечер он ничего не понял.