Czytaj książkę: «Витька Снигирёв и Лето Длиной в Целую Жизнь»

Рассказ 1. «Зорька, коза и предательство»

Витька Снигирёв проснулся от того, что кто-то жевал его кроссовки.

Не грыз, не рвал — именно жевал. Мерно, с достоинством, как будто кроссовки были не кроссовками, а овсяным печеньем, которое надо растянуть на всё утро.

Витька открыл один глаз.

Над ним нависала коза. Морда у козы была наглая, бородатая и абсолютно уверенная в своей правоте. Коза жевала Витькин левый кроссовок и смотрела на Витьку так, как смотрит начальник на подчинённого, который опоздал на планёрку.

— Мама, — сказал Витька в потолок. — Тут коза.

— Это Зорька, — отозвалась из кухни бабушка. — Не трогай её, она добрая.

— Она ест мои кроссовки.

— Значит, любит тебя.

Витька сел на раскладушке. Коза по имени Зорька не торопясь дожевала кроссовок и посмотрела на него с интересом: мол, а что у тебя ещё есть?

Так началось первое утро Витьки в деревне.

Деревня называлась Малые Кузьмичи. В ней было четыре дома, один магазин, одна река, один мост и — как выяснилось — одна коза.

Коза была общей. То есть формально она принадлежала бабушке, но фактически жила у всех сразу: утром паслась у магазина, днём гуляла по мосту, вечером возвращалась к бабушке и требовала ужин.

— Она у нас самостоятельная, — объяснила бабушка. — Раз в два дня сама приходит.

— А если не придёт?

— Значит, у кого-то другого ночует.

Витька посмотрел на Зорьку с уважением. Вот это жизнь: ходишь где хочешь, ешь что хочешь, ночуешь у кого хочешь. Никакой тебе школы, никаких «сядь ровно, Снигирёв», никаких «а голову ты дома не забыл?».

— Бабушка, — сказал Витька. — А можно я тоже буду ходить, где хочу?

— Можно, — согласилась бабушка. — Но к обеду чтоб был. И Зорьку с собой бери, а то она одна у магазина скучает.

Первая неделя прошла как во сне.

Витька вставал, когда солнце уже висело над рекой, шёл на мост — проверять, как там Зорька. Зорька стояла на мосту и делала вид, что смотрит на воду. Витька садился рядом, свесив ноги, и они смотрели на реку вместе. Коза жевала, Витька думал.

О чём думает десятилетний мальчик, сидя на мосту рядом с козой?

О разном.

О том, что в городе сейчас, наверное, жарко. О том, что Петька Ковалёв, наверное, сейчас в лагере и, наверное, уже подружился с каким-нибудь козлом вроде себя. О том, что мама с папой развелись год назад, и папа теперь приезжает по выходным, и когда он приезжает, они с мамой разговаривают так вежливо, как будто они не муж и жена, а делегации двух стран.

И о том, что здесь, у реки, всё это как будто не совсем про него. Как будто он, Витька, — тоже немножко Зорька. Приходит, смотрит на воду, думает свои козьи мысли и никому ничего не должен.

— Ме-е-е, — сказала как-то Зорька, и Витька был с ней полностью согласен.

А потом случилось предательство.

Витька сидел на крыльце, доедал бабушкины пирожки с картошкой и наблюдал, как Зорька пасётся у забора. Всё было хорошо. Всё было просто замечательно. Настолько замечательно, что Витька уже почти поверил: вот она, настоящая жизнь, вот здесь он и останется навсегда, и пусть весь город едет сюда, если хочет.

И в этот самый момент у калитки появилась Ленка Круглова.

Витька поперхнулся пирожком.

Ленка Круглова училась с ним в 3 «Б». Ленка Круглова была — как бы это сказать — Ленкой Кругловой. Она всегда знала ответ, даже когда её не спрашивали. Она носила бант. Она говорила: «Снигирёв, ты опять не готов». Она один раз сказала Витьке, что он неправильно держит ручку, и с тех пор Витька держал ручку правильно, хотя никому в этом не признавался.

И вот эта самая Ленка Круглова стояла у бабушкиной калитки. С чемоданом. В шляпе. И смотрела на Витьку так, как смотрят на неприятную неожиданность.

— Снигирёв? — сказала она.

— Круглова? — сказал Витька.

— Ты что тут делаешь?

— Я тут живу. А ты?

— Я тут живу. С бабушкой. На лето.

— У тебя тут бабушка?

— У меня тут бабушка.

— А у меня тут бабушка.

Они замолчали и стали смотреть друг на друга, как два разведчика, случайно встретившихся в тылу врага.

А потом Зорька подошла к Ленке Кругловой. Задумчиво посмотрела. И съела её шляпу.

— Ай! — сказала Ленка.

— Это Зорька, — объяснил Витька. — Она добрая. Просто любит тебя.

Ленка Круглова стояла без шляпы, с козьей слюной на волосах, и смотрела на Витьку так, что Витька понял: лето только начинается.

И что оно будет — длиной в целую жизнь.

Рассказ 2. «Плот, который построилСнигирёв»

— На тот берег нельзя, — сказала бабушка.

— Почему?

— Там ничего нет.

— А что там?

— Ничего.

— А если ничего, значит, можно?

Логика у Витьки была железная. Взрослые всегда говорили «нельзя», а потом оказывалось, что там или ничего страшного, или, наоборот, что-то такое, ради чего стоило идти.

«Тот берег» манил. Он был там. Он был за рекой. Он был не здесь.

— Бабушка, а ты там была?

Бабушка помолчала. Потом сказала задумчиво:

— Была. Один раз.

— И что там?

— Там... — бабушка посмотрела в окно, — там земляника. Большая. Сладкая. И никого.

Витька понял, что ему надо туда.

Плот Витька строил три дня.

Он нашёл на чердаке старые доски, спросил у соседа дяди Гриши верёвку, и — главное — вытащил из бабушкиного сарая пустые железные бочки. Бочки были ржавые, тяжёлые, но плавучие. Витька это знал точно: он видел в фильме про Робинзона, что так можно.

Бочки он прикатил к берегу. Доски — принёс. Верёвку — намотал на руку.

И начал строить.

— Снигирёв, — сказала Ленка Круглова, которая пришла на берег как раз в тот момент, когда Витька пытался привязать вторую бочку к первой. — Что это?

— Плот.

— Зачем?

— На тот берег.

Ленка села на песок, обхватила коленки и стала смотреть.

— А меня возьмёшь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты девчонка.

— И что?

— А вдруг ты утонешь, и потом меня накажут.

— А если ты утонешь, меня накажут?

Витька задумался. Об этом он как-то не думал.

— Меня не накажут, меня спасут, — сказал он уверенно.

— А меня, значит, не спасут?

— Тебя спасут второй. После меня.

Ленка кивнула так, как будто приняла важную информацию к сведению.

— Тогда я построю свой плот, — сказала она. — И утону первой. Назло тебе.

Витька смотрел на неё и чувствовал, что где-то в глубине души ему это, кажется, нравится. Хотя вслух он бы этого не сказал никогда в жизни.

Плот был спущен на воду на четвёртый день.

Витька стоял на досках, бочки подозрительно покачивались, верёвка держала плохо, но это был плот. Настоящий. Сделанный руками. Свой.

— Снигирёв! — крикнула с берега Ленка. — Ты иди, а я буду смотреть, куда ты плывёшь. Чтобы если ты утонешь, я знала, куда идти.

— Ладно, — крикнул Витька.

Он отчалил.

Река была не такая, как казалось с берега.

Она была сильнее. Она была холоднее. Она несла его — не туда, куда он хотел, а туда, куда хотела она. Плот крутился. Бочка 2 потихоньку отвязывалась. Витька лёг на живот, чтобы не упасть.

— Снигирёв! — услышал он голос Ленки. — Ты куда?! Ты не туда!!!

Он и сам видел, что не туда. Но грести было нечем. И тут случилось то, чего он боялся: бочка 2 отвязалась и поплыла своей жизнью. Плот наклонился. Витька ухватился за доску.

И в этот момент в голове у него впервые в жизни зазвучал спокойный, взрослый, бабушкин голос:

«На тот берег нельзя. Там ничего нет.»

Витька вдруг понял, что бабушка, может быть, говорила не про берег. А про то, что не надо туда одному.

Он скатился в воду. Вода была ледяная. Он вынырнул, схватил доску и поплыл обратно. Плот унесло. Бочка 2 утонула.

— Снигирёв, ты дурак, — сказала Ленка, когда он выбрался на берег и сел на песок. — Ты мокрый дурак.

— Знаю, — сказал Витька.

— Ты чуть не утонул.

— Знаю.

Ленка подумала секунду. И протянула ему руку:

— Давай завтра вместе построим. Новый. Только покрепче. И вдвоём. Тогда не утонем.

Витька посмотрел на её руку. На её лицо. На то, как она старалась не улыбаться и как у неё это не получалось.

— Давай, — сказал он.

И вот тогда Витька Снигирёв впервые в жизни понял простую вещь: тот берег — он не там. Он у тех людей, с которыми ты строишь плот. Даже если они девчонки. Даже если они Кругловы.

Особенно если они Кругловы.