Przejdź do audiobooka
Потрескивают свечи в затейливом подсвечнике на столе, и отблески огня играют на гранях хрустального графина. Дворец уснул, и настороженная тишина затаилась в тёмных углах. Не люблю тишину, вечно ожидаешь от неё какой-нибудь гадости и редко обманываешься в ожиданиях и предчувствиях. И пить в одиночестве не люблю. Видимо, и настоящий Павел не злоупотреблял подобным, недаром на приказ принести вина лакей выказал крайнее удивление. Но, будто зная, что за такую ошибку ругать не буду, принёс, дурак, коньяку…
Вот он, как жидкий янтарь, покачивается в моём бокале, и я всё никак не решусь пригубить, разрушить хрупкое очарование грубым прикосновением губ. Медленно вдыхаю знакомый аромат… Знакомый? Пожалуй, что так. Но откуда, если ранее никогда его не пробовал? Я не пробовал? А кто же тогда…
Нет, об этом вспоминать не будем – по сию пору стыдно становится. Да, но за что стыдно? Какое мне дело до того, что творил когда-то будущий император Павел Первый? Дело есть – неизвестно отчего ощущаю себя одновременно и им, и собой, с ответственностью за поступки и того и другого. Раньше такого не случалось, сны шли своей дорогой, свернуть с которой совершенно невозможно: ночь, табакерка, шарф. Как собака с попавшей в колесо лапой – пищи, но беги. Сейчас же всё иначе. Я – император? Да, я – император. Гвардии рядовой Павел Петрович Романов, исполняющий обязанности императора.
Долгий глоток, пустивший огонь по жилам и разрешивший сомнения. Понюшка табаку, изрядно прочистившая мысли… Да какая разница, как это получилось и долго ли продлится? Я солдат и приносил присягу. Император, присягнувший трудовому народу? Ну что же, тем хуже для народа нетрудового! Разберёмся, как говаривал покойный отец, засучивая рукава перед входом в полицейский околоток.
Рука непроизвольно потянула из ножен шпагу. Клинок блеснул в неверном свете, будто подмигивая и спрашивая:
– Ну когда же пойдём резать буржуев, государь?
Ответить не успел – возникший и сразу же оборвавшийся крик в примыкающем к спальне коридоре заставил резко обернуться к дверям. И сразу – гомон голосов, распахнувшиеся от сильного толчка створки, сверкание обнажённого оружия. Меня пришли убивать? Вот эта немецкая сволочь пришла меня убивать?
– Государь, вы перестали царствовать! – Глаза графа Палена лихорадочно блестели, а винный дух шибал и за пять разделяющих нас шагов. – Император – Александр! По приказу императора мы вас арестуем!
Ну ничего себе концерт по заявкам тружеников тыла, как выражался гвардии капитан Алымов!
– Ордер покажи.
– Орден? – переспросил любезнейший Пётр Алексеевич и отчего-то смутился. Наверное, думал, я не знаю о его масонских шашнях? – Извольте отдать шпагу! Государство переполнилось мерзостью вашей тирании и не желает больше терпеть сумасшедшего на троне.
– Ага, а старая шлюха-мужеубийца вполне устраивала?
– Да что ты с ним церемонии разводишь, граф? – Новое действующее лицо было изрядно пьянее и, соответственно, решительнее. – Пускай отречение подписывает!
– Платоша, тебя ли вижу? И братца Коленьку привёл? – Стараюсь, чтобы в голосе моём звучало радушия и доброжелательности чуть больше, чем в них можно поверить. – А я вот, понимаешь, ночей не сплю, всё ожидаю визита вашего бляжьего семейства. Небось, к мамашке-то в кровать запрыгнуть не опоздали? Нехорошо, Платоша, очень нехорошо…
– Да ты… – взревел Зубов, и ранее-то не отличавшийся кротостью нрава, но был остановлен графом Паленом.
– Спокойнее, Платон Александрович! В сём деле горячность пагубна. – И уже мне: – Извольте отдать шпагу!
Придвинулись. Рыл десять, да ещё за дверью слышны голоса. Если навалятся толпой, то просто затопчут. И до сих пор не кинулись только из приличия – каждому хочется меня придушить, но стесняются лезть первыми, боясь показаться выскочками и торопыгами. Нет, уж всяко не сомнительная слава цареубийцы отпугивает. Что-то подсказывает: это настолько привычное дело, что ни внутреннего протеста, ни какого-либо замешательства не вызовет.
– Шпагу, говоришь? Ах, мин херц Питер, только из уважения к памяти прадеда, чье имя вы носите… – Пален улыбнулся, недослушав, и пошёл вперёд, протягивая руку. – Да, только из уважения вы не будете… повешены!
Сильно отталкиваюсь от стола… клинок неожиданно легко входит графу в живот. Сейчас посмотрим, голубчик, чем ты нынче закусывал. Не хочет показывать, молча валится набок, утягивая оружие за собой. Нет, друг ситный, так не пойдёт!
Немая сцена. Что застыли, не ожидали подобной прыти от придурковатого императора? Для надёжности упираюсь ногой Палену в грудь и выдёргиваю шпагу. Вовремя – успел подставить под опускающийся палаш. Ур-р-р-оды, никакого почтения! Царей убивать и так грех большой, а уж в капусту рубить… Чай не в лихой кавалерийской атаке. Кто это, не Фёдор ли свет Сергеевич? И не сидится дома трухлявому пеньку?
Старый-то он старый, но удар Борятинского заставил отступить назад, к столу. Я не великий полководец, мне ретираду совершить не зазорно. Левая рука нащупывает графин. И тут же противник едва успевает уклониться от летящего в лицо хрустального снаряда, доставшегося стоящему позади генералу с мясистым красным носом. Точное попадание в лоб – осколки брызнули немногих хуже гранатных, с меньшим, правда, ущербом для неприятеля.
Зато удивил. И даже, кажется, остановил. По-моему, неожиданный отпор и внезапная гибель Палена несколько остудили пыл заговорщиков. Впрочем, не стоит себя обманывать, обратной дороги у них нет.
– Навались! – орёт Зубов.
Опомнились, стряхнули наваждение… храппаидолы!
– Платоша, а не угостить ли и тебя горячительным? Али табачку на понюшку?
– Убью!
Не убил. Застыл, широко открыв рот, когда от дверей раздался спокойный голос поручика Бенкендорфа:
– Товсь! Цельсь! Пли!
Однако против лома нет приёма. Особенно если этот лом мелко порублен и заряжен в гвардейскую фузею образца тысяча семьсот девяносто восьмого года. Шучу, конечно, но там калибр таков, что вполне можно и картечь горстями засыпать – палец пролезает. А бабахнуло не хуже «катюши» – спальню заволокло дымом, сквозь который доносились крики раненых и уверенные команды Александра Христофоровича:
– Скуси! Забей! Товсь!
Пользуясь всеобщей суматохой, на всякий случай лезу под стол. Оно мне нужно, пулю от своих схлопотать? А если назвать это военной хитростью и отступлением на заранее подготовленные позиции, так и вовсе выглядит не благоразумной осторожностью, а чуть ли не безрассудным геройством.
Но место занято, кто-то в парадном мундире (под рукой чувствуется жёсткое золотное шитьё) отталкивает меня и не пускает прятаться. Что же за скотина такая? Бью наугад обутой в тяжёлый ботфорт ногой. Раз, другой… на третий ногу перехватывают и резко дёргают на себя. Валюсь навзничь, крепко приложившись затылком о паркетный пол так, что искры и глаз, да шпага вылетела из руки и укатилась в неизвестном направлении, и тут же сверху наваливается громадная туша. Мало того что душит, так ещё и царапает шею камнями повёрнутых внутрь перстней.
Пытаюсь отбиться, но противник явно сильнее. Ах ты фашистская сволочь… Впившееся в ляжку сквозь кожу лосин что-то острое побуждает к действию – очень не хочется помирать раненому в задницу. Тыкаю обоими указательными пальцами туда, где по блеску угадываются глаза… Правым попал, да так, что на лицо плеснуло липким и горячим. И уже можно освободиться, вздохнуть и встать хотя бы на четвереньки.
Ещё залп! Пули хлестнули по окнам, и поднявший шторы холодный мартовский ветер задул свечи. Дым, впрочем, тоже развеял, что стало заметно после того, как внесли несколько зажжённых факелов. А стреляют-то солдатики так себе – из десятка заговорщиков лежат лишь пятеро, причём троих могу с гордостью записать на свой счёт. Поднимаюсь с колен, пока никто не обратил внимания на пикантную позу, и стараюсь принять величественный вид.
– Поручик, тебе тоже не спится? Согласись, в этой ночи есть какая-то томность.
Сказать, что Бенкендорф выглядел удивлённым – ничего не сказать. Не удивлённым, скорее стукнутым пыльным мешком по голове. И лицо являло сложную гамму чувств (а что, как настоящий буржуй я теперь и в фортепьянах разбираюсь), от облегчения при обнаружении меня живым и здоровым до некоторого разочарования. Неужели он огорчился невозможностью свершить праведную месть за невинно убиенного государя?
– Ваше Императорское Величество!
Возгласу поручика вторит звон. Звон оружия, брошенного заговорщиками на пол. Виктория? Да, она, но только с тыльной стороны, с той, где спина теряет своё благородное название. Так что рано ещё праздновать, вот кое-что сделаем, и уж тогда…
– Солдаты! Братцы! Орлы! – Гренадёры вытянулись по стойке смирно, хотя, казалось, более некуда. – Да, орлы! Но не солдаты-победители… Почему на поле боя оставлен враг, не желающий сдаваться?
Не понимают, лупают оловянными глазами и молчат. Ладно, попробуем зайти с другой стороны.
– Вы разве не видите, что подлый супостат упорствует и по сию пору не сложил оружия? Тому ли учил чудо-богатырей генералиссимус Суворов? Не слышу ответа, господа офицеры!
Взгляд правофлангового усатого детины лет тридцати пяти с пройдошистой рожей ротного старшины мигом приобрёл осмысленное выражение. Покосился на меня, на лежащие шпаги…
– А чего теперя! На штык их, робяты!
Управились меньше чем за минуту. Слегка погрустневший Бенкендорф подал шпагу, потерянную мной в героической битве у стола.
– Спасибо, поручик. О чём печалишься?
– Простите, государь, но я так и не смог выполнить ваше приказание.
– Какое?
– О проведении политинформации. Не зная, что сие из себя представляет, я взял смелость…
– Пустое, ты всё правильно сделал.
– Да?
– Ну конечно же. Настоящая политинформация – суть объяснение подчинённым подлой природы врага, определение врага на сегодняшний день с государственной точки зрения и, главное, объяснение, почему уничтожение супостата является благом не только для державы, но и для каждого солдата по отдельности. Ты прекрасно справился, Александр Христофорович, проявив разумную инициативу. Соответственно, должен быть вознаграждён.
– Ну что Вы, государь, не за награды… – слишком ненатурально начал отнекиваться Бенкендорф.
– Верю, конечно верю, что движимый исключительно помыслами о благе Отечества… – Чего я несу, он же немец? – Да, Отечества!
Кончик шпаги упирается в грудь лежащего без памяти генерала, получившего графином в лоб.
– А вот скажи мне, поручик, каким манером сей мерзавец похитил твой орден да себе нацепил? Изволь исправить недоразумение и не допускать подобного впредь!
Бенкендорф присел на корточки и дрожащей рукой потянулся к звезде Георгия второй степени. Остановился, недоверчиво подняв голову:
– Государь, но он же генеральский…
– И чего? Зато будет куда расти и к чему стремиться. Карьеризм, братец, подобен елдаку! У каждого офицера быть непременно должен, но показывать его на людях неприлично. Но мы тут все свои, не так ли? Не стесняешься же ты в бане?
Оставив свежего кавалера радоваться награде, обращаюсь к солдатам, тьфу, то есть офицерам:
– Ну что, господа лейб-кампанцы, каковы ваши дальнейшие действия? Вот ты что скажешь? – Палец указывает на гренадёра, первым пошедшего в штыковую.
– Сергей Викторов Акимов! – представляется тот.
– Викторович, – мягко поправляю.
– Так точно, Ваше Императорское Величество!
– И?
– И бить врага далее, покуда не опомнился! Пленных допросить, да и раздавить змеиное кубло разом.
– У нас есть пленные?
– А как же! – ухмыльнулся Акимов. – Господин поручик изволили сюда полкового командира принести.
– Депрерадовича?
– Так точно! Господин полковник хотели помешать нашей роте на полиформации следовать, так его… того…
– Где он?
– Да там, под диванчик положили.
Не успел я отдать приказание, как за спиной послышался хлёсткий звук удара и возглас Бенкендорфа:
– Кусаться вздумал, сучье вымя? Так сейчас и вторую ногу выдерну.
Оборачиваюсь – поручик трясёт укушенным до крови пальцем, другой рукой выворачивая пленному ухо. Только замечаю некоторое несоответствие, ранее пропущенное мимо внимания: у того всего одна нога. И какого чёрта, прости Господи, на костыле сюда припёрся? В прошлых снах этого инвалида не встречал. И кто же таков?
– Александр Христофорович, голубчик, ты точно ему ничего не оторвёшь? По «Уложению», конечно, четвертование полагается, но давай дождёмся приговора трибунала. И вот тогда милейшего генерала… э-э-э…
– Зубова, государь!
– Что, опять Зубов? Когда же они кончатся?
– Брат вот этих самых… – Бенкендорф кивает в сторону душившего меня одноглазого исполина, милосердно добитого штыком, и ещё одного, с развороченным пулей лицом. Интересно, как опознал? – Надо бы всё их семейство пощупать, государь.
– Дело говоришь. Акимов!
– Я, Ваше Величество!
– Полковника тащите сюда, поможешь поручику допросить обоих. Только ласково, а то ведь вы, ироды, и для эшафота ничего не оставите. И пару пистолетов мне раздобудь.
– Сей секунд, Ваше Императорское Величество!
А сам подмигивает с таинственным видом, будто выпить тишком от жены приглашает. Что за секреты такие? Отвожу гренадёра в сторону:
– Ну?
Тот мечтательно закатывает глаза:
– Намедни довелось такую пару видеть, что лучшей во всём Петербурге не сыскать…
– Так принеси.
– Тут такое дело, Ваше Императорское Величество… они работы самого Симона Норча и…
– Да хоть работы капитана Мосина! Царь я или хрен собачий? Если лучшие, то должны быть у меня!
– Разрешите взять с собой ещё роту семёновцев?
– Один не донесёшь?
– Но ведь…
Некогда слушать объяснения – махнув рукой, отпускаю Акимова, вручив в качестве мандата и подтверждения полномочий золотую табакерку с собственным портретом на крышке. В смысле, с портретом Павла. А что, не хуже любого удостоверения личности – вряд ли у кого достанет духу сомневаться в предъявителе сего.
Как там наш предобрейший Валериан Александрович поживает? Явно не хуже братьев, те вообще никак не поживают. Но морду графином разнесло так, что не только мне, и родному папаше мудрено было бы узнать. И если давеча в слабом свете свечей лицо показалось знакомым, то сейчас… маска, на которой кровь перемешалась с пудрой и румянами. Говорит еле слышно, слова скорее угадываются по движению губ, но допрашивающий Зубова Бенкендорф вполне разбирает, знай себе чиркает пёрышком по бумаге ровным изящным почерком, умудряясь не посадить ни единой кляксы.
Протягивает лист:
– Вечор о том и хотел доложить, государь! Кабы изволили выслушать…
Что там? По мере чтения холодеет спина, а в груди разгорается горячая, но спокойная ярость. Именно так, хотя и не знаю, как это сочетается между собой.
– Не врёт? Полковника допрашивал?
– Ещё сразу после ареста, государь, вот его листы. Потому и поспешил на… э-э-э… на выручку.
Хреново, всё настолько хреново, что хочется плюнуть на всё и отдаться на волю судьбы. Хотя… да, большевики не должны ждать милостей от природы!
– Поднимай полк, Александр Христофорович.
– Но ведь я…
– Про елдак помнишь? Справишься – быть тебе к утру полковником! Сомневающихся и колеблющихся вязать, сопротивляющихся – на штык, верным – следующее звание и монаршая милость. Выполнять!
– Извините, государь, а…
– Списки у тебя есть? О выполнении доложишь.
– Давай!
Верные гвардейцы, отрабатывая пожалованный офицерский чин, разбегаются и с размаху бьют в дверь массивным буфетом карельской берёзы. Грохот, звон стекла, щепки в разные стороны… Вообще-то тут не заперто, да и открывается в другую сторону, но очень уж хочется предстать перед блудным сыном в виде гневающегося Зевеса – в громе и молниях. Верещит затоптанный лакей, тонко визжит женщина… Странно, ни единого слова не произнесла, а немецкий акцент чувствуется.
Александр не спит и, как ни удивительно, одет. Впрочем, после побоища в моей спальне чуть ли не половина столицы должна проснуться. Стоит бледный, сжимая шпагу и с решимостью глядя на вскинувших ружья к плечу семёновцев. Я вхожу нарочито неторопливо, и он вздыхает с видимым облегчением:
– Так это не… Я арестован, Ваше Императорское Величество?
– Нет, блин, пришёл тебя в афедрон поцеловать! – Эта орясина вымахала выше головы на две, поэтому до морды достать и не пытаюсь, попросту бью ногой по обтянутым лосинами… Господи, аж у самого мороз по коже!
Гвардейцы деликатно отворачиваются в твёрдой уверенности, что их императору уж точно ничего более не грозит. Хватаю сына (сына? а ведь в самом деле…) за воротник и подтягиваю поближе, заглядывая в побагровевшее от сдерживаемых боли и крика лицо:
– Отцеубийством решил развлечься?
– Государь…
– Заткнись! Бабка твоя мужниными костями трон выстелила, чтоб сидеть помягче было, так по её стопам пойти захотелось? В глаза смотреть!
– Я…
– Ты! Накося – выкуси! – Кукиш плющит нос Александра, придавая фамильные черты. – И уйми эту дуру, наконец.
Визг моментально прекратился – утонченная немецкая натура жены наследника не выдержала русской грубости и предпочла упасть в обморок. Подглядывая, впрочем, одним глазом.
– Лиза!
– Молчать! На козе женю Иудушку!
– Государь, позвольте сказать…
– Не позволю! Или нет, говори… Да, не поговорить ли нам о судьбе Алексея Петровича? Или про то, как Иоанн Васильевич…
Сзади шум. И голос:
– Простите его, Ваше Величество!
Оборачиваюсь. Вот только императрицы Марии Фёдоровны нам и не хватало. Что тут можно сказать, семейный праздник удался на славу.
Заздравный орёл
Сочинение Гавриила Державина на победу над злодеями в «Ночь булатных штыков»
По северу, по югу
Велик орёл парит.
К врагам суров, но к другу
Всегда благоволит.
О, исполать, ребяты,
Вам, русские солдаты!
Что вы неустрашимы,
Никем непобедимы.
Повержен грех Иудин
Булатными штыками.
За здравье ваше пьём!
Нет справедливей судей,
Чем тот баталлион.
О, исполать вам, вои,
Бессмертные герои!
Вы в мужестве почтенны,
И в битве дерзновенны,
За здравье ваше пьём!
Ну и ночка выдалась, скажу вам, только врагу и пожелаешь. Честное слово, в августовском наступлении легче было. Там всё понятно: враг – впереди, рядом и сзади только свои. А тут… гадюшник, и я посредине. Похожее было в начале мая двадцать четвёртого года, когда наш отряд в Керженских лесах попал в засаду.
Что, разве ещё не рассказывал про буйную молодость? Было, было… В руке – маузер, в голове – ветер, в заднице – шило… Да в ЧОН, почитай, все такие были, не исключая командира. Ну и вломил нам крепко протопоп Аввакум, окружив всей бандой в заброшенном скиту. Нет, конечно же, не настоящий, просто кличка такая. Как жив остался – не знаю.
Не знаю и сейчас. Всю ночь какая-нибудь сволочь обязательно изъявляла желание убить меня разнообразными способами. Сначала в спальне, потом, когда не получилось, на площадь Коннетабля через мосты заявились в полном составе сразу два полка – Преображенский да Измайловский, традиционные бунтовщики. Пришли и встали. М-да… Хорошо, что здесь не принято царские дворцы штурмом брать. Если бы пошли на приступ… Ну полсотни, пусть даже сотню смогли бы перещёлкать охотники со штуцерами, занявшие позиции у окон, а дальше?
А дальше стало легче: в тыл мятежникам зашли неизвестно откуда появившиеся гатчинские егеря при двенадцати орудиях, что позволило разрешить ситуацию полюбовно. Да, и где теперь взять столько офицеров на открывшиеся внезапно вакансии? Жестокий век, жестокие нравы… Ведь говорил же и просил быть милосердными… хотя бы до суда.
К утру внутренний плац более всего походил на смешение тюрьмы с чумным бараком – то и дело появляющиеся с добычей семёновцы и подключившиеся к потехе конногвардейцы приносили новых арестантов и, не церемонясь, просто бросали связанными в общую кучу. Далее уже распоряжались солдаты запятнанных было изменой полков, сортируя пленных по рангу и чину.
– Смотри, ты этого хотел? – От звуков моего голоса Александр вздрагивает и непроизвольно закрывает руками ушибленное место.
– Я не думал…
– Вот и хреново, что не думал. Гляди-гляди, цвет армии у ног наших… генералов только два десятка… А если завтра война? Я чем, жопой твоей воевать стану? Так ведь и ей нельзя, тебе же думать нечем будет.
Совсем застращал парнишку. Ничего, оно даже полезно, чай не баре какие… Ах да, pardonе mois, они самые и есть, причём наиглавнейшие. Ладно, хватит кнутов, переходим к пряникам.
– Ошибки исправлять будешь, понял? – Вытянулся и не перебивает. – После разбирательства зачинщиков на плаху отправим, без этого нельзя, а остальных под своё начало возьмешь. Да не радуйся ещё, дурень. О званиях и орденах забудь – лишён и разжалован. Чего моргаешь, скажи спасибо, что не до рядового.
– А…
– Молчи. На престол хочешь?
Александр опешил от неожиданного вопроса и не сразу нашёлся с ответом:
– Только после Вас, Ваше императорское Величество.
– Именно, Сашка, именно так! После, а не вместо. Но я не тороплюсь – лет через пятнадцать, коли до генерала дослужишься, вернёмся к этому разговору. Пока же иное. Заберёшь всё вон то гвардейское отребье, штафирками разбавишь и сделаешь из них солдат. Как – сам думай. Теперь ступай, господин прапорщик. Да, ещё… не заставляй меня жалеть о допущенной мягкости. Иди.
Побрёл, по-стариковски шаркая ногами и с опущенной головой. Сделав несколько шагов, обернулся:
– Граф Панин был вызван из Москвы и является…
– И является покойником! Нету больше твоего графа, весь кончился – семёновцы порешили впопыхах, даже допросить толком не успели.
Едва он ушёл, как тут же явился поручик Бенкендорф, вооружённый громадной папкой для бумаг, внушающей почтение всем своим видом. И настроение имел Александр Христофорович несколько подавленное. Неужель не развеялся за ночь?
– Государь, должность статс-секретаря подразумевает…
– Вздор! Здесь только я могу чего-либо подразумевать. И ты тоже, но гораздо меньше. Вот почто твои мерзавцы вице-канцлера удавили? Кто указы писать теперь будет, а?
– Так ведь сопротивлялся!
– Да? И лицом о стену пытался убиться? Каков негодяй. Всё, возражений более не потерплю, и мозги мне е… хм… пудрить прекращай! Пиши!
Поручик тяжело вздохнул, выудил из недр бездонных карманов походную чернильницу да гусиное перо и изобразил внимание. Что же, с него, пожалуй, и начнём.
– Готов? Пиши, голубчик… Сего дня, дату сам поставь, года тысяча… это тоже сам, чай грамотный, повелеваю. Что, титулование? Его давай опустим. Как нельзя? Хорошо, пусть будет просто – Император Всея! Нет, уточнения не надобны, дабы потом не пришлось каждый раз дополнения вносить.
Карябает… Да так ловко! Неплохого, однако, немчика себе нашёл – аккуратный, сообразительный, в меру честолюбивый и не без инициативы. Ну вылитый особист.
– Так, далее пошли. Назначить полковника Бенкендорфа Александра Христофоровича, год рождения укажи, командиром особой лейб-гвардии Павловской сводной дивизии, точка. Оклад содержания определить в соответствии с… Тебе сколько денег надобно?
– Государь…
– Крепостных не дам, и не проси, самому нужнее. Ладно, пиши далее: оклад содержания определить в разумных пределах, ограниченных целесообразностью. Опять точка. Приступить к исполнению обязанностей оному полковнику… Когда сможешь?
– Я тотчас, Ваше Императорское Величество!
– Нет уж, погоди, сначала с бумажными делами покончим. Давай-ка следующий лист. Ну?
Что бы ещё такого указать в письменном виде? Ага, придумал.
– Указ о раскулачивании участников вооружённого мятежа… Постой, что значит «подвергнуть злодеев кулачному битию»? Я для кого диктую? Нет, так не пойдёт, переписывай.
– Но Ваше…
– И не спорь. Указ о конфискации имущества недвижимого, движимого, включая украшения и носильные вещи, а также деревень, душ крестьянских и прочего, в Указе сём неупомянутого, но подлежащего изъятию. Списки, кстати, готовы?
– Составляются, государь.
– Ага, как закончат, всё перебелишь и мне на утверждение.
– Будет исполнено!
– И найди, наконец, Акимова! Где обещанные пистолеты? Как голым хожу, ей-богу.
Я – бюрократ! Настоящий махровый бюрократ без подмесу. Вывод сей сделан из испытываемого при составлении бумаг несказанного удовольствия. Пара надиктованных второпях указов наполнила грудь великой радостью, сравнимой разве что с восторгом при командовании парадом. М-да, ну и привычки достались в наследство. Но, по правде сказать, изживать их рано, тем более текущий момент требует… требует… точности, вот чего он требует.
Помню, капитан Алымов как-то говорил, только шёпотом и оглядываясь по сторонам: «Коммунизм, товарищи красноармейцы, это не только советская власть плюс электрификация всей страны, но прежде всего – строгая большевистская отчётность».
И где же раздобыть человека для такой отчётности? Новоявленный полковник, при всех его достоинствах, не подходит совершенно: молод, романтичен, в голове звон шпаг и марши будущих побед. А вот сыскать кого с чернильницей вместо сердца…
Память услужливо подсовывает образ холёной морды, лучащейся приветливостью и некоторым самодовольством. Лексан Борисыч? Ну уж нет, князь Куракин, как кажется, не задолжал только нищим на папертях, да и то по причине пренебрежения медными деньгами. Такой не токмо Родину, но и меня продаст с потрохами, коли цену дадут. Надо, кстати, разобраться… Вот отчего милейший друг детства проигнорировал приглашение на вчерашний ужин в узком кругу? Знал и списал со счетов? Вот тварь!
– Так в точности и передам, Ваше Императорское Величество!
– Что? – Я в недоумении обернулся к прапорщику новой лейб-кампании, ещё одетому в солдатский мундир, но с офицерским шарфом. – Что передашь?
– То, что Ваше Императорское Величество изволили отказать княгине Анне Петровне Гагариной в аудиенции по причине… Прошу прощения, государь, про самку собаки ей тоже говорить?
Ну ничего себе через две коряги об пень и три раза по столу! Я уже вслух думать начал? Осторожнее, Павел Петрович, ведь обязательно поймут неправильно.
– Передай Аннушке… твою мать… то есть княгине, что видеть её более не желаю! И какого… хм… Почему она не в Милане?
– Не могу знать!
Он не может… А я? Я могу? Всё же могу. Память вновь заявляет о себе, но давлю не вовремя проснувшееся чужое чувство. Аннушка, милая Аннушка… Моё? Цыц, кобелина проклятый! Десяток детей, на башке – лысина, а туда же?
– В шею гони, прапорщик! К чертям собачьим! Чтобы ни одной бабы тут не было!
– И меня, Ваше Величество? – Тихий голос за спиной наполнен непонятной грустью.
Это кого нелёгкая принесла? Как флюгер туда-сюда всё утро кручусь. Но тем не менее оборачиваюсь на знакомые интонации. Маша?
– Сударыня? – Императрица… жена… непохожа на ту, но что-то… Стоит, улыбаясь робко и виновато, будто извиняясь за ночную истерику у разбитых дверей в спальню старшего сына. – Извольте вернуться в свои покои.
– Государь, Вы тут… – Волнуется? – Холодно нынче, вот возьмите…
Только сейчас ощутил озноб. Он появился как-то разом, незамеченный ранее из-за напряжения и общей взвинченности.
– Спасибо. – Протягиваю руку за тёплым плащом с меховой подкладкой и соприкасаюсь с её рукой. – Спасибо, душа моя.
Улыбка ярче. И этот болван мог думать о других женщинах?
– Я беспокоилась. Ночная стрельба, Вы появились и снова исчезли, караул не выпускал… Я боялась за Вас.
Бенкендорф успел выставить охрану? Незаменимых людей не бывает, но у Александра Христофоровича, судя по всему, есть все предпосылки стать первым таким.
– Спасибо. – Сил нет отпустить узкую горячую ладонь. – Спасибо, Маша.
– Вы изменились, Ваше Величество.
Чёртова женская проницательность! Разглядела то, в чём и сам ещё не разобрался. Что ответить? Да, дорогуша, я не император, а боец Рабоче-Крестьянской Красной Армии, и поэтому вместо менуэта с гавотом мы спляшем кадриль под гармошку. Так?
– Что это мы как немцы? Давай уж за-свой, чай не один год вместе.
Оказывается, у неё такие красивые глаза! Особенно сейчас, широко распахнутые от глубочайшего изумления. И опять улыбка тронула губы.
– Нет, уже не немцы. И ты стал другим.
– Это только кажется.
Мария Фёдоровна не находит ответа, только вздрагивает от звуков ударов, раздаваемых гренадёрами особо строптивым арестантам. Плащ сам собой оказывается на её плечах.
– Замёрзла совсем?
– А ты?
– Пустое… Так, может, чайку прикажем?
– Господи! – знакомо всплеснула руками. – Поди с вечера голодный!
И засуетилась в извечной женской заботе: накормить вернувшегося домой мужчину. И неважно, с войны ли, с работы ли…
Завтракали по-простецки, чуть ли не в походных условиях. Видимо, повара или разбежались, убоявшись случившихся событий, или обленились до такой степени, что прямо вот готовые кашевары в Сашкины штрафные батальоны. Впрочем, я и в прошлой жизни (в том смысле – в настоящей жизни) едок непереборчивый, а после бурно проведённой ночи и вовсе могу хоть собаку съесть.
Лакеев прогнал, нечего нарушать некоторую доверительность обстановки, провожая взглядом каждую отправляемую в рот ложку. Пусть и смотрят со спины, но не люблю. Справлюсь сам, чего уж тут. Да и стол почти пустой: горячих всего два – щи да суп, два холодных, четыре соуса, два жарких, пирожных два сорта, десерт… А конфеты? Где, спрашивается, конфеты? Мне за дамой ухаживать, а скотина-кондитер не озаботился приготовить сладкого? В Сибири сгною паскудника!
– Павел?
– Да, душа моя?
– У тебя так переменилось лицо…
– Вздор!
– Вот опять! Ты каждый раз другой.
– И который лучше?
– Не знаю, просто вдруг глаза становятся такими… не знаю, как сказать…
– Добрыми? – пытаюсь свести разговор к шутке.
– Добрыми, – соглашается она без всякой весёлости. – И мудрыми. Даже немного грустными. Так смотрят люди, видевшие смерть.
Вот оно что… Глаза – зеркало души. А кто я есть теперь, кто через них смотрит? Я – рядовой Романов, которому снится жизнь императора, или же император, в воспаленном мозгу придумавший страшное светлое будущее со страшной войной? Ответа нет. Есть? Я – Павел Первый! Павел Первый с половиной… Ещё бы узнать, какая из половин настоящая.
– Так видел.
– Кого?
– Её, смерть. Вот представь: меня вчера убили.
– Не говори так!
– Да-да, убили. Нет прежнего Павла, того, что был когда-то. А новый… новый только рождается. Как водится, в крови и муках.
В ответном взгляде вместо ожидаемой жалости к убогому неожиданное понимание.
– Расскажи.
– О чём?
– Какая она, смерть? Безносая старуха с косой, да?
– Ну почему же? Вполне приличная молодая леди.
– Леди?
Почему я так сказал? Да первое, что в голову пришло, и сказал. Поправляться не буду.
– Мне так показалось. Было в ней что-то английское.
– Леди, значит, – повторила в некоторой задумчивости. – У твоей смерти английское лицо…
Если бы только такое! В виденном мной будущем оно ещё и немецкое, австрийское, румынское, итальянское – разное. И это не считая прочей швали. А тут всего-то делов – англичанка гадит. Естественное состояние, она разве когда-то умела иначе? Ничего, вот ужо Платов доберётся до Индии, возглавив национально-освободительную войну угнетённых индусских ширнармасс против британского колониализма, мало не покажется. Арестованные в русских портах корабли – ещё цветочки…