Przejdź do audiobooka
Я не успел дорефлексировать, потому что всё началось, когда я ещё не добрался до дома. Сначала издали донёсся тупой бабах, потом быстрый свист, вспышка на блокпосту и звук уже разорвавшегося боеприпаса. Потом, спустя пару секунд, цикл повторился. Кто-то сдавленно вскрикнул. Следом пошли короткие очереди, по два-три выстрела. И только потом с блокпоста начали отвечать в темноту одиночными, уверен, что скорее наугад, чем стараясь попасть в то место, откуда прилетали пули. Я сжался в оцепенении, присев на корточки у соседнего подъезда, за скамейкой без спинки, почти доломанной алкашнёй. Меня удивило шевеление листьев, нетипичное в такую безветренную погоду. Потом я понял, что это было – перестрелка продолжалась и пули, пущенные в сторону блокпоста, долетели сюда и попали в кусты сирени. Посыпалась серая в темноте штукатурка, обнажая силикатный кирпич. Только я развернулся вполоборота, готовясь пробраться к своему подъезду и нырнуть в его спасительное нутро, как что-то чиркнуло меня по груди под ключицей, едва зацепив. Боли я сначала не почувствовал, только футболка стала липкой. Потом пришло понимание, что в меня попали, к счастью не серьёзно, дурная пуля прошла по касательной. Но если я ничего не предприму, это может повториться в любой миг. Я упал на майский прохладный газон и пополз, перелез через низкую оградку, выбрался на асфальтированную площадку перед козырьком. Надо было встать и набрать код, а я всё не мог решиться. Лаяли и выли собаки, продолжалась беспорядочные выстрелы. Нападавшие не пытались всерьёз подавить огонь защитников блокпоста, а те, в свою очередь, больше обозначали своё присутствие и намерение удержать позицию, чем пытались нанести ущерб противнику. Ещё раз бабахнуло – теперь, как будто, поближе. Последовали несколько выстрелов в ответ, вопль, несколько выстрелов с той стороны, перекличка сорванных глоток.
Потом всё закончилось. Я постоял ещё немного в раздумье и вернулся назад. Худощавый лежал на спине, Митрич зачем-то давил на него сверху.
– Осколком секануло, – коротко сообщил он. – Бинты дома есть? Аптечка? Тащи. И скорую вызови. – Ты шо, тоже трёхсотый?
– Не понял.
– Ранен?
– Я не уверен, но, кажется, не серьёзно.
– Тогда шевелись, неси быстрее.
К тому моменту, как я вернулся, Дыр уже успел совершить вылазку вдоль зелёнки, со стороны которой атаковали блокпост, и вернуться назад.
– Отошли, – пояснил он. – У них тоже как минимум один трёхсотый. Били по нам из переносного миномёта, ещё у них РПГ. Могли нас раскатать, если бы было желание. Но видно это так, прощупывание.
– Лупили прицельно, – сказал Мигулин. – Как будто знали, куда.
– Конечно, знали, – сказал Дыр. – Думаешь, в городе спросить не у кого, где наша позиция?
Худощавый посерел и стал довольно безучастным, но, к счастью, скорая вскоре приехала и забрала его. Митрич уехал с ним в больничку. Дыр отдал распоряжения оставшимся, получил сообщение о том что нападавшие убрались и дал отбой большей части тех, кого вызвал, позволив остаться только четверым вновь прибывшим.
– Спать бы шёл, – сказал он, когда смог позволить себе переключить внимание на «бесполезного юнита».
Я интенсивно помотал головой, отвергая предложение. Адреналин всё ещё зашкаливал, и в таком состоянии пытаться заснуть было глупо.
– Как хочешь, – заметил он. – А я не откажусь прикорнуть.
– Я всё спросить хотел, после того нашего разговора, – робко начал я. – Про программы.
– Спрашуй, раз хотел, – зевнул Дыр.
Я завис, формируя мысль.
– Если все мы – только носители программ, то получается, с нас и спроса нет. С программы ж не спросишь за дела. Предъявить только человеку можно, а человека в нас, получается, и нет. Значит, и отвечать некому.
– Неверная логическая посылка, – оживился Дыр. – Программа хоть и управляет нами, но не субъектна, верно. А человек субъектность сохраняет, хотя и выполняет команды программы. Потому что наличие программы в себе самом он осознаёт, отдаёт себе отчёт, что поступает по приказу чего-то чужеродного, отличного от него. И каждое мгновение существования он занят тем, шо пересматривает договор с управляющей программой. Либо оставить её, либо модифицировать, либо удалить и заменить новой.
– То есть при желании он свою программу может поменять? А как же тезис, шо программы умирают только вместе с носителями.
– Некоторые! – парировал он. – А некоторые благополучно можно вылечить. Вот смотри, сейчас весь Донбасс меняет привычные программы, расторгая договор со старыми.
– Ладно, – сдался я. – Но тогда другой вопрос. А как понять, какие программы – хорошие, а какие – плохие?
– А что ж тут непонятного?
– Ну, вот гости сегодняшние, например. Они-то уверены, что у них программы хорошие, правильные, а у нас – дерьмовые. Так?
– Не пойму, куда ты клонишь. Если ты сомневаешься, то шо ты тут делаешь? Мог бы попросить нациков взять тебя с собой.
– Да нет же, не про это я! Просто… Получается, что нет какой-то верной для всех программы. Всё зависит от того, где ты родился, чему учился, какие программы у твоего окружения. Так?
– Так – да не так! – рявкнул Дыр. – Спать я хочу, пока не пропала охота, а то потом маяться буду. Зависеть-то, зависит, только вот человек сам решает, принимать ли ему код, который в него подгружен, или выблевать его и зажить по другим командам. Совесть тебе на куда дадена?
– Но если он сам принимает решения, то получается он, как бы, уже и не безвольный носитель программы, – хмыкнул я.
– Что тут первично, а что вторично – большая тайна, – резюмировал Дыр. – Но для меня никаких затруднений с тем, какие программы в себе оставить, а какие уничтожить, нет.
– Только ли в себе уничтожить?
Засохшая кровь уже превратилась в липкую корку простирающуюся до самого пупка. Не дождавшись ответа, я решил, что дискуссию пора сворачивать. Осторожно я снял футболку, положил палец на край ранки и попытался ощупать её края. Вместо острой боли я ощутил только жжение и какие-то судороги, которые, казалось, передаются и пальцу. Я поднял его на уровень глаз и стал всматриваться, в темноте пытаясь понять, что с ним не так. Дыр проследил за моими манипуляциями и восхищённо щёлкнул пальцами.
– А ты это… Странненький, – заключил он.
Я не стал ему возражать.
Админ, привет!
Судя по тому, что мой опус появился на форуме, история тебе зашла. Да и с комментами вроде не всё тухло. Половина, правда, хейтовые, но я другого и не ждал – тема, сам понимаешь, иного и не предполагает. О’кей, раз смысл есть, тогда кропаю дальше.
Дальше… Дальше было больше.
Поспать ночью после первого боевого соприкосновения мне толком не удалось. Со стороны западного выезда периодически доносилась отдалённая стрельба, я вскидывался на подушке и снова забывался. Едва засерело, как мне на мобильный позвонил Мигулин и попросил выйти на минутку. Надпочечники впрыснули в кровь адреналин, сердечко застучало и сонливость сдуло, как тополиную пушинку порывом ветра.
Он стоял у подъезда без камуфляжа, с тощим рюкзачком, и нервно курил, источая решительную готовность к действию.
– Мы отходим из города. Ты как, с нами?
– В смысле – отходим?
– Уезжаем. Все наши. С запада ночью зашли и закрепились на въезде силы добровольческого батальона, несколько десятков человек, хорошо вооружены, есть бронированные машины. А по трассе движется войсковая колонна бронетехники. Времени нет, они просто перережут дороги скоро. У нас нет сил их сдерживать, поэтому валим. Рекомендую очень быстро собираться.
Я покачал головой:
– Не, я остаюсь. Мне хватило вчера приключений. Я такое не вывезу.
– Ладно, как знаешь. Но учти, когда старая власть вернётся, всех, кто засветился в ополчении, начнут таскать на подвал. Не отсвечивай.
– Ладно.
Мы обнялись и поручкались.
– А как же референдум? Вернее, как же те, кто готовил его?
Он пожал плечами, давая понять, что никак не может защитить этих людей.
– А куда вы отходите?
– Лично мы с Лампасом к казакам пробиваться решили. А Дыр с Митричем – в Славянск, к Стрелкову.
– До встречи?
– Надеюсь!
Следуя совету Сани, я не казал носа из квартиры весь следующий день. Поэтому узнавал всё, что произошло в Одессе, в буквальном смысле, в режиме реального времени – с поправкой на задержку между событием и его появлением в телевизоре. С животным отвращением следил за нарастанием градуса взаимного ожесточения на улицах города, начавшимися столкновениями, работой провокаторов с обеих сторон. Вечером, когда в Доме Профсоюзов начался пожар, я почувствовал, как у меня тоже растёт температура, а мышцы и суставы начинает крутить и ломать. Видно, ночью простудился. А может ранка воспалилась, обработать-то её я так и забыл.
Я выключил телевизор, чтобы перестать дёргаться от истеричных интонаций дикторов, и долго не мог понять, почему картинка не пропадает. Казалось, тёмный огонь из окон в центре здания, окруженного людьми, продолжает полыхать изнутри телепризмы. Я зажмурился и помотал головой, чтобы прогнать наваждение, но вместо этого к сетчатке прилипло видение быка, каменного или медного, который держал вытянутые руки вперёд, как бы приглашая в своё нутро, где алели раскалённые угли, источавшие багровый жар.
Когда я умылся, бык пропал с глаз моих. Я лёг спать и продрых долго, благо был выходной. Разбудил меня звонок в дверь. Открыл, судя по голосу, батя, глухо ответил гостю, а тот что-то пробубнил в ответ.
– Призывник, – позвал он. – Спускайся, тебе повесточка пришла.
Оказывается, мы снова разговариваем. Это хорошо. Но повестка! Это плохо.
– Армию по призыву Янукович отменил, – сказал я. – Шутка так себе.
– Не шутка, Артём.
Я прошаркал к двери, увидел офицера, взял в руки бумажку, повертел. Мда. Зря Дыр с Митричем военкомат не взяли. Хотя у них, наверное, не хватало для этого возможностей.
– Какого хрена? – спросил я.
– Указ исполняющего обязанности президента о призыве в армию, в связи с обострением в стране. Распишитесь в получении.
Мне кажется, если б не испытывающий взгляд отца, я бы закатил скандал или цирк, сказал бы, что меня с кем-то спутали, порвал бы бумажку, выскочил в подъезд и свалил. Но я, молча, взял ручку, поставил подпись, где следовало, и вернулся в постель. А там уже начал думать. Позвонил одному другану, другому. Большинство намеревались отмазаться тем или иным способом, в основном – заплатить. Но у меня не было ни подхода к военкому, ни денег, чтобы заручиться его благосклонностью и получить заветное освобождение. К бате обращаться было бесполезно. Оставалось одно – талантливо косить, надеясь на то, что повезёт.
Я врубил телек и узнал подробности вчерашнего пожара в Одессе. Число жертв и реакция на произошедшее от многих обывателей и медийных персон были столь чудовищны, что я впал в свой привычный ступор. Но на этот раз приступ был очень острым и тягучим, он длился и длился часами, лишив меня энергии и желания двигаться и с кем-либо говорить. Матушка приволокла из аптеки какие-то колёса и насильно скормила мне парочку. Чуток помогло – я стал скупо изъясняться и вставать в туалет. Но в целом, состояние было аховое. Однажды в полудрёме мне представилось, что моя грудная клетка была одним из окон Дома профсоюзов, выходящим в обугленную комнату, где нашли погибших. Очнувшись, я пошарил рукой под майкой, почесывая зудящую подживающую ранку, и свёз пальцем схватившуюся на ней корку. Чертыхнувшись, вытащил руку и посмотрел на неё. Кончик пальца был измазан блестящей смесью крови и сажи.
***
В общем, как вы поняли, применять в военкомате актёрский талант мне особо не пришлось: несмотря на решимость медкомиссии записывать в годные всех призывников с чётным количеством конечностей, мой случай вселил в психиатра сомнения.
– Надо понаблюдать, – объяснил он своё решение коллегам. Ясное дело, никому не хочется нести ответственность за свою подпись, если новобранец вдруг выйдет из безобидной кататонии и перестреляет сослуживцев по приказу голоса в голове.
Поэтому меня поместили под наблюдение в местный диспансер, одноэтажное здание в форме буквы «п», покрашенное в буро-облезлый цвет. Двор был огорожен с трёх сторон бетонным забором, а с фасада – прозрачной высокой оградкой из металлических прутьев с навершиями в форме пик. Доступ посетителей извне был почти свободный, через вход в правом крыле. Из левого крыла выход был только во двор, тенистый, с несколькими лавочками и урнами. Между собой отделения сообщались через запирающуюся дверь с турникетом, так что выйти в город можно было только по сильному блату. Впрочем, особой нужды куда-то ходить не было – и курево, и чипсы, и даже баночку пива можно было купить у санитаров, правда, с безбожной наценкой, причём выпивать позволялось только после отбоя.
Мне досталась палата, в которую солнце заглядывало в первую очередь. Окна были старыми, деревянными, с длинными высокими стёклами и прогнившими штапиками, а снизу и сверху подоконников торчали ржавые пеньки спиленных решёток – слава богу, кто-то додумался убрать отсюда этот унизительный для человеческого достоинства атрибут. Впрочем, решётки отсутствовали не на всех окнах, но в тех комнатах, где размещали призывников, они были излишни – в конце концов, парни сами были заинтересованы в том, чтобы добросовестно вылежать тут положенный срок и получить отмазку, а самовольно покинуть диспансер означало бы уклонение и гарантированные проблемы с законом.
В коридорах пахло медикаментами, а иногда сквозняк доносил и лёгкий, в пределах переносимости, запах из туалета. Никто нас по палатам не запирал, и большую часть времени можно было беспрепятственно бродить по другим кабинетам и свободно общаться. Хотя ходить было особо не к кому – призывников было мало, всего человек пять, а с остальными постояльцами заведения общаться особо не тянуло. Может это звучит не толерантно, но на действительно больных людей с непривычки смотреть трудно. Либо от испытываемой к ним жалости, либо от дискомфорта, который возникает, когда примеряешь их недуг на себя. Впрочем, я не уверен, что их состояние было обязательно вызвано болезнью – на иных угнетающе действовало скорее лечение, а на некоторых, как на меня – сама необходимость находиться в подобном месте.
Режим оказался вполне терпимый – ранний подъём, прогулка во дворе, завтрак. Потом обследования и тесты по индивидуальному графику, обед, снова походы к специалистам и осмотры. После четырёх – приёмные часы, когда массово прибывают в пластиковых контейнерах варёные куры, яйца, домашние котлеты, а также конфеты, йогурты и прочая снедь от посетителей. Позже – ужин и отбой. Большую часть времени никто конкретно мной вообще не интересовался, так что я просто ходил в библиотеку, брал себе что-то лёгкое и уединялся, чтобы поменьше пересекаться с остальными пациентами. Впрочем, от чтения я быстро уставал и засыпал. Палата была на двоих, но вторая койка пока пустовала, и я вполне наслаждался одиночеством. От безделья и отсутствия стрессов мне явно стало получше, что, парадоксально, не входило в мои планы. Однако как правильно симулировать, чтобы не выглядело, будто я переигрываю, я пока не придумал.
На третий день, после пары тестов и осмотров, меня вызвали к главврачу. Я шёл беспечно и расслабленно, поэтому обнаружив в кабинете кроме врача ещё и двух офицеров в форме, весь натянулся как струна.
– Садитесь он на той стул. Как себя чувствуете?
– Обычно, – сглотнул я слюну.
– Обычно – хорошо, или обычно – погано?
Я промолчал, не зная, что добавить.
Главврач переглянулся с военным – я не очень разбирался в званиях, но судя по погонам, кажется, подполковником.
– Психологические тесты у вас нормальные, анализы чистые, наркотиков и прочих психоактивных веществ не знайдено. Органических патологий нема. Поведенческих отклонений нема. Я предполагаю, шо вы практически здоровы.
– Вам виднее, – буркнул я. – А когда я поступил к вам, я тоже был здоров?
Главврач оценил мой пассаж.
– Да, состояние было немного заторможенным. Ну, это нормально. Сами знаете, шо в стране происходит. Сейчас от стресса все немного невротики.
– Не в ротики не в попики, – хохотнул военный. – На выписку его, думаю. Симулянт.
– Ну, я б не стал так говорить, – сказал психиатр. – У него реально было состояние, похожее на лёгкое расстройство приспособительных реакций. Вполне обычная история на фоне стрессов и жизненных неудач. Это обратимо, и думаю, если назначить лёгкую медикаментозную поддержку, то уже через пару дней он вполне сможет вернуться в строй.
– Пару дней – так пару дней, – военный хлопнул себя по коленке.
– Восстанавливайтесь поскорее! – добавил второй офицер; я только сейчас понял, что форма у него вовсе не военная. – И постарайтесь впредь избегать стрессов. Особенно общения с лицами, ведущими антигосударственную деятельность. Ну, я уверен, что на службе вы сможете вернуть утраченное к вам доверие государства.
В общем, и дураку бы стало ясно – простите за употребление в контексте пребывания в таком учреждении – что второй офицер был из службы безопасности, и у него было собрано на меня достаточно материала, чтобы делать такие намёки. Ничего удивительного – я, в общем, ни от кого не таился, когда выполнял поручения Дыра. С другой стороны, оружие в руки я не брал, и никаких зданий не занимал, так что вряд ли мне можно было предъявить что-то существенное.
– Спасибо, – сказал я.
– На здоровье. Так-с, кто у нас следующий?
Я вернулся к себе, полный самых мрачных предчувствий, сел на койке, подтянув колени к подбородку, и какое-то время пребывал в прострации. Потом понял, что реально так сойду с ума и мне надо как-то переключиться. Доев от волнения матушкину передачку, я сходил в библиотеку и выбрал на этот раз чтиво позаумнее – «Илиаду» Гомера в переводе Минского.
Сначала думал, что брошу через пару страниц, не выдержав пафосных эпитетов и буйного словообразования, но потом втянулся. Стал понемногу следить за конфликтом между Ахиллом и Агамемноном, который развязали боги древних греков, используя древнегреческих героев в своих интересах. Начиналось повествование с того, что оскорблённый бог Аполлон изводил войско правителя Микен за то, что тот не уважил просьбу его жреца. Хотя, если копнуть глубже, то предыстория этой вполне себе мировой войны началась из-за другой, более изощрённой провокации олимпийских небожителей. В результате которой несколько разъярённых богинь с уязвлённым самолюбием развязали бойню между ахейцами и троянцами, воспользовавшись порочной слабостью троянского царевича Париса.
Я подумал, что у Париса, в общем, и не было хороших вариантов выбора. Кому бы из богинь он ни отдал предложенное Эридой яблоко раздора, война всё равно бы началась. Просто обиженку стала бы строить из себя другая бессмертная, и она бы сделала первый ход, только и всего. А дальше любая военная партия, как и в шахматах, развивается уже по избитому сценарию, ведь количество годных дебютов, увы, довольно ограниченно. В любом случае, в споры бессмертных лучше не лезть, ибо сам попадёшь под раздачу, как это и случилось в итоге и с Ахиллом, и с Гектором, и с Парисом. Не хотел бы я быть на их месте.
Изобилующий метафорами текст был сложным, и я задремал, как только нервяк от посещения главврача отпустил. Когда я проснулся, я был в палате уже не один. Видимо, пока я спал, ко мне подселили ещё одного паренька призывного возраста. Болезненно худощавый, чернявый, с застывшим выражением страдания на лице. Если у меня проблема была в том, что переживания вгоняли меня в ступор и оцепенение, то этот тип, кажется, был чрезмерно расторможенным. В носках без тапочек он тихо семенил по комнате взад-вперёд, останавливался перед окном и внимательно всматривался куда-то вдаль. Потом шарахался от него, как будто желая остаться незамеченным, и снова начинал ходить туда-сюда. Сделав несколько кругов, он снова подходил к окну, опирался ладонями на подоконник, щурился, пытаясь рассмотреть что-то, важное только для него, и опять отшатывался назад, после чего цикл повторялся. Моё присутствие он игнорировал напрочь, тотально пребывая в своём мирке.
Вот умеет же человек правильно изображать сумасшествие! – мысленно позавидовал я, и в этот момент он внезапно сел на койку и посмотрел на меня, будто услышав мою мысль.
– Прыкро. Завтра сепары повернуться в мисто, – сказал он. – Я нэ повынэн тут буты. Цэ помылка1.
– Откуда ты знаешь? – поинтересовался я, обрадовавшись, что у меня появился собеседник.
– Я мольфар, – пояснил он.
Про мольфаров я слышал немного, говорят это могущественные полуязыческие колдуны, живущие в Карпатских горах. Молва приписывает им управление погодой и целительство. Парень совершенно был не похож на образ мольфара из кино и литературы, но что-то такое, магическое, в нём и правда, угадывалось.
– Здоровски, – одобрил я. – А как мольфары узнают такие вещи?
Он недобро глянул на меня исподлобья.
– Ты й сам знаешь.
– Если бы знал, не спрашивал бы.
Он криво ухмыльнулся:
– Знаешь. Просто боишься.
– Боюсь? Чего?
Он встал с койки и придвинулся ко мне так близко, что я почувствовал его дыхание:
– Нэ чого, а кого.
Его рука медленно стала подниматься, описав дугу над плечом, после чего его палец указал на какую-то точку за окном.
Я проследил за ним, но ничего не заметил, разве что, может, дрожание разогретого воздуха. Он явно ждал моей реакции, но я передёрнул плечами, показывая, что не понимаю, о чём он говорит.
Его рука безвольно упала назад.
Он как-то затравленно забился в угол койки, словно его недавние действия отняли у него последние силы.
– Тебе плохо? – спросил я. – Может врача позвать?
Он замотал головой. Посидев немного в скорченной позе, он немного успокоился – как будто внутренне примирился с чем-то.
– Воно выришило мэнэ забраты2, – прошептал он.
– Кто?
Он, почему-то, долго раздумывал, перед тем как ответить.
– Ты впэвнэный, що хочешь побачиты3?
Дальше я совершил свою главную ошибку в жизни. Или это было бинго. Я не знаю. Тут зависит от того, как посмотреть. В общем, я кивнул.
Мольфар, или кто бы он ни был, встал и крадучись, словно за ним следят, подобрался ко мне, потянул свои длинные артистические пальцы, коснулся футболки на груди, будто ощупывая, а затем неожиданно со всей силы вонзил палец в мою уже вполне затянувшуюся ранку. Я вскрикнул больше от неожиданности, чем от боли, и хотел оттолкнуть его, но он и сам уже попятился назад, в облюбованный им угол, отвернулся от меня и погрузился в какое-то бормотание со стонами. Кажется, он шептал, что сожалеет.
– Больной, что ли! – я покрутил пальцем у виска, и осмотрел место его прикосновения. Сквозь ткань стала просачиваться кровь. Сначала крупное пятно, прямо на месте где он повредил корку, а затем проступил какой-то миндалевидный ореол вокруг, так что отпечаток стал напоминать рисунок глаза. Мне стало как-то нехорошо. Вроде и боль уже прошла, да она и не была сильной. И крови-то вытекло совсем немного. Но после его прикосновения в теле проснулась какая-то дрожь, словно озноб, забегали мурашки, поднялись волоски на коже. А в ранке стало чувствоваться неприятное биение, словно бы там образовался какой-то альтернативный источник пульса.
Чтобы как-то прервать ощущение дискомфорта, я вышел вон и побрёл к раковине, застирать кровавый след. Не знаю, что я делал не так, но, несмотря на то, что я два раза его намыливал, толком избавиться от крови не удалось, отпечаток остался, только стал более размытым. Сдавшись, я вернулся в палату, зашёл вполоборота, аккуратно притворив дверь, развернулся, и увидел, что окно приоткрыто, внутри гуляет сильный сквозняк, а под окном в неудобном положении, будто держа корпус на весу, неподвижно сидит на корточках мольфар. Потом глаза привыкли к солнцу, и я понял, что он удавил себя длинным шнуром, который приспособил для этого к пеньку прута от решётки на подоконнике. На его лице застыла хитрая улыбка, будто бы ему удалось ловко обвести кого-то вокруг пальца.
Кажется, я начал кричать и звать на помощь, но потом к голове подступила дурнота, я схватился за стену и, сползая вниз, потерял сознание.
Я пришёл в себя уже на кровати. На тумбочке лежал пучок ваты, источающий запах нашатыря. Падая, я свёз себе локти о штукатурку, и они неприятно саднили. Окно было закрыто, мольфара уже не было. Я искренне надеялся, что ему вовремя оказали помощь и просто перевели в какую-то палату с капельницей, или забрали на скорой. В конце концов, сколько там меня не было, пять минут. Не мог же он всё провернуть так быстро, как метеор. Я подумал, что стоит пойти к главврачу и выяснить, что с ним стало, но в теле была такая слабость, что я едва мог пошевелиться, поэтому опять отрубился.
Снова очнулся я уже в сумерках, от звука открывшейся двери. На пороге стояли главврач, и оба офицера, с которыми я уже виделся в его кабинете.
– Переигрываете, – сказал главврач, как-то нервно перекладывая ручку из одной руки в другую. – Завтра на выписку.
От неожиданного прилива сил я сел рывком на койке.
– Ну… ладно. Хотя я не понимаю о чём вы.
– Я думаю, понимаете.
Я пожал плечами. Всё ясно. Что бы там ни думал врач, люди в погонах всегда найдут аргументы, чтобы переубедить человека.
Они развернулись, приготовившись покинуть палату.
– Как он? – бросил я вслед.
Главврач проигнорировал мою реплику, военный тоже.
– Минутку, – услышал я из коридора голос безопасника, вышедшего первым.
Он пропустил остальных и вернулся в палату.
– Кто – он? – его глаза внимательно изучали моё помятое лицо и кровавое пятно.
– Та пойдёмте, Олесь Михайлович, представление закончено, – сказал военный, тоже заглянув в дверь.
– Да, сейчас. Так про кого ты говоришь?
Представление? То есть они реально считают, что я симулировал обморок, и, может, имитировал членовредительство? Тупые солдафоны!
– Вы сами прекрасно знаете, – сказал я с неожиданной злобой. – Шамана. Того беднягу, который сегодня повесился в моей палате.
Олесь Михайлович переглянулся с главврачом. На лице врача было недоумение, на лице офицера – азарт.
– Подождите выписывать, завтра ко мне его, – сказал он, и дверь захлопнулась окончательно.
***
Спал я плохо, дёргался, накручивая себя, несколько раз просыпался от звуков стрельбы и взрывов. Утро пошло не по тому сценарию, который я себе нарисовал. В коридорах была какая-то возня, брань, диалоги на повышенных тонах. Потом в дверном проёме появились два силуэта в папахах и с автоматами. В одном из них я с удивлением узнал Саню Мигулина, в другом ополченца с позывным Лампас.
Как выяснилось, за ночь многое изменилось. Военных, стоявших в Новошахтёрске, вчера почти полным составом перебросили для блокады Славянска, и в городе почти не осталось сил для его удержания. Этим воспользовались казаки, и под утро зашли в город, вернув Новошахтёрск почти без усилий. Потери были с обеих сторон, но несущественные. Саня как-то выяснил, что я в дурдоме, и пришёл меня вызволять, чему я был несказанно рад.
– Собирайся. К Дыру поедем. У него к тебе поручение есть.
– Какое?
– Ну, ты ж грамотный жук. Умеешь мысли подать правильно. Ему нужен помощник.
– И шо делать?
– Ну не знаю. Может правильно освещать нашу деятельность в интернете. На провокации отвечать, сторонников на нужный лад настраивать. Это он сам тебе подробно расскажет. В общем, не хочешь стрелять – найдём тебе другое применение.
Несмотря на то, что Саня торопил, сначала я отпросился домой, проведать своих и сообщить, что судьба сделала крутой вираж. Я отказался от того чтоб меня подвезли – хотелось пройтись и размяться после пребывания в палате.
Май вошёл в силу, и жарило уже дай бог. Я шагал, стараясь держаться в тени деревьев по правой стороне улицы, где и столкнулся с Богданом Хоменко. При нём был кожаный портфель и объёмный рюкзак на плечах. Поняв, что перед ним действительно я, он немного попятился и стал озираться вокруг. Кажется, очередная смена власти в городе его не воодушевляла. Я протянул ему руку в знак добрых намерений. Он пожал её с опаской, будто это была не ладонь, а колючая ветка.
– А ты везучий, – сказал он. – Легко отделался, не тронули.
– Ты, кажется тоже, – сказал я. – Куда собрался?
На его лице отразилось сомнение – стоит ли посвящать меня в свои планы. Видимо, доверие к бывшему однокласснику всё же оказалось выше опасений, так как он признался:
– Мне надо уехать из города. С моими взглядами тут сейчас стало опасно.
– Понимаю. Ладно, давай. Может, увидимся, когда всё наладится.
– Не наладится, – покачал он головой. – Это всё теперь надолго.
Мы разошлись – он отправился своим путём, я а своим, и вскоре уже был дома. Атмосфера там царила довольно гнетущая, если не сказать больше. Батя в майке-алкоголичке сидел на кухне с бутылкой водки, уже пустой на треть, и хмельным взором сверлил телевизор, пока мать, шмыгая носом от слёз, суетилась вокруг стола. На лице у него красовался фингал, нос был слегка перекошен и опух, на теле и руках виднелась россыпь синяков. Как выяснилось, он вернулся домой немногим раньше меня – ополченцы выпустили его из подвала, куда его вчера запёрла безпека4. Их интересовал мой круг общения, мои повадки, интересы и – странно, тавтология, но пусть останется так – странности. В этом он вряд ли мог им помочь, поскольку моим внутренним миром особо никогда не интересовался, а последние события в моей судьбе прошли мимо его внимания, так как мы не разговаривали. Мать отделалась домашним допросом, но, судя по её постаревшему лицу, ей хватило и этого.
Я чувствовал вину за то, что они попали под раздачу из-за меня. Но ни утешать, ни просить прощения я толком не умею, всегда только ещё хуже получается. Поэтому я просто посидел с ними, дёрнул с батей рюмку и как мог, объяснился. Думал, он будет, как обычно, сквозь зубы меня поучать, но он только кивнул, как-то скорбно сжав губы. Кажется, он меня понял. Возможно, после пережитого и сам был близок к тому, чтобы присоединиться к ополченцам. В общем, мы примирились. Мать я успокоил тем, что буду просто помогать в штабе, и ни в каких боевых действиях принимать участие не собираюсь. По словам Мигулина, мне ещё и какое-никакое денежное довольствие полагается – а это в сложившейся ситуации совсем не лишнее. Да и вообще. Надо же мне было найти себе применение, пока в стране неразбериха, а с учёбой полный туман.
В общем, к Дыру я попал только ближе к обеду, чем вызвал его явное неудовольствие. Он, оказывается, ждал только меня, чтобы вместе выдвигаться за город. Мы выехали в сторону респираторного завода, когда-то функционировавшего, но заброшенного. Впрочем, его частично растасканный на стройматериалы остов был вполне пригоден для создания укрепсооружений, прикрывавших въезд в город с севера и запада, в точке сходившихся здесь просёлочных дорог. Необходимость оборудования укрепа была вполне оправданной: АТО, объявленная властями, постепенно набирала обороты, и карательные рейды воинских формирований и добровольческих батальонов против сил донбасского ополчения становились всё более ожесточёнными.