Czytaj książkę: «Вечный Путь»
Возможно смерть - это лишь начало Пути...
Там, высоко — нет никого
Там также одиноко, как и здесь.
Там, высоко — бег облаков
К погасшей много лет назад звезде.
Группа Ария
Перерождение
Алексей Границкий неторопливо шел вдоль кромки прибоя. Слева огромным дремлющим зверем вздыхал океан. Справа высокие песчаные дюны то отступали под натиском волн, то подбирались к самой воде. Иногда полоска ровного пляжа истончалась и исчезала, обнажая рыхлые меловые плиты, и здесь в изобилии росли моллюски. Повсюду как осколки шрапнели лежали их пустые раковины. Неподвижная жара превращала берег в духовку. Близость колоссальной массы воды почти не ощущалась. За двадцать шесть дней ветер подул из пустыни лишь однажды. Он нес хрустящую на зубах мелкую пыль.
Два раза в сутки Алексей взбирался на ближайшую дюну. По пути его охватывало нетерпение, как будто в животе сгибалась упругая автомобильная рессора. Прежде чем перевалить через вершину, он непроизвольно задерживал дыхание в надежде обнаружить на другой стороне цветущий оазис, или вереницу груженых верблюдов, или старый дребезжащий багги, пересекающий хамаду под россыпью незнакомых звезд, или… хоть что-нибудь! Но картина день за днем оставалась неизменной: безжизненная охряная равнина, исчезающая в дымке на пределе видимости.
Петля Мебиуса. Мир, замкнутый в самом себе.
Первые несколько часов почти не отпечатались в сознании Алексея. Он помнил, как сидел на песке и следил за волнами. В голове было пусто как в проданной квартире, из которой старые жильцы уже выехали, а новые еще не заселились. Пот лился с него ручьями, но Алексей отказывался снимать ветровку и шерстяной свитер. Эти вещи он надел у себя на даче, в Залесском, чтобы выйти во двор, где вовсю разгулялась серая подмосковная осень. Избавиться от лишних тряпок, означало признать реальность этой жары, а значит и этого места. Алексей должен сейчас валяться под капельницей, в палате реанимации или лежать на металлическом столе морга с клеенчатой табличкой на окоченевшей ноге. Но он следил за полетом птиц, снующих над морем в косом вечернем свете. И ему не нужен был никакой врач. Разве что психиатр…
Это случилось быстро, и Алексей даже не успел как следует испугаться. Он отчетливо слышал завывание форсируемого двигателя и лязг жесткой сцепки, когда седельный тягач с цистерной перепрыгивал разделительный бордюр. Левая нога заблокировала сцепление, правая начала бессознательно давить на тормоз. Колеса вазовской «девятки» заскользили по мокрому шоссе, но было уже слишком поздно.
«Боже правый! Это и есть конец?»
Удар. Скрежет металла возле самого уха. Хруст ломающегося триплекса. Никакой боли. Только искры в глазах и чувство плавного скольжения. Он плюхнулся на дорогу как мешок с мокрым бельем. Что-то надломилось в спине и в районе таза. С противным чавкающим звуком треснула лучевая кость. Правое плечо и колено вылетели из суставов. Ребра сплющились об асфальт, рот наполнился кровью, но боли по-прежнему не было.
«Я умираю...»— трепыхнулась вялая мысль, и глубокий затихающий голос рассудка подтвердил, что это действительно так.
Вокруг раздавался визг заблокированных тормозов, совсем рядом заносило и разворачивало на шоссе машины. В нескольких сантиметрах от него змеились крошечные трещины в старом дорожном покрытии, блестели полоски разлитого топлива, отсвечивающие всеми цветами радуги. Как красиво! Душа и плоть разделились, но еще не оторвались друг от друга. Он видел собственную дрожащую руку, видел ноги подбегающих к нему людей. Они как будто плывут в сиропе. Сколько прошло времени с момента удара? Может быть, четверть часа или всего несколько секунд.
Почему он ничего не чувствует?
Над ним склонился крупный лысый мужчина. В последней вспышке сознания Алексей разглядел его лицо: тяжелое, мясистое, без бровей и ресниц, с вылупленными прозрачными глазами. В них тлело безумие, словно огонь лесного пожара, набирающий силу глубоко в недрах пересохшего торфяника.
— Я знаю его!
Лицо оказалось перед самым носом Алексея. Во рту золотая фикса. Подбородок и щека отмечены едва заросшими шрамами. На бычьей шее наколка в виде креста.
— Бляха-муха! Это он! Та самая гнида!
От мужчины несло потом и табаком. Густые испарения бензина наслаивались на эти запахи, обволакивая все вокруг. Неподалеку кто-то отчаянно матерился, взывал о помощи, умолял вызвать скорую и пожарных. Все это существовало отдельно от них, по другую сторону жизни и смерти.
— Узнаешь меня, фраер? Не забыл папу Оскара? Помнишь стройку и котлован? В тот раз тебе масть пошла, но сегодня отбегался, фуфлыжник!
Полузнакомые сленговые выражения звенели и кружились вокруг головы Алексея. Вроде речь идет о каком-то неоплаченном долге. Но что он должен белоглазому?
Я Оскар… узнаешь меня? Помнишь стройку и котлован?
Но он не знал… не помнил. Пока еще нет.
Все ближе раздается потрескивание пламени, и лысый альбинос исчезает, словно его никогда и не было. Но им еще предстояло столкнуться. На следующем витке спирали, с новым оборотом колеса. Разум Алексея оторвался от потока времени, оказался вне причинно-следственных связей, за пределами евклидовой геометрии и физики Ньютона. Он прозревал бесконечно-сложную паутину квантовой запутанности, мириады вариантов возможного будущего, и каждый из них как лаз в пещеру дракона.
Провал. Всеобъемлющая пустота. Небытие. Забвение.
Вокруг уже нет никаких звуков. Маховик его жизни останавливается. Стрелки часов замирают. Возникло недовольное лицо отца с поджатыми губами и глубокой складкой на лбу, прозвучал тихий голос покойной матери и беззаботный хохот старшего брата Станислава. Брательник всегда смеялся, даже когда его придавило тяжелой двутавровой балкой на буровой. Смеялся до самого конца. Образ беременной жены мигнул и исчез за поворотом как сигнал семафора.
«Все рушится, все падает, все меняется. Кровь, пуля, холод и тьма!»
В глаза веет удушливым жаром, словно из недр плавильной печи. Разлитое топливо превращает участок шоссе в пылающий ад. Кажется, горит сам воздух. Но для Алексея это знакомый ветер ужаса, дыхание спящего дракона, способное выжечь душу и содрать мясо с костей. Он пытается закричать, но вместо этого начинает падать сквозь вихрь кружащихся синих огоньков, и это падение продолжается целую вечность.
Провал.
Он лежит на берегу: трясущийся, жалкий, наполовину потерявший рассудок. Мысли пульсируют и мечутся в голове, перескакивают с одной случайной идеи на другую. Пахнет йодом и солью. Под ним теплый песок. Вдалеке слышатся крики птиц и шуршание волн, набегающих на берег. Алексею кажется, что он в раю. Или в аду. Он не считает, что между адом и раем есть какая-то разница. Он не верит ни в то, ни в другое. Алексей спит и видит страшный сон, о том, что он умер и попал куда-то. Неважно куда — это все сон!
Он успокаивается. Ему хорошо.
Теперь Алексей брел по пляжу, тупо уставившись себе под ноги. На нем потертые синие джинсы, серая фланелевая рубашка и спортивные туфли на мягкой подошве — та самая одежда, в которой он попал в аварию. Куртку и свитер он давно выкинул, рубашку старался не снимать, чтобы уберечь кожу от солнечных ожогов, а футболку смачивал в воде и повязывал на голову. Но насколько эти факты правдивы? Можно ли им доверять? Кто скажет, жив он или мертв, и если все-таки жив, то, почему здесь, а не там? Реальный мир сложился в точку и потух. Воспоминания о нем тоже сложились, стали плоскими и бесцветными как сухая газетная передовица. Он очнулся без единой царапины на берегу океана. С этого момента начался театр абсурда, который едва не свел его с ума…
Алексей отвез жену в больницу десятого ноября 1993 года, в два часа дня. Он просидел в приемной до пяти, а потом вышел дежурный по отделению и объявил, что положение Юли стабилизировалось и в течение суток она должна благополучно родить. Алексей не доверял заверениям врача — неряшливого человека с длинными, непромытыми патлами и комком жевательной резинки, прилипшей к оттопыренной верхней губе.
Юля упала в обморок посреди комнаты, когда они собирались посмотреть очередную серию нашумевшего бразильского телешоу. Юля обожала костюмированные мелодрамы. У Алексея они вызывали желудочные колики. Он взял в редакции несколько дней за свой счет, чтобы присматривать за женой. Беременность проходила сложно, и Юля переносила ребенка на неделю дольше положенного срока.
— Обычное дело, — сообщил врач, продолжая мусолить во рту розовый шарик «Бубль-гума». — С беременными часто случаются обмороки. Если не верите мне, почитайте медицинскую литературу. Понижается давление, возникает анемия, токсины выбрасываются в кровь... ну и все такое. Я бы на вашем месте не волновался.
— Это может повредить ей или ребенку?
Скучающий взгляд медика блуждал вдоль облупленной стены коридора. Алексею подумалось, что этот человек с таким же флегматичным, немного туповатым выражением лица мог бы пережевывать собственный палец, засунув его между зубами вместо жевательной резинки. В голову закралось нехорошее подозрение: что если добрый доктор Айболит подсел на седативные препараты? По-тихому закидывается «колесами» в ординаторской, а потом сует в рот жвачку и идет лечить несчастных зверюшек.
— За роженицей будут следить круглосуточно, — пробубнил врач голосом телефонного автоответчика. — Мой вам совет: езжайте домой и расслабьтесь. Сестры в регистратуре записали ваш номер. Они позвонят, как только вы станете отцом.
Алексей с трудом подавил желание схватить доктора за грудки и хорошенько встряхнуть. Вместо этого он произнес несколько дежурных фраз и вышел из больницы. На площадке перед зданием его охватил неожиданный приступ паники. Глаза стали огромными, они не умещались в орбитах. Сердце на миг запнулось, превратившись свинцовое грузило, и провалилось куда-то в район диафрагмы. Лишь спустя пару минут он сумел восстановить дыхание и помчался бегом по направлению к главным воротам.
Алексей вернулся в свою двухкомнатную квартиру на Мартеновской и включил телевизор. Когда программы закончатся по всем каналам, он возьмет с полки одну из книг и будет читать, пока глаза не начнут закрываться сами собой. А утром запрыгнет в машину и поедет обратно в больницу. Но вышло иначе.
Спустя час позвонил сосед по даче и сказал, что видел свет в окне дома Границких. Усадьба в Залесском принадлежала отцу Алексея, в недавнем прошлом, начальнику фискального отдела в правлении Госбанка Союза. Перестройка и развал страны не повредили карьере Матвея Леонидовича. Редкая пронырливость и многочисленные связи на разных уровнях помогли ему удержаться на плаву, в то время как многие его бывшие коллеги камнем пошли на дно. Теперь он занимал хорошую должность в Минфине РФ и готовился через несколько лет оформить персональную пенсию.
Мать Алексея и Стаса скончалась от коронарного тромбоза, пропалывая грядки с морковью. Тело Людмилы Границкой несколько часов пролежало под июльским солнцем, пока его случайно не обнаружил почтальон. Трагедия случилась пять лет назад, когда Алексей готовился к защите диплома. После смерти жены у отца резко ухудшилось зрение, и он больше никогда не садился за руль. Так Алексей получил в свое распоряжение небольшое загородное поместье и почти новый модный автомобиль.
Их отношения с отцом развивались сложно. Матвей даже по прошествии многих лет продолжал считать себя уязвленным — ведь оба его сына демонстрировали абсолютное пренебрежение к банковской сфере. Вместо того чтобы изучать финансы и кредит, они занимались бесполезной ерундой и, по его глубокому убеждению, тратили свою жизнь попусту. Младший окончил филфак МГУ и стал журналистом — старший вообще отказался получать высшее образование. Алексей обзавелся «корочкой» и имел постоянную работу. Это в глазах отца ставило его на ступеньку выше сантехника или водопроводчика. Старшего сына Матвей помножил на ноль и звал не иначе как «бичом» или «бродягой».
Стас относился к причудам отца со свойственной ему беззаботностью. Он был вольной птицей, работал на колымских приисках и на нефтяных платформах в Каспийском море. Когда два года назад он погиб во время производственной аварии, Алексей испытал грусть, но это чувство выглядело скромным, каким-то запоздалым. Стас уже давно воспринимался всеми родственниками как отрезанный ломоть. Формально оставаясь частью семьи, он превратился в шумного незнакомца, который приезжал пару раз в год, чтобы взбаламутить тихую заводь, а потом мчался навстречу очередной авантюре.
Слова соседа звучали словно из бочки:
— Милиция без серьезного криминала даже не почешется, ну вы же знаете. Поздняя осень — золотая пора для дачных воришек. А бездомные могут не только вынести все ценное, но и устроить пожар.
Алексей использовал весь доступный ему арсенал нецензурной лексики, потом достал из комода бейсбольную биту, сунул в карман раскладной перочинный нож, накинул ветровку и вышел под дождь.
Было уже далеко за полночь, когда он добрался до места. Во всем поселке не светилось ни одного огонька. Из тьмы над головой сеяла холодная морось. Одно из окон на первом этаже оказалось разбито. Посреди общей комнаты, которую Юля называла «салоном», чернела аккуратная кучка золы. Воры испортили линолеум на полу, но не успели ничем поживиться. То ли плохо искали, то ли бдительный сосед их спугнул. Проверка помещений и обход участка заняли еще минут сорок. Возвращаться в Москву за четыре часа до рассвета не имело смысла, и Алексей остался ночевать на даче.
В не протопленном доме было холодно и неуютно. Ледяной ноябрьский ветер дул в разбитое окно и шевелил пепел на обугленном полу «салона». Пока Алексей рыскал по дому в поисках листа фанеры, чтобы заколотить окно изнутри, температура упала еще на несколько градусов, и дождь превратился в снежную крупу. Если незадачливые воры по-прежнему шляются где-то снаружи, то к утру они рискуют замерзнуть насмерть.
Закончив с окном, Алексей поднялся по лестнице в мансарду, включил электрообогреватель, накрылся двумя одеялами и уснул на удивление быстро. Бита лежала под рукой на случай если вернутся незваные гости. Скрипучая лестница вовремя предупредит его об опасности, и тогда пусть эти гады пеняют на себя. Погружаясь в сон, он думал о насущных делах, о том, что надо днем заехать в редакцию и обсудить с начальством перспективы большой аналитической статьи об октябрьском «путче». Но сперва он позвонит в больницу из автомата и узнает, как прошла ночь.
Судьба Алексея повисла на волоске, как жизнь Кощея на кончике иглы. Но он еще не догадывался, что этот волосок вот-вот оборвется. До роковой аварии на Рязанском шоссе вблизи поселка Октябрьский оставался еще целый день.
Самый долгий день в его жизни…
Алексей понял, что не спит и пустынный берег не грезится ему с перепоя. Он начал беспорядочно метаться по дюнам, разыскивая путь обратно. Когда выдохся — полз на четвереньках, а потом снова бежал. Пару раз он спотыкался, и наконец кувырком скатился в тенистую складку между двумя дюнами. Алексей был совершенно один в безбрежной вселенной горячего песка с враждебным перламутровым небом над головой.
Его охватил гнев, потом желание уплатить любую цену за возвращение. Он готов заложить душу, лишь бы все стало как прежде. Он крепко зажмурится, заткнет уши и сразу перенесется обратно. Но никто не спешил предложить ему сделку. Алексей зачерпнул пригоршню песка и наблюдал как крошечные частицы кварца алмазными ручейками сыплются между пальцев. Новый мир осязаем, его даже можно попробовать на вкус.
Он сорвался с места и бросился обратно в сторону пляжа. Неожиданная мысль пронзила его как острога: что если он в панике перепутал направление и теперь забирается все глубже в пустыню, где его ждет неминуемая смерть от гипертермии и жажды? Страх преследовал его неотступно, разрастался с каждым шагом, но Алексей все равно бежал, не в силах остановиться. Наконец, воздух наполнился успокаивающим рокотом прибоя. Алексей съехал по склону дюны и рухнул без сил в пяти шагах от того места, где белесые щупальца известняка протянулись к самой воде. Камни покрывал слой темно-зеленых водорослей, переплетающихся между собой, словно волосы русалки.
— Твою мать! Ведь это все настоящее! — голос прозвучал как одинокий призыв о помощи, которому суждено навеки остаться без ответа.
Алексей долго сидел на дюне, погруженный в апатию. Он вспоминал Юлю и гадал, как могла бы выглядеть их маленькая дочь. Родилась ли она в тот день, когда он попал в аварию? Все ли прошло благополучно? Ему удалось в полной мере проникнуться свой виной, и чувство раскаяния становилось острее с каждым часом.
В прошлом Алексей наделал немало ошибок, причинял боль тем, кого следовало беречь. Отстранялся от простых житейских мелочей ради пребывания в иллюзорном мире фантазий. Маскировал истинные чувства под личиной равнодушия и желчного цинизма. Он никогда не придавал этому значения, годами вживался в роль отверженного гения. Считал, что судьба обошлась с ним несправедливо, и это дает ему право мучить других. Алексей прятал свою любовь от близких, как законченный эгоист, а теперь уже слишком поздно что-то менять. Чужая земля, чужое море, чужая пустыня, взбирающаяся к небесам. И у него нет ни оружия, ни пищи, ни желания жить.
Короткий закат сменился зеленоватыми сумерками. Из пустыни потянуло прохладой… а потом из-за кромки мира выкатился багрово-фиолетовый шар с развитой системой колец в районе экватора. Приютивший Алексея безымянный мирок входил в семейство спутников массивного газового гиганта. Вглядываться в небо было все равно что стоять на краю обрыва. Черная бездна вызывала оторопь и приступы головокружительной дурноты. Алексею не удалось обнаружить ни одного привычного созвездия. Он мог видеть перед собой знакомые звезды, например, Вегу или Альдебаран, но смотреть на них под другим углом. Зато он насчитал пять отдельных колец, таких же широких как кольца Сатурна. В этом мире было свое величие, своя бескомпромиссная эстетика. Своя красота.
На следующее утро его ждало еще более впечатляющее зрелище: первый восход в чужом мире. Первым над океанскими водами всплыл раскаленный бело-голубой диск в радужном ореоле интерференции. Второе светило, совсем крошечное, пристроилось сбоку как бедный родственник. Большую часть дня красный карлик скрывался за тушей партнера, но становился отчетливо виден ранним утром и поздним вечером. Он почти не давал собственного света, хоть и горел в несколько раз ярче любой звезды. Пара небесных танцоров кружились в бесконечном вальсе вокруг общего центра масс, сближаясь и расходясь снова и снова на протяжении миллионов лет.
Тут была атмосфера, насыщенная кислородом, и сила тяжести по ощущениям, не отличалась от земной. Сутки длились около тридцати шести часов. Темное и светлое время делились примерно поровну. Ночью в небесах зажигались колеблющиеся вихри света, когда жесткое космическое излучение отражалось магнитным полем. Пресная вода вытекала из глубин через трещины в меловых плитах. И здесь процветала органическая жизнь.
По всему пляжу копошились морские существа, выброшенные на берег волнами, но они никогда не добирались до верхней границы прилива. Большие черные каракатицы разгрызали раковины и поедали водянистую плоть моллюсков. В илистых ямах гнездились пятнистые твари, отдаленно похожие на мурен. Зеленые крабы волочили по песку свои плоские бородавчатые тела. Некоторые достигали в длину полутора метров, и их клешни запросто могли перекусить ногу Алексея пополам. В небе кружили птицы, почти не отличающиеся от земных чаек, олушей и поморников. Они на лету выхватывали из воды рыбу и несли куда-то вдоль побережья.
Иногда на пляж выползали крупные существа землисто-бурого цвета. Издали они походили на сивучей или моржей, но передняя часть их жирных продолговатых тел оканчивалась не головой, а уродливым багровым наростом, вызывающим похабные ассоциации с задницей бабуина. По бокам пучились два незрячих глаза, наполненные белесой мутью. Ласты и хвостовой плавник делали этих существ заправскими пловцами. На суше они становились медлительными и сонными. Но только на первый взгляд.
Однажды вечером, на второй или третий день после провала, Алексей наблюдал за «головозадым» с дюны. Чудище лежало на песке, расслабленное и безучастное ко всему окружающему. Каждые полторы секунды его брюхо подрагивало, и звучал короткий вибрирующий стрекот, словно по доске для стирки белья провели бамбуковой палкой.
Существо не обращало внимания на крабов, мурен и другую хладнокровную живность. Но вот на песок слетела птица похожая на альбатроса. Уродливый нарост распахнулся четырьмя мясистыми лепестками. Изнутри выхлестнуло бледно-розовое жало, что-то вроде ловчего языка хамелеона. Птица пару раз дернулась и замерла, разбросав в стороны крылья. Хищник подтянул добычу к себе, и его утроба изрыгнула ворох полупрозрачных нитевидных отростков, напоминающих клубок печеночных червей. «Головозадый» не рвал и не терзал свою жертву — он медленно высасывал ее.
Когда чудище насытилось и уползло в воду, Алексей подавил рвотный позыв и заставил себя изучить останки птицы. От тела мало что осталась. Кучка перьев и кожистый мешок с костями похожий на скомканный бумажный пакет. Видимо существо не только потребляло любые физиологические жидкости, но и впрыскивало под кожу секрет, разжижающий внутренности, как некоторые виды пауков.
Алексей выбрал направление произвольно и с тех пор двигался строго на запад, преодолевая за сутки около двадцати километров. Он вставал с первыми проблесками рассвета и шел до тех пор, пока дневной зной не набирал силу; потом самые жаркие часы пережидал в относительной тени дюн, снова пускался в дорогу уже под вечер, а ближе к полуночи начинал искать место для привала. Чтобы спастись от изнуряющего пекла, он раскапывал яму у подножья крутого склона, с северной стороны и ложился в нее. Уже на глубине нескольких сантиметров, песок становился холоднее.
Незрячие монстры обитали вдоль всего побережья. Иногда по одному, иногда группами по нескольку десятков особей. Алексей обходил их по широкой дуге и никогда не останавливался на отдых в тех местах, где волны слишком близко подступали к дюнам. Первые двое суток он почти совсем не спал: вскакивал от каждого шороха, прислушивался к трескотне «головозадых» и воплям других неведомых существ, выбирающихся на берег с приходом темноты. Каждая тень на песке казалась зловещей, каждое движение на грани обзора — предвестником опасности. Он чувствовал себя беззащитным со своим потешным раскладным ножиком и думал лишь о том, как бы дотянуть до утра. Однажды он заметил на дальней границе мелководья бесформенную тушу размером с круизный лайнер. Множество юрких тварей ползали по ней как опарыши, но тусклое свечение небесного гиганта не позволило рассмотреть их как следует.
Механические наручные часы, подарок брата на свадьбу, помогали отсчитывать время. Алексей заводил их каждое утро и тщательно следил, чтобы внутрь не забивалась пыль. Три оборота стрелки по двенадцать часов складывались в местные сутки. Погрешность составляла не более пяти минут, и ей можно было пренебречь.
Он долго привыкал к растянутому солярному циклу. Периоды сна и бодрствования не получалось привязать к восходам и закатам, и это поначалу разрушительно действовало на психику. Днем он то впадал в полудрему, то просыпался, весь покрытый испариной. Раскапывал свежую яму в песке, лежал, думал о прошлом, горланил песни Цоя и Высоцкого, декламировал по памяти «Евгения Онегина», вспоминал сюжеты книг или таблицу Менделеева, считал овец или просто наблюдал за птицами в небе. Бесконечное ожидание превращалось в пытку. Ему нечем было себя занять, не с кем поговорить. Когда он шел по пляжу, время хоть как-то двигалось вместе с ним, но на стоянках каждая отдельная минута становилась упрямой каплей, повисшей на кончике водопроводного крана. Ты знаешь, что она вот-вот упадет, но капля все висит, набухает, покачивается, но не сдается.
Ночью Алексей отдыхал урывками. Во сне ему чудилось нечто жуткое, таящееся в темноте. Оно ползало за пределами видимости, облизываясь и плотоядно сглатывая слюну. Алексей вскакивал, озирался по сторонам и долго не мог унять бьющееся сердце. А ночь все тянулась и тянулась, как будто свет навсегда ушел из мира. Потом он засыпал и снова просыпался от кошмара, осознавая себя все в том же тревожном лиловом сумраке. В конце концов Алексей забирался повыше, сидел на песке с зажатым в руках ножом и дожидался, когда над океаном и пустыней забрезжит рассвет.
Мысли у него в голове вращались по замкнутому кругу. Они напоминали старый патефон, проигрывающий одну и ту же нудную мелодию: «Где я? Как выжить в этом пустынном мире? Зачем я здесь? Можно ли вернуться назад?» Он понимал бессмысленность этих вопросов, но рассудок с завидным упрямством продуцировал их снова и снова.
Алексей питался рыбой, крилем и моллюсками. Раковины вскрывал при помощи ножа, а рачков обжаривал на огне. Нож и коробок спичек нашлись в карманах куртки вместе с полупустой пачкой «Астры». Он похвалил себя за то, что не бросил курить, глядя на брата. Пару лет назад они пообещали друг другу избавиться от вредной привычки. Стас сдержал слово, а вот Алексея хватило не на долго. Это выглядело постыдным малодушием, нежеланием напрягать волю по пустякам. Теперь собственное разгильдяйство спасало Алексею жизнь. Он сжигал сухие водоросли и куски древесины — выбеленные морской солью обломки бревен, сучья и ветки, принесенные невесть откуда. Они горели долго, тусклым маслянистым пламенем. Рачки оставляли во рту слабое послевкусие, их приходилось обильно запивать водой. Зато моллюски оказались настоящим деликатесом.
Спичечный коробок выполнял еще одну важнейшую функцию: он превратился в календарь. Перед ночным сном Алексей делал кончиком ножа аккуратную царапину на боковой стороне коробка. Двадцать шесть отметин на шершавой коричневой поверхности, и место с одной стороны почти закончилось. Двадцать шесть местных суток с момента его второго рождения.
Источники он находил регулярно. Почти всегда вода оказывалась мутной от мела. Алексей процеживал ее через собственный носок, наполненный песком, мелкими камешками и углем от костра. Получался импровизированный фильтр. Вода становилась пригодной для питья, хоть и воняла застарелым потом. Но отчаянная нужда заставит человека приспособиться ко всему. Известковая порода сама по себе выполняла роль сорбента, но содержала много посторонних примесей. Чистые источники попадались крайне редко (Алексей обнаружил такие лишь дважды, в тех местах, где на поверхность вылезли более твердые образования, похожие на гранит).
Что он будет делать, когда закончатся спички или пропадут источники с пресной водой? Алексей старался об этом не думать. Он жил одним днем, сосредоточившись на выполнении простых и понятных задач: найти родник, нацедить и профильтровать воду, ободрать с камней ракушки, наловить рачков, собрать на берегу сушняк, разжечь костер, приготовить пищу. Такой немудреный стиль существования помогал избавиться от навязчивых мыслей, приносил мир и покой в его душу.
Алексей не голодал и не мучился от жажды, его тело сохраняло достаточно энергии, чтобы двигаться вперед, и его разум на скатился за грань безумия. Поначалу у него стали расслаиваться ногти. Потрескалась кожа между пальцев и на тыльной стороне ладоней. Дефицит витаминов выразился в появлении крошечных язвочек на поверхности неба и вокруг рта. Десна воспалились и кровоточили. Алексей справился с этими проблемами, включив в свое меню свежие водоросли, судя по всему, богатые клетчаткой и витамином С, а также добавляя в питье небольшое количество мела, чтобы восполнить недостаток кальция. Улучшения он заметил почти сразу, и конец света так и не наступил.
«Повторяй это почаще, чел, и сделай одолжение — прекрати себя жалеть, ведь все не так уж и плохо», — внушал он самому себе и шел дальше, просто потому, что нужно было куда-то идти.
Алексей заключил своего рода сделку со здравым смыслом, заставлял себя мыслить позитивно, даже когда воображение рисовало перед ним безрадостные картины. Он заметно похудел, но при этом стал гораздо выносливее. Головная боль, приступы диареи, раздражающая красная потница и не менее раздражающие опрелости на ногах спустя пару недель окончательно ушли в историю. Он вспомнил все, что смотрел или слышал когда-то о тактике выживания в диких условиях. Его организм обнаружил внутри себя скрытые резервы и постепенно адаптировался к местному климату.
И он почувствовал свою руку на пульсе судьбы. Трудно сказать, когда возникло это странное, призрачное ощущение, но с тех пор оно не покидало Алексея ни на минуту. Выбор направления уже не казался случайным. Менялся его образ мышления, восприятие действительности. Он становился самим собой. Он возвращался к истокам.
Алексей шел на запад. За спиной вставало лазоревое светило. Его меньший собрат затаился в туманных далях похожий на остывающий уголек.
Вчера, около полудня, он разглядел далеко в море узкую темную точку, почти незаметную из-за солнечных бликов. Крошечное пятнышко сразу затерялось среди волн, но Алексей не сомневался, что видел какой-то рукотворный предмет. Часть разрушенного причала или кусок обшивки затонувшего судна. А ночью его посетило видение.
Поначалу сон выглядел беспорядочным и каким-то вязким. Алексей медленно погружался в него как в трясину. В голове проплывали невнятные образы: картинки из прошлого, лица родственников, знакомые улицы, корешки книг. Казалось, кто-то посторонний роется у него в мозгу как на библиотечном складе. Потом возник свет — болезненное, мертвенно-голубое сияние похожее на огоньки светлячков, отраженные во вращающихся зеркалах. Огоньки постепенно становились ярче, их пульсация ускорилась. Свет многократно усилился, разросся до размеров Солнца. Вспышки слились в один мощный выплеск энергии, и наступила темнота. В темноте пахло морем, шуршали волны. Звезды кружились над головой вокруг гипотетического центра небесной сферы. Планета-гигант лиловой гематомой вспухла из-за моря, опоясанная потоками метеоритов и космического льда. Ночь дохнула на него запахом серы. Костер едва теплился, освещая только песок вокруг себя.
