Przejdź do audiobooka
Иисус вполне мог вызывать опасения у римских властей, как источник и предводитель возможных волнений. Он был популярен среди народа, а популярность – это политический фактор. Во время хождений с учениками по Галилее Иисус водил за собой толпы людей: «Следовало за Ним множество народа из Галилеи и Десятиградия, и Иерусалима и Иудеи и из-за Иордана». «А народ, услышав о том, пошел за Ним из городов пешком… А евших было около пяти тысяч человек кроме женщин и детей» (Мф., 14: 13–21). За Иисусом ходили пятитысячные толпы народа – этого более чем достаточно для пристального внимания со стороны римлян. «За Ним последовало много людей, и Он исцелил их там» (Мф., 19: 2). «И весь народ с утра приходил к Нему в Храм слушать Его» (Лк., 21: 38) «Он возмущает народ, уча по всей Иудее, начиная от Галилеи до сего места» (Лк., 23: 5). Иисус чрезвычайно популярен. Он опасно популярен в глазах любой власти, тем более оккупационной власти!
«И когда вошел Он в Иерусалим, весь город пришел в движение» (Мф., 21: 10). Толпы народа восторженно встречали Иисуса: «Многие же постилали одежды свои по дороге; а другие резали ветви с дерев и постилали по дороге. И предшествовавшие и сопровождавшие восклицали: осанна! Благословен Грядущий во имя Господне!
Благословенно грядущее во имя Господа царство отца нашего Давида! Осанна в вышних!» (Мк., 11: 8–10; Мф., 21: 8–9). Тут явная аллюзия на стих Книги Царств: «И сказал он: то и то он сказал мне, говоря: «так говорит Господь: помазую тебя в царя над Израилем». И поспешили они, и взяли каждый одежду свою, и подостлали ему на самых ступенях, и затрубили трубою, и сказали: воцарился Ииуй!» (4 Цар., 9: 12–13). Так же как Иисуса, с пальмовыми ветвями, израильтяне встречали победы царей Хасмонеев над Антиохом IV Епифаном: «Поэтому они с жезлами, обвитыми плющом, и с цветущими ветвями и пальмами возносили хвалебные песни Тому, Который благопоспешил очистить место Свое» (2 Макк., 10: 7; а также 1 Макк., 13: 51). Так в Иерусалиме приветствуют земных царей Израиля, и Иисуса приветствуют не случайные прохожие и паломники, а Его сторонники, заранее нарезавшие пальмовые ветви, готовившиеся к встрече своего Царя! Изображение пальмы служило эмблемой свободной Иудеи на национальных монетах. Всем иудеям были знакомы религиозно-патриотические символы, сопровождавшие въезд Иисуса в Иерусалим: «Ликуй от радости, дщерь Сиона, торжествуй, дщерь Иерусалима: се Царь твой грядет к тебе, праведный и спасающий, кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной. Тогда истреблю колесницы у Ефрема и коней в Иерусалиме, и сокрушен будет бранный лук; и Он возвестит мир народам, и владычество Его будет от моря до моря и от реки до концов земли» (Зах., 9: 9–10). Въезд Иисуса в Иерусалим, в глазах зрителей, представлял собой инсценировку осуществившегося пророчества мессианской победы, которая раз и навсегда освободит Израиль от языческого плена.
Не станем иронизировать над ошибкой интерполятора Матфея, который, не поняв смысла еврейского поэтического параллелизма, приписал Иисусу цирковой номер с поездкой одновременно и на осле и на осленке, поскольку у Захарии описывается одно и то же действие, но различными способами. Атеистические публицисты очень любили обыгрывать эту неточность, но она не так важна, а важно, что Иисус въезжает в Иерусалим верхом – это есть нарочитая демонстрация царского права, нарушение традиции, согласно которой простой паломник должен был войти в город пешком. Акт торжественного въезда вызывал у зрителей очевидную аналогию, связывающую фигуру Иисуса с Соломоном, сыном Давида, который за тысячу лет до Него воссел на царского мула, перед своим провозглашением царем (3 Цар., 1: 32–40). Даже то, как Иисус получил осла, может отражать Его понимание своей роли: Он использует царское право на реквизицию. «Скажите ему так: он надобен Господу». (Лк., 19: 31). Хозяин животного не осмелился возражать «грядущему царю». Реакция иудейских толп однозначно революционна: «Благословен царь, грядущий во имя Господне!» (Лк., 19: 38). Иоанн передает ее, еще более конкретизируя титул: «Благословен грядущий во имя Господне, Царь Израилев!» (Ин., 12: 13). Царь! Согласно представлениям того времени, Мессия должен был объявить себя именно на праздник Пасхи. За этими возгласами, перекликающимися с псалмом 117, стоит вера народа в то, что въезжающий на осле в Иерусалим, «во имя Господне» – это и есть долгожданный давидический мессия, которому суждено стать царем и повелителем Израиля.
Римляне законодательно запрещали коллегии и публичные собрания, тем более столь массовые, по любым поводам, не говоря про политически окрашенные сборища и манифестации. Еще в древнейших законах «Двенадцати таблиц» «мятежное сборище» рассматривалось как государственное преступление, караемое смертной казнью. Это подтверждают Деяния, описывая похожую с евангельской ситуацию: «Ибо мы находимся в опасности – за происшедшее ныне быть обвиненными в возмущении, так как нет никакой причины, которою мы могли бы оправдать такое сборище. Сказав это, он распустил собрание» (Деян., 19: 40). А ведь иерусалимские толпы не просто собрались на праздник, они приветствуют своего Царя! Такое шествие было опасно провоцирующим, и это понимали окружающие: «И некоторые фарисеи из народа сказали: «Учитель! Запрети ученикам Твоим» (Лк., 19: 39). Умеренные силы в городе видели: «Весь мир идет за ним» (Ин., 12: 19). Реакция Иисуса заставляет обратить на себя внимание: «Сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк., 19: 39–40). Он принимает царские почести и титул Машиаха! Он вступает в Иерусалим, как претендент на трон Давида, и принимает множественные приветствия, предназначенные лишь претендентам на трон. Иерусалимские толпы шумно и восторженно встречают популярного лидера прямо на глазах оккупантов! Это равносильно открытому бунту. Тем более что бунт в Иерусалиме на этот Песах (Пейсах) или непосредственно перед ним уже произошел! «Тогда был в узах некто, по имени Варавва, со своими сообщниками, которые во время мятежа сделали убийство» (Мк., 15: 6–15). «Варавва был посажен в темницу за произведенное в городе возмущение и убийство» (Лк., 23: 19). Вероятно, именно бунт заставил Пилата оставить резиденцию в Кесарии и прибыть в Иерусалим – это сотня километров пути. Сомнительно, что ежегодный, ординарный праздник Песах был сочтен серьезным поводом для неблизкой поездки. Пилат симпатий к иудаизму не питал (скорее наоборот) и частного интереса присутствовать на празднике не имел, значит, приехал по служебно-полицейской нужде. Возможно, он принимал во внимание то, что Песах – это праздник освобождения иудеев от ига, праздник национальной свободы, что несет в себе опасность очевидных революционных ассоциаций. Именно на Песах ожидался приход Машиаха! Любые публичные действия популярных лидеров в такие дни приковывали к себе пристальное внимание оккупантов.
Эпизод с изгнанием менял вызывает массу споров и вариантов объяснения, но его совершенно невозможно трактовать как проявление пацифизма. Это провокационный акт по отношению к властям, перед носом у римлян наблюдавших за площадью из крепости Антония. Любопытно, что во время инцидента, связанного с изгнанием торговцев и менял, работающих у Храма (а не в Храме!), храмовая стража, коей было вменено следить за порядком, не вмешалась и не применила свои полномочия, не пустила в ход дубинки, которыми обладала… А ведь Храм – это и военная крепость, и национальная сокровищница, тут самовольничать не заведено! Может, стража признала Его как Машиаха – Первосвященника, имеющего право реформировать Храм, изгоняя коллаборационистов, его оскверняющих? Им были знакомы строки «Завещания 12 Патриархов»: «Тогда восставит Господь священника нового, коему все слова Господа откроются, и сам будет вершить он суд правды на земле множество дней. И взойдет на небесах звезда его» (Завещание Левия, 18). Действия Иисуса имеют прямые параллели с властными шагами Иуды Маккавея по очищению храма от осквернения (1 Макк., 4: 36–60; 2 Макк., 10: 1–8). А всю торговлю наверняка контролировала храмовая верхушка, тесно связанная с римскими оккупантами, уж очень был прибылен конвертационный бизнес, принимая во внимание разницу в цене золота и серебра в разных концах огромной Римской империи; да и жертвенные животные приносили немало денег. Деньги не любят шума, администрация Храма должна была это понимать и не допускать эксцессов. Хотя бизнесом занималась только узкая прослойка евреев, крупных купцов, обладавших большими капиталами, их, вопреки расхожему мнению, было мало. «Мы не коммерческий народ», – писал Иосиф Флавий.
А возможно, причиной лояльности и нерешительности стражи был страх и они не рискнули вмешиваться, в силу подавляющей многочисленности и вооруженности его спутников? Стража Храма была скромной по числу, не более двухсот человек, согласно Флавию – на каждые из десяти ворот Храма приходилось по двадцать человек стражников. А о наличии серьезного числа и грозных видом соратников говорит и Матфей: «…захотели схватить Его, но побоялись народа, считавшего Его пророком» (Мф., 21: 46). То же самое говорит и Лука: «Искали первосвященники и книжники, как бы погубить Его, потому что боялись народа» (Лк., 22: 2). Очевидно, что повод бояться у храмовой стражи был, Его поддерживал народ – евреи Иерусалима и паломники, группа которых была достаточно многочисленной и, возможно, вооруженной (судя по мечам у учеников Иисуса).
Вообще эпизод с изгнанием торговцев и менял несколько странный.
Во-первых, никаких менял в самом Храме не было, они работали на специально отведенной территории, предписанной законом, и были необходимой частью ритуала. Торговцы продавали животных и птиц, назначенных для жертвоприношения, а менялы обменивали разнообразную валюту на шекел-ха-кодеш (священный шекель), применявшийся в культовой практике, как единица, пригодная для жертвования, в священную казну Храма – корбан. Для внесения в корбан не годились монеты с изображениями разнообразных «кумиров» – царей, императоров и более мелких паханов, чеканивших свою монету на просторах ойкумены, так как они оскверняли храмовую казну, ввиду того что изображения людей запрещены Законом. Карманы местных бизнесменов отнюдь от этого осквернения не страдали (бизнес есть бизнес), тем более что прибыль была весьма заметной. Но не вся площадь Храмовой горы освящена, на большей части можно менять деньги и торговать и т. п.
Во-вторых, что именно вызвало гнев Иисуса – сказать сложно. Он с самого детства, многократно, бывал в Храме и был хорошо знаком с его укладом и распорядком, видел этих бизнесменов не раз, даже точно знаком с их ценами: «Не две ли малые птицы продаются за ассарий?» (Мф., 10: 29). Его родители не были очень богаты и, видимо, покупали для обязательной жертвы голубей или горлиц (Лев., 12: 6). Возможно, Его возмутило, что на жертвенных птиц торговцы взвинчивали цены? «Если же он не в состоянии принести овцы, то в повинность за грех свой пусть принесет Господу двух горлиц или двух молодых голубей, одного в жертву за грех, а другого во всесожжение, пусть принесет их к священнику…» (Лев., 5: 7–8).
Конъюнктура диктовала рост цен, наплыв пасхальных паломников значительно повышал спрос. Возможно, птицы в этот год достигали заоблачной цены… А птица – это жертва бедных, рост цен отнимал у них возможность выполнения обязательного для каждого иудея ритуала – его религиозного долга.
А может быть, в суете торга бизнесмены нарушили требования кошерности животных или менялы, пользуясь невежеством простых паломников, бесстыдно мошенничали.
Неудивительно, что Иисус мог искренне возмутиться нечистым жертвам и грабительским ценам. Иначе Его поведение сложно мотивировать. Разумеется, Ему легко удалось найти поддержку среди паломников.
Некоторые исследователи трактуют инцидент во дворе Храма как попытку захвата Храмовой горы в качестве крепости, способной контролировать весь город. Но это весьма спорная гипотеза, поскольку Иисус в последующие дни продолжал учительствовать в Храме, не встречая препятствий со стороны жреческой верхушки и охраны храма.
При описании эпизода задержания Иисуса возникает много вопросов. Согласно евангелистам, Иуда взял отряд и повел в Гефсиманию: «Итак, Иуда, взяв отряд воинов…» (Ин., 18: 3). По-гречески (на языке Евангелий) отряд – «спира» (speira), но в Иерусалиме того времени есть только формирования римских войск – когорты (лат. cohors). Иных «воинов» в оккупированном Иерусалиме нет. Флавий пишет: «Римляне поставили на галерее храма когорту, так как они всегда имели обыкновение во время праздников держать войско под оружием, дабы предостерегать собравшийся народ от возмущения» (Flav. Jos. Bel. lud. II/ 12.1). Факт использования именно римских воинских частей в репрессиях по отношению к Иисусу подтверждает Марк, называя офицера у креста «центурион» – centurio (Мк., 15: 39–45), что соответствует римским воинским формированиям. Кроме того, упоминание наличия мечей у арестной команды (Мк., 14: 43) четко и определенно говорит о присутствии римских солдат, поскольку по ночам разгуливать с мечами могли только римские солдаты или бунтовщики. Наличие римских солдат подтверждается самим Марком: «Один юноша, завернувшись по нагому телу в покрывало, следовал за Ним; и воины схватили его» (Мк., 14: 51). Именно «воины»! То есть и Марк, вслед за Иоанном, четко говорит о том, что военизированную операцию по аресту группы бунтовщиков проводили римские солдаты.
Подтверждение Иоанном того, что именно римляне играли первую скрипку при аресте, звучит особенно веско, поскольку Иоанн наиболее антиеврейски настроен и охотно переложил бы ответственность за арест на иудеев, если бы не было основательной традиции. Слово евреи (иудеи) в негативном смысле употреблено более 70 раз в Евангелии от Иоанна и только около 10 раз в других Евангелиях, вместе взятых. Иоанн сообщает: «Тогда воины и тысяченачальник и служители Иудейские взяли Иисуса и связали Его» (Ин., 18: 12). Как замечено выше, других воинов, кроме римлян, в Иерусалиме не было. Предположить, что римляне подчинялись порабощенным иудеям, невозможно.
Кто и зачем дал Иуде более полутысячи римских солдат, во главе с трибуном (в латинской Библии – Вульгате (лат. Vulgata) командующий арестом офицер назван tribunus) или префектом когорты (гр. chiliarchos – тысяченачальник)?
Высокий ранг командира говорит о численном формате подразделения. Когорта (500–600 солдат) – это весь постоянный гарнизон города! Зачем столько солдат для задержания горстки ам-хаарец (людей земли, простолюдинов), как гласят Евангелия? Это неоправданно.
Римская когорта проводит ночную антипартизанскую операцию прочесывания (зачистки) местности. Солдаты идут с факелами и мечами (Мк., 14: 43), в полной готовности вступить в бой, значит, они ожидали вооруженного сопротивления и готовились к массовым беспорядкам. Видимо, основания для столь масштабной акции у римлян были.
Факт наличия и ношения оружия спутниками Иисуса (Лк., 22: 38, 22–49; Мк., 14: 47) отнюдь не говорит о пацифизме. «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч» (Мф., 10: 34). «Тогда Он сказал им: но теперь, кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лк., 22: 38). Стоит обратить внимание, что группа вооружалась не кинжалами сикариев («кинжальщики» – террористическая группа, от лат. sica – кинжал), которые можно скрыть под плащом и носить незаметно, а боевыми мечами. Лука упоминает «два меча» (Лк., 22: 38), а не «два кинжала» – это разные слова. Значит, они не таясь выходили с оружием на улицы! Вероятнее, это были длинные мечи кавалеристов: спата (лат. spatha – около 800 мм), а не гладиус (лат. gladius – до 600 мм), поскольку Петр при сопротивлении во время ареста нанес им рубящий удар (отрубил ухо некоему Малху (Ин., 18: 10). Это повышает вероятность использования спаты – ею удобнее рубить. А оккупированная Иудея – это не Техас, где все ковбои открыто ходят с оружием, Иудея находится под игом Рима, даже храмовая стража вооружена только дубинами. Флавий писал, что стражники «не вооружены и неопытны в сражениях» (Flav. Jos. Bel. lud. IV, 4: 6), об этом же говорит Тосефта, Минхот (13: 21) и Талмуд (Мишна, Кодашим, Мидот, 1: 2). В Иерусалиме ношение боевого оружия прерогатива римских воинов и граждан Рима (civis Romanus), всех прочих за это распинают. Значит, демонстративный выход вооруженных людей на улицы можно воспринимать как открытое сопротивление оккупантам.
Солдат для ареста выделил, судя по Евангелиям, не Пилат – он сам узнал о нем на другой день, что очень странно, ведь, по словам Иосифа Флавия, доносчики у него были повсюду. Наружное наблюдение и доносительство были хорошо поставлены в Иудее еще при Ироде Великом, как писал Флавий: «Как в городе, так и по большим дорогам имелись смотревшие за этим шпионы» (Flav. lud. Ant. XIV. 10: 4). Эти службы наверняка были унаследованы римской оккупационной администрацией, стукачи востребованы при любой власти. Скорее всего, Пилат все отлично знал, имея сведения о ситуации в подконтрольной ему территории. Он не раз жестко упреждал перманентные беспорядки, как гласят источники. Вероятнее, что он сам отдавал приказ об аресте Иисуса, так же как и в ситуациях с прочими бунтовщиками.
У него, как у префекта, в подчинении были только вспомогательные войска (auxilia), численность которых была незначительна, например Себастианские алы (alae – конница) и легкая пехота. Большая часть вспомогательных войск набиралась в самой Иудее, преимущественно из сирийских греков. Подразделения, набранные из иудеев, по источникам не известны. Легионеры находились вне юрисдикции Пилата и в это время не располагались в Иудее.
Вспомогательные войска имели структуру, подобную структуре легиона, соединения формировались по образцу легионных когорт, то есть состояли из шести центурий под командованием центурионов, командирами более крупных частей были трибуны. Синедрион никогда не имел власти над римским войском и не мог ее иметь – это абсурд. В подчинении первосвященника могла быть только храмовая стража с дубинами, юрисдикция которой ограничивалась территорией Храма. Стража действовала на охраняемой территории, как и изложено Деяниями в описании эпизода задержания Петра и апостолов: «Когда они говорили к народу, к ним приступили священники и начальники стражи при храме и саддукеи» (Деян., 4: 1–3). О ограниченности юрисдикции храмовой стражи говорят слова Пилата: «…имеете стражу; пойдите, охраняйте, как знаете» (Мф., 27: 65), что может быть истолковано и как разрешение использовать стражу вне храма, так же как посылка (выделение) римских солдат для охраны могилы Иисуса, но обе трактовки говорят о территориальной ограниченности прав еврейской храмовой стражи. Евангелие от Петра уточняет, что Пилат дал воинов под командованием центуриона Петрония. А переводчик древнеславянской версии «Иудейской войны» Иосифа Флавия говорит, что могилу Иисуса охраняли 30 римских солдат.
Наличие римских солдат при аресте говорит о политической мотивировке ареста, поскольку римлянам было наплевать на внутрииудейские споры и религиозные распри, их интересовал только порядок и власть на оккупированной территории. Почему же трибун, получивший от руководства приказ об аресте некоего еврея, вместо того чтобы доставить арестованного в римскую тюрьму, вдруг отвел его в дом первосвященника? Зачем? Очень странное поведение офицера… По логике и по историческим аналогиям: из Гефсиманского сада (ивр. гат-шамна – масличный пресс) трибун обязан был препроводить арестанта в любую городскую тюрьму или в преторий, а оттуда сразу на Голгофу. Никакого разбирательства Синедриона и персонального суда лично префектом не нужно, поскольку распятие смутьянов было совершенно рутинной процедурой. Их распинали перманентно, а бунты в Иудее шли почти непрерывной чередой. В годы правления Пилата таких пророков и мессий объявилось десятки, и все они прошли свой крестный путь. Мириады крестов были привычной частью иудейского пейзажа…. Было тысячи, десятки тысяч распятых бунтовщиков и просто случайных жертв. Это только для евангелистов в Палестине царит идиллическая атмосфера.
У Флавия, в славянской версии «Иудейской войны», имеется очень показательный эпизод, отсутствующий во всех прочих рукописях Иосифа. В нем история ареста, задержания и судилища над Иисусом излагается несколько в ином свете, чем в Евангелиях: «Он все совершал не руками, а словом, и многие из народа следовали за Ним, внимая Его учению, и многие шли, думая, что через Него освободятся колена иудейские от рук римлян. Он имел обычай чаще всего быть перед городом на Елеонской горе. И там же исцелял людей. И собрались к нему 150 приверженцев (слуг), а многие из людей, видя силу Его, что все, чего Он хочет, творит словом, требовали, чтобы Он, войдя в город и избив римское войско и Пилата, воцарился над ними. Но Он отверг это. После того дошла весть о нем до иудейских властей. И, собравшись к архиереям, сказали: «Мы слабы и неспособны противиться римлянам. Но так как лук уже натянут, пойдем и донесем Пилату, что слышали и будем спокойны. Не то услышит от других, и нас лишат имения и истребят с нашими детьми». И, пойдя, возвестили Пилату. И он, послав, избил многих от народа и привел Того Чудотворца». Тут упомянуто все: реальные политические устремления и военные силы, избивающие римлян, и страх ответных репрессий, и жертвы среди народа, и очевидность нарушения коллаборационистами «отческого закона». Скорее всего, этот эпизод интерполяция, но, возможно, тут есть следы отголосков древней традиции, нельзя исключить, что она могла быть заимствована из не дошедшего до нас текста самого Иосифа, как считал академик В.М. Истрин (возможно, арамейского варианта «Иудейской войны»), или иных авторов.
Посылка войск против Иисуса как политическая необходимость упомянута в трактате Тольдот Иешу («Родословная Иисуса»), который хотя и написан на много веков позже событий (V–VII вв.), но также может содержать зерно реальной истории, подтверждающей факт бунта.
Вернемся к процедуре ареста в Гефсиманском саду. Представлять иудеев при аресте могла только «группа поддержки» – охлос, вооруженный дубьем, так называемые «свидетели» из местных или коллаборационисты – пособники оккупантов. Именно «свидетели» выполняли функцию полиции в древнееврейском судопроизводстве, в том виде, который нам известен. Именно свидетелям вменено задерживать преступника, доставлять в суд и свидетельствовать в ходе процесса (Втор., 17: 6–7; 19: 15–18). Синедрион как судебная инстанция не имел полномочий самостоятельно выдвигать обвинение, как это описали синоптики, – это роль свидетелей.
Однако в первый день Пасхи нахождение столь многочисленной, агрессивно настроенной толпы иудеев на улицах города кажется невероятным. Иудеи должны пребывать в благостном покое, не покидая своих домов, плюс к тому – ввиду начала Песах запрещено ловить или ограничивать свободу передвижения любых живых существ, лишать свободы даже насекомых, не то что человека… Кто и как уговорил иудеев в великий праздник Песах идти арестовывать какого-то провинциального проповедника, каких Иерусалим видел многие сотни? Евреи в субботу и праздники бросали оружие и приостанавливали войну, как описано в Первой книге Маккавеев: «И погнались за ними многие и, настигнув их, ополчились, и выстроились к сражению против них в день субботний, и сказали им: теперь еще можно; выходите и сделайте по слову царя, и останетесь живы. Но они отвечали: не выйдем и не сделаем по слову царя, не оскверним дня субботнего. Тогда поспешили начать сражение против них. Но они не отвечали им, ни даже камня не бросили на них, ни заградили тайных убежищ своих, и сказали: мы все умрем в невинности нашей; небо и земля свидетели за нас, что вы несправедливо губите нас. Нападали на них по субботам, и умерло их, и жен их, и детей их со скотом их, до тысячи душ» (1 Макк., 2: 32–38). А Флавий, описывая поведение иудеев при осаде Помпеем Иерусалима, говорит: «Если бы закон наш не повелевал нам не работать по субботним дням, то вал не достиг бы своей вышины, потому что этому воспрепятствовали бы осажденные; дело в том, что закон разрешает отражать наступление и нападение, но не позволяет препятствовать какому-либо другому предприятию неприятелей» (Flav. lud. Ant. XIX. 4: 2). То есть благочестивые иудеи соблюдали Субботу и праздники, рискуя проиграть битву и погибнуть, а в этот Песах, согласно Евангелиям, они совершили такие странные поступки… Это маловероятно.
Почему Синедрион, который, согласно Евангелиям, хотел гибели равви Иешуа – популярного пророка из Галилеи, решился на арест и суд в столь неудобный для себя момент – в Пасхальный Седер? Зачем проводить арест, когда иудеи, два дня назад поклонявшиеся Иисусу, все еще заполняют улицы Иерусалима, а город полон экзальтированных еврейских паломников, прибывших со всей средиземноморской ойкумены (возможно, от 300 тысяч до 2 миллионов, по разным оценкам), осложняющих арест и расправу. Кроме того, паломники разнесут по еврейскому миру новость о беззаконном аресте и судилище в Пасхальную ночь, о казни патриота, выданного оккупантам. Зачем же архиереями выбрано такое время? Ведь сначала «собрались первосвященники и книжники и старейшины народа во двор первосвященника, по имени Каиафы, и положили в совете взять Иисуса хитростью и убить; но говорили: только не в праздник, чтобы не сделалось возмущения в народе» (Мф., 26: 3–5). Это разумные соображения политиков. Они понимали, чем рискуют, покушаясь на популярного в народе равви, – это было весьма чревато неприятностями, можно было вызвать беспорядки и бунт с непредсказуемыми последствиями, можно было и жизнью расплатиться, ведь сикарии убили за слишком непатриотичные действия первосвященника Ионафана (Flav. Jos. Bel. lud. II. 13). Партизаны часто использовали индивидуальный террор против оккупационных властей и коллаборационистов. Что же произошло такого экстраординарного, что весь Великий Синедрион – а это 71 человек, да плюс старейшины и книжники – вдруг передумал убивать Его тайно, а пошли толпой, в Святую ночь, арестовывать и, не дожидаясь рассвета, проводить над Ним суд? Представьте: вся солидная, самодовольная храмовая элита пошла судить «пророка из Назарета Галилейского», в самый разгар праздника, торжественных пасхальных приготовлений, которые шли в это время в Храме, – это невероятно!!! «Это ночь бдения Господу за изведение их из земли Египетской; эта самая ночь – бдение Господу у всех сынов Израилевых в роды их» (Исх., 1–42). Это то же самое, как если бы папа римский во время пасхальной службы бросил храм Святого Петра и пошел со всеми епископами и кардиналами судить какого-нибудь новоявленного баптиста. Можно себе такое представить?