– Что-то тут здесь не так! – говорю я Стиву, я в здравом уме и осознаю, что разговаривал с Сомерсетом буквально вчера.
– Это не все… Сейчас… – Стив начал открывать вкладки в компьютере. – А, вот! Цитирую: «После смерти Матье в одном из гостиничных номеров был обнаружен мужчина с окровавленным лицом. Он утверждал, что он Болек Матье и собственноручно изрезал свое лицо. Власти, решившие, что это очередной съехавший с катушек фанат, отправили мужчину на принудительное лечение в психиатрическую лечебницу. Кто из них вам нужен, я не знаю, но то, что это два разных человека, – это факт.
– Все еще больше запуталось! – отчаявшись, сказал я.
– Подожди! – говорит Эфа. – Стив, ты нашел что-нибудь про этого? С изрезанным лицом.
– Я ждал этого вопроса, – довольно произнес Стив, щелкнув пальцами, – внимание… Это музыкант, которому сулил большой успех…
– Да, да, он на скрипке играет, – влезаю я.
– Замечу, от которого он так упорно отказывался, – продолжает он, не обратив на меня внимания. – Работал, так сказать, за идею. Предлагал политикам самые нелепые варианты реформ. Очень часто вступал в споры с влиятельными людьми и с теми же политиками, за что много кому не нравился, и – внимание! – остановился он, подняв указательный палец вверх, – был ярым противником моды на подражание Болеку Матье!
– Но, почему? – неуверенно спрашиваю я. – Чем он мог ему мешать?
– Это же элементарно, – говорит Эфа. – Сомерсет добивался всего своим трудом, а Болек… С помощью чего он там обрел славу, Стив?
– С помощью своего красивого лица, – ответил он, проведя ладошкой около своего лица.
– Вот, только и всего, – продолжает Эфа. – Красивым лицом заполучил поклонение большей части города.
– Значит, Сомерсет давно гоняется за властью над городом? – спрашиваю я.
– Его задумки, о которых ты мне рассказывал, больше всего смахивают на мечту об идеальном городе, – уверенно говорит она.
– Против воли людей, – подтверждаю я. – Но… Зачем себя лица лишать?
– О! Это очень интересный случай! – вступает в разговор Стив. – Матье ни за что бы не лишил себя лица, зато Сомерсет – с удовольствием.
– В смысле? – не понял я.
– Повсюду висят плакаты с изображением Болека, включаешь телевизор – там он, выходишь на улицу, а кругом люди с носами и подбородками, как у него. Сомерсет изрезал себя от лица Болека Матье.
– Когда он мне рассказывал про этот случай, он сказал, что не себя лишает лица, а людей лишает этого лица, – перебил я.
– Вооот! Этим путем он уничтожил Матье в своем сознании! Возможно, даже в этот момент в зеркале он видел Матье, полнейший псих! – засмеялся Стив. – Он мне нравится!
– А как же компании? Разве они не знали о смерти Матье? – спросил я у Эфы.
– Какие компании? – ответно спросила она.
– Сомерсет сказал, что после того, как его нашли окровавленного, к нему пришли люди, на которых он работал, и попросили подписать какие-то бумаги. Как оказалось, своей подписью он добровольно переписал все свое имущество на них.
– Так вот в чем дело! – озарился Стив. – А я-то думаю, почему такое очевидное дело так никто и не расследовал!
– О чем это ты? – спросил я.
– Ну, как вы не понимаете? Сомерсет у нас – благодетель, играет красивую музыку и жаждет изменить этот мир к лучшему, но его никто не слушает. Болек Матье появился из ниоткуда и резко вскочил на верх, гребет деньги и досаждает своей славой Сомерсету. Что происходит дальше: допустим, Сомерсет убивает Матье, при неизвестных нам обстоятельствах и в шоковом состоянии утверждает, что это он Матье. Затем приходят люди и, возможно, при видеокамерах берут подписи с человека, который на время этой процедуры официально был Матье. Дальше его помещают в психушку, так сказать, в надежное место, чтоб не путался под ногами. Следующий шаг еще проще – получая подписи, они выгодно для обеих сторон беседуют с полицией, и делу не дают ход. Сомерсет сидит в клинике как страховка: если понадобится проверить подлинность переписи имущества Матье, то вот он, пожалуйста, живой, только немного изуродованный, и не осознает, кто он на самом деле. Так как его признали невменяемым после подписи, то документы действительны. Если б не журналисты, думаю, Матье просто числился бы в списке пропавших без вести. Вот и все! Преступление раскрыто!
– Гениально! – сказала Эфа, хлопая в ладоши. – Рано ты ушел в отставку.
– Не ушел, а помогли уйти, за любопытство, – как по шаблону ответил Стив.
– Постойте, – говорю я. – Так это Сомерсет его убил?
– Так, все! Уже поздно, и нам пора идти, – она берет меня за руку и тянет за собой на выход.
– Эй! – останавливает нас Стив. – А про второго ничего не хотите узнать? Того, что без памяти.
– Подожди, Эфа, – говорю я, освобождаясь от ее хватки. – Ты что-то узнал?
– Очень мало, на этом моя гениальность заканчивается, – говорит он, пожав плечами. – Его нашли возле клиники с пробитой головой, – Стив постучал кулаком себе по затылку, – и после окончания курса лечения он был выписан. От предоставляемой положенной комнаты в общежитии отказался и отправился восвояси. Родственники так и не нашлись.
– Как выписан? Ты ничего не путаешь? – засомневался я.
– Это официальная запись из архива клиники « Подсознания». Похоже, ваш друг свалился с неба, – снова засмеялся Стив.
– Пожалуйста, пойдем, – говорит мне Эфа. – Спасибо, Стив.
– Всегда пожалуйста, Эфа Элпис, почаще бы с такими просьбами, а то я тут от безделья скоро сам стану пациентом «Подсознания», – Стив повертел пальцем около виска и скосил глаза.
– Устройся на нормальную работу и почаще выходи на свежий воздух, – говорит Эфа.
– Ничего не могу поделать, такая уж у меня судьба, – вздыхая ответил он. – Или, как говорится, предназначение.
– Я знаю, – улыбаясь, говорит Эфа, – до встречи!
– Спасибо, Стив – говорю я, кивнув головой в знак благодарности.
– Да ладно! Проваливайте уже! – попрощался он.
Стальная дверь бункера Стива, щелкнув, закрылась.
– Только подумать, все это время я находился рядом с сумасшедшим убийцей, помогая ему воплощать в жизнь больные фантазии. И зачем я только согласился той ночью бежать с клиники вместе с ним? Бесполезное создание, ведомое идеями первого встречного психопата!
– Не нужно было нам сюда приходить, – говорит Эфа, успокаивая меня.
– Нет, нет! Все хорошо, правда! Теперь я знаю, что он ни перед чем не остановится, – я улыбнулся, пытаясь под улыбкой скрыть свою озадаченность.
– Послушай, – аккуратно говорит она. – Ты должен мне пообещать, что больше не станешь встречаться с Сомерсетом.
– Не нужно, Эфа! – ее просьба казалась мне неуместной.
– Нет, обещай мне, для меня это очень важно, понимаешь? – она смотрела на меня глазами ребенка, такой взгляд невозможно сделать принужденно. – Хотя бы первое время, пока не поймешь, что нужно делать дальше, пока не окрепнешь.
– Ну, хорошо, пока не окрепну, обещаю, – мне стало немного легче после того, как я понял, что кто-то беспокоится обо мне. – Пойдем, – добавил я.
На дворе стояла ночь. Мы шли по безлюдной аллее, освещенной старенькими желтыми фонарями, и молчали. Каждый из нас думал о своем, а, может быть, Эфа дала время подумать мне, выдерживая тишину безмолвием. Осиротевшие листья под ногами, прожившие отведенное им время в улыбке, наводили меня на мысли о ценности настоящего. Не важно, что будет, я узнал правду о Сомерсете, и на удивление спокойен.
– Смотри, – тихонько шепнула Эфа, взглянув на небо.
Ватные тучи, трескаясь от холода, медленно сыпались на землю маленькими клочками. Это был первый снег.
Глава одиннадцатая
Гостиница «Салитюд».
Номер 91.
Среди смятых разбросанных по паркету холстов лежал человек. За окном было темно, и лишь полоска тусклого мраморного света, жадно пробирающаяся между штор, освещала его лицо. Человек, потерявший имя в том мире, который не помнит, смотрел в маленькое зеркальце над люстрой. Он, молча, всматривался прямо в глубь моих глаз, я смотрел так же по ту сторону. «Как он оказался здесь? – подумал я про него. – С лицом, испачканным краской, испепеленный собственными надеждами на холодном арендованном полу?»
Я стал радушнее принимать одиночество. Весь этот бетонный пирог с начинкой человеческих лиц, слов и массового помешательства не принимался за желаемое. Там, за пределами моего прибежища, ходят нафаршированные мыслями Сомерсета люди, а я в темной комнатке ладонями прикрываю маленький огонек от их дыхания, веря в то, что, пока он не погас, есть шанс поджечь кого-то еще.
«Все самые гениальные решения приходят в тот момент, когда ты их не ждешь», – это слова Эфы.
Чуть больше месяца назад, когда мы возвращались от Стива, она попросила меня остаться у нее, чуть больше месяца назад я отказался, сказав, что мне лучше снять номер и хорошенько все обдумать. «Обдумывай, не обдумывай, все самые гениальные решения приходят в тот момент, когда ты их не ждешь. Поэтому, если ты хочешь понять, что тебе делать дальше, постарайся максимально отречься от своей проблемы – рисуй». Я только что узнал, что Сомерсет – обезумевший, непризнанный, самоназванный гений, мечтающий превратить жителей города в марионеток, и эта ситуация, мягко говоря, волновала меня, а Эфа дает мне совет рисовать. Как уж тут забыть о проблеме, когда все вокруг напоминает о ней.
Поселившись в гостинице и хорошо выспавшись, я проснулся в дурном настроении, больше всего мне хотелось купить холсты, краски и написать что-нибудь красивое. Мои желания потерпели крах. Все, что из меня выходило, – это нелепые абстракции, в которых я то и дело видел треснувшую маску Сомерсета. Я рвал и мял эти рисунки со всей ранее невиданной во мне злобой. Сомерсет стал частью моего мышления, которую мне не хотелось принимать.
Когда я выходил на улицу, вокруг слышалось:
– Слышали, что сказал Сомерсет?
– Сомерсет – наш спаситель.
– Скоро все изменится благодаря Сомерсету!
– Сомерсет! Сомерсет! Сомерсет!
Затем начали появляться плакаты с его изображением и лозунги, написанные на стенах. Однажды, проходя мимо витрины, в которой был телевизор, я увидел интервью с Сомерсетом. Теперь он герой, граната разорвала ему лицо, когда он спас ребенка. Он рядом с влиятельными людьми, целует в лоб сына мэра, шепчется с ней и смеется. Биографию несложно придумать, историю нетрудно переписать. Я понимал, что он идет к власти. Знал, кто он и чем это может обернуться, но помещать этому уже ничем не мог. Я сдался, не приняв боя, в одиночестве лежу на полу гостиничного номера средь разбросанных смятых холстов, говорю сам с собой, говорю с отражением в маленьком зеркале над люстрой.
Октябрьское утро. Я проснулся на полу, укрывающийся смятыми липкими холстами. Настроение было подавленное, как и на протяжении всего месяца. Единственное, чего мне хотелось, – это покоя… Больше не думать ни о чем. Темнота, тишина, спокойствие. Если, проснувшись, ты не планируешь свой день, не испытываешь чувство голода и тяжесть сладкой лени, если больше нет вдохновенной мечты, заставляющей биться твое сердце, – ты временно мертв. Разгромленный в прах на войне, которую никто не видел, сломленный в сражении, о котором никто не слышал, я похоронил себя под завесой дня.
Мне нужно было выбраться из клетки, в которую я себя посадил. Заперев столь надоевший номер, я отдал ключи портье. В ответ на этот жест он тут же завалил меня вопросами: сдать ли ему номер другому или подождать, говорил что-то про постоянных клиентов и недостаток свободных мест. Я сказал ему, чтоб делал, как знает, и без эмоций поблагодарил за оказанные услуги. Покинув пределы гостиницы, я двинулся в сторону моря. По началу улицы были пусты, но по мере моего приближения к парку людей становилось все больше. Они нетерпеливо обгоняли меня, будто все массово опаздывали. Послышался призыв Сомерсета, и все встало на свои места.
Голос Сомерсета, разносившийся из колонок и отражавшийся от бетонных зданий, звучал повсюду. На него и сбегался народ. В день его выступлений было дозволено покидать свои рабочие места по собственному желанию, в отдельных же случаях это было обязательно. По мере моего продвижения мне все чаще приходилось лавировать, уворачиваясь от столкновения с людьми. Толпа давила сама себя, пробираясь поближе к сцене, где стоял Сомерсет, некоторые прыгали, чтоб хоть одним глазком взглянуть на него, иные, поняв, что им не подобраться ближе, залазили на деревья. Я как щепка, затянутая в мощный водоворот, болтаюсь из стороны в сторону. Нужно было выбираться, пока не поздно. И я изо всех сил двинулся назад, на что некоторые удивленно смотрели, ведь все стремились только вперед. Выпрыгнув, как пробка из бутылки, я сделал глубокий вдох и увидел пустую дорогу вдоль парка, в конце которой уже виднелось море. Так странно, увиденное море подняло мне настроение, а в голове промелькнула мысль, что для меня не было ничего спасительнее, чем забыть все, ударившись головой о донные камни. Но блеск радости в моих глазах затмил внезапный вопрос незнакомца.
– Вы чем-то обеспокоены? – спросил он хрипло, казалось, что вот-вот закашляет.
– Нет, нет, все в порядке, – неуверенно ответил я, растерявшись от столь неожиданного вопроса.
Я мог подумать, что спрашивают и не меня вовсе, но точное осознание, что в двадцати метрах вокруг никого нет, тотчас прогнало эту мысль. Остановившись, не ожидая от самого себя, я медленно обернулся и увидел перед собой одинокого пожилого человека. Он сидел на лавочке, покуривая трубку. В темной, потертой временем шляпе из-под которой, будто задыхаясь, выползали пепельные бакенбарды и, встречаясь на подбородке, плавно переходили в длинную бороду. Казалось, ничего необычного в его облике, если б не глаза. Серые глаза, в которых нет ни любви, ни ненависти, ни безразличия, смотрели прямо в глубь моей души. Я ощутил весьма редкое для себя чувство спокойствия и доверия. Легкость долгожданного отдыха под вечер после утомительного дня. Либо он волшебник, либо бессознательно для себя я ищу спасения от мыслей о самоубийстве.
– В мире очень мало людей, которые ничем не обеспокоены. Эти люди либо в сумасшедших домах, либо уже мертвы, остальные же просто лгуны, как и вы, ведь верно? – заметил он, грустно выдохнув.
– Да, – утвердил я, – и большая часть этих лгунов просто не хочет говорить о своих личных проблемах с незнакомцами, как и я, – противореча самому себе, я подсел к своему собеседнику на лавочку.
– Верю! Вот, например, одна моя знакомая для окружающих вообще была человеком, не имеющим чувств. Она не хотела, чтоб кто-то знал, что у нее были какие-то переживания или даже проблемы, и никого к себе не подпускала. Помню, как она говорила: «У меня как всегда все хорошо!» Эта скрытность придавала ей некую загадочность, порою даже шарм! Мало того, она редко задавала вопросы! Вот сидит ее знакомый напротив, пьет чай, а она молчит. Они не виделись год, два, а она даже не спросит, что с ним было за это время. Молчание, еще немного, и собеседнику ничего не остается, как все рассказывать самому. Так вот и выходило, что своим безразличием к человеку она узнавала о нем все что только можно. Но мы давно не говорили с ней, долгие годы я не решался ей все объяснить, хотя шанс всегда был. Вон на той скамейке, – он пальцем показал на лавочку, стоявшую метрах в 20-ти от нас, – с четверть двенадцатого и до пяти вечера она проводит свой каждый божий день. Скоро прибудет. Как же ее имя? Ле… Ол… Нет… – начал он перебирать имена, – Мисс 23, я так называю ее.
– Так вы поэтому здесь?
– Что? – слегка нахмурился он. – Нет, конечно, нет, не за этим. Вот, послушать пришел нового, так сказать, лидера, – с фальшем выразился он, показывая на крохотную размытую точку на сцене, которой с нашего расстояния являлся Сомерсет. – Как вам, кстати, он? – кивнув головой в его сторону, спросил он. – Нравится?
– Сложно ответить, – молвил я, призадумавшись. – Вы знаете, то, чего он хочет добиться, – для меня абсурд, но, говоря откровенно, я завидую его целеустремленности.
– Целеустремленность… – погрузился в мысли старец. – М-да, целеустремленность, а что мешает вам получить такой же титул?
Он будто удерживал меня, задавая правильные вопросы, отвлекая от пасмурных мыслей о мосте, море и донных камнях.
– Титул? Пожалуй, я до конца не уверен, чего хочу от этой жизни, – доверился я своему новому приятелю.
– Хм… – впал в задумчивость старик. – А мне кажется, вы очень хорошо знаете, чему готовы посвятить остаток дней, – бездействию, – он посмотрел на меня так, как будто всем сердцем скорбел об этом, а затем продолжил, опустив глаза. – Всю свою жизнь я ношу это ощущение с собой, ощущение незавершенности какого-то главного дела. Будто вот-вот, еще немного, и мне откроются все тайны и ответы, сбудутся все мои желания сами по себе, я прозрею! Но проходят месяцы, года, десятилетия, и я, будучи уже стар, жду. А осталось мне, по большому счету, смерти только и дождаться.
– Мне казалось, вы как раз и знаете ответы, поэтому и обратились ко мне, чтоб помочь? – удивился я.
– Может, я и знаю, как помочь, молодой человек, но не всегда знающий секрет спасения способен спасти самого себя. Всю свою жизнь я обходил препятствия стороной, боясь споткнуться или, чего более, уткнуться лбом в стену. Я шел со многими людьми по широкой и ровной дороге, в конце которой были видны яркие отблески счастья. Мы шли прямо, и лишь немногие сворачивали с дороги, уходя в заросли леса протаптывать новые тропинки. Они погибали в этих лесах, но кто-то, вдохновившись их поступком, шел вслед за ними и продолжал дело, начатое его предшественниками. Там, за страшной гущей неизвестности, они находили чудесные, ранее никому невиданные места. Так вот, страх перед неизвестностью побуждал нас идти по широкой дороге. И каких просветов я мог ожидать в своей жизни, так и не осмелившись свернуть? Лишь тех миражных образов, навязанных мне общей массой. Так и выходит, что кто-то обретает, – указал он в сторону Сомерсета, – а кто-то не понимает, куда идет. Если вы считаете, что этот человек повел людей не той тропой, покажите им другую, и если же они все равно пойдут за ним, то вы уже не вправе будете осуждать их за неверное направление, так как перед ними появился выбор, сменивший безысходность. Если выберут его, значит, он действительно им нужен.
– Как? – возмутился я. – Вот сейчас? Сегодня? Пока я еще не готов им что-то сказать.
– Можете завтра, можете через десятилетия их детям, – засмеялся старик, – лично я решил для себя все сделать сегодня, все, на что не решался долгие годы, – и, остановив свой взгляд на чуть различимом образе женщины в дали, испуганно добавил, – уже четверть двенадцатого, вот этот миг! Пришло мое время, молодой человек, – встав, он снял шляпу передо мной и воодушевленно молвил: – Спасибо вам за столь редко случавшуюся беседу, но я вынужден вас покинуть, пора!
– Постойте! – поспешно остановил я его, вскочив с лавочки. – И все-таки, кто вы?
– Я? – изумился седовласый мужчина. – Я всего лишь прохожий в вашей жизни, а прохожие имеют свойства появляться и исчезать, прощайте!
Я никогда раньше не делился своими мыслями публично.
Если рассматривать, что появился я в этом мире, открыв глаза в клинике, то всю жизнь, которую позволит вспомнить моя память, я был в тени. Так уж сложилось, что недозволенно мне было быть свободным: как в клинике, так и после нее. Теперь я тут, на суде сотен озлобленных глаз. Я так торопился, что даже не посчитал нужным обдумать, действительно ли мне есть что сказать? Не глупое ли я решение принял пяти минутами ранее?
Пяти минутами ранее, вскочив со скамейки, я смотрел в след человеку, который своими размышлениями открыл мне глаза на происходящее.
Я, собственноручно загнанный в угол, от безысходности своей, хотел броситься с моста. Но он заговорил со мной. Он сказал, что мучается теперь, за трусость взять на себя риск и изменить привычное положение вещей в своей жизни. Я смотрел, как он идет к той даме, которой десятки лет назад что-то недосказал. И в моей голове промелькнула мысль, что с того, что сегодня меня не станет? Ведь меня и так ни для кого не было? Вот он стар, измученный собственными мыслями, решил все исправить, а я так легко, без попытки побороться, сдался! Нет, все должно быть иначе! Сегодня! Сейчас! Покончить со всем, остановив диктатуру Сомерсета! Возможно, я единственный знаю, кто он самом деле и какой целью движим! С этой мыслью я обернулся и побежал прямо в сторону людей. Я бежал быстрее чем, когда-либо, не от боязни опоздать: от боязни передумать.
Моей главной целью была сцена, на которой стоял Сомерсет. Как оказалось, к ней не так легко приблизиться. Всему виной огромное количество людей, стоящих тесно друг с другом. Пришлось достаточно изловчиться и потолкаться, чтоб проскользнуть между ними.
Уже запыхавшийся, я добрался до лестницы, ведущей к желанному, еще усилие, и я окажусь стоящим позади Сомерсета, но внезапно мощный толчок в грудь остановил меня.
– Куда? Не положено! – сказал низким тоном преградивший мне путь.
Это был высокий ростом и широкий в плечах с гладко выбритой головой чернокожий парень. В его глазах отражалась холодная безразличность, казалось, он смотрел на меня, как на неодушевленный предмет. На черной обтягивающей футболке красовался бейджик с надписью «Начальник охраны».
– Но, мне нужно, – жалостно выдавил я из себя.
В ответ последовал завоевательный взгляд, говорящий сам за себя: «Тебе нужно? Попробуй тогда пройти!» На что я сразу отступился. Что уж там противостояние обычных веток или торчащих из-под земли корней деревьев для протаптывающих новые тропы к неизведанным местам по сравнению с таким громилой. Эдакий безжалостный воин! Неприступная гора воплоти! Гладиатор… На коне… Неужели это он?! Тот самый образ, который я писал на заказ? В заявке он упоминал, что хочет видеть себя с обнаженным торсом, на коне и с огромным мечом в руках. Я впервые встретил заказчика вживую.
– Это вы! – говорю я, обрадовавшись, словно встретил старого знакомого.
Моя эмоция не затронула в нем никаких чувств взаимности. Поняв, что требуются объяснения, я продолжил:
– Это ведь я! Я написал ваш портрет! Непоколебимый взгляд, огромные мышцы, верный помощник – белый длинногривый конь, я надеюсь, вам все понравилось? – я заговорил так неестественно, будто Марк-Внушитель вселился в меня и всем своим мастерством старается войти в доверие оппоненту.
На мое заявление охранник тревожно оглянулся по сторонам и, убедившись, что нас никто не слышит, зашептал, расплывшись в заразительной улыбке:
– Правда? Это действительно вы автор? Вот так встреча, давно хотел поблагодарить вас лично, но ваш агент на мои просьбы ответил, что вам некогда, много работы, – он крепко схватил мою ладонь и стал трясти ее в знак благодарности, – работа, да, понимаю, вы слишком заняты, рисуете, наверное, не смыкая глаз?
– Бывает и до этого доходит, верно. Вам, правда, все понравилось? – спросил я снова, освободив свою руку от цепкой хватки.
– Да! Да! – восторженно вскричал он, уже не обращая внимание, что кто-то заметит его эмоции. – Понимаете, с возрастом мышцы уже не те, а вы изобразили их в точности, как с десяток лет назад. Это мотивирует меня к тому, что еще не все потеряно.
– Все произошло как-то само собой, – принялся я объяснять, – я просто посмотрел на фото и понял, этот парень настоящий воин! Я хочу, чтоб он остался на холсте именно таким!
На это заявление мой собеседник засмущался, как ребенок. В могучем теле детский стеснительный взгляд казался немного эксцентричным.
Настала минутная пауза. Слова благодарности были приняты и оставалось только, развернувшись, уйти. Нужно было забыть эту глупую идею о выходе к людям, похоронить ее вместе с тысячей других, не реализовавшихся идей и смириться с тем, что я не способен на поступки, на которые способен Сомерсет. Я тень этого города, разве кто-нибудь помнит о тени? Переживает о том, как она там? Не одиноко ли ей за спиной? Может, у нее есть что поведать? Нет, о тени никто не задумывается, тень появляется ниоткуда и уходит в никуда.
Я пожал огромную руку охранника и сказал на прощание, что надеюсь на повторную встречу, но он не был намерен прощаться.
– Куда вы? – спросил он, не отпуская мою руку. – Вы ведь на сцену хотели?
– На сцену? – растерялся я. – Да… А разве это возможно?
– Минуты две назад у вас не было сомнений! – ухмыльнулся он. – Чуть с ног меня не сбили! Что же теперь?
– Так нельзя ведь! Сами сказали, – недоумевая, ответил я.
– Я сказал, что не положено. Мое дело следить за тем, чтоб люди не натворили глупостей. Вы же не собираетесь творить глупости? – подмигнул он мне.
– Нет, конечно! – уверено вскрикнул я. – Мне лишь нужно сказать пару слов своему приятелю, вон тому, в маске.
– Тогда проходите, – он пригласил меня жестом к лестнице, ведущей на сцену, и добавил, – делающих глупости я выкидываю за шкирку, это у меня хорошо получается.
– Я не сомневаюсь в этом, – ответил я, поднимаясь вверх.
Сзади послышалось послание в рацию:
«Поднимается человек, не мешать»
«Понял», – ответила рация.
Глава двенадцатая
Когда я оказался на сцене, меня мгновенно охватил ледяной душ страха, колени задрожали, дыхание сперло, а в глазах помутнело. Мне открылся обзор на всех собравшихся, их намного больше, чем казалось снизу. Заметив мое появление, сотни глаз мгновенно повернулись в мою сторону и стали возмущенно изучать, как чужака, ввергнувшегося на их территорию. Сомерсет вещал свою речь, импульсивно жестикулируя руками, но, заметив, что внимание публики было потеряно, замолчал и медленно повернулся в направлении их глаз. Он сильно удивился, увидев, кто стоит позади него, но, подумав несколько секунд, гордо засмеялся, задирая голову назад.
– И как это называется? – смеясь, спросил он. – Возвращение блудного сына?
– Нет, – чуть слышно отозвался я дрожащим голосом, – я пришел сказать… Сказать, что ты повел этих людей не тем путем!
– Не тем путем? – продолжал он надсмехаться. – Ну, так давай! – указал он на толпу. – Скажи им об этом, ты ведь за этим здесь! Дамы и господа, – обратился он к публике, – мне только что сообщили, что мы собрались идти не в том направлении. – В ответ люди захохотали и стали выкрикивать что-то неприятное в мой адрес. – Не стоит! Не стоит! – успокоил их Сомерсет. – Послушаем правильного человека! – торжественно похлопав в ладоши, произнес он. – Ну? – снова обратился ко мне. – Они твои, только недолго, я не выдержу длительного публичного позора своего некогда соратника.
Какое странное стечение обстоятельств. Когда-то я потерял свою память, и все, что мне хотелось, – это лишь знать, кто я такой. Теперь я тут, на суде сотен озлобленных глаз. Я так торопился, что даже не посчитал нужным обдумать, а действительно ли мне есть что сказать?
– Здравствуйте, – подойдя к микрофону, произнес я. – Я пришел сказать, что не нужно оставаться приверженцем инкубатора, – люди смотрят на меня с недовольными лицами, я чувствую, как их энергетика сдавливает меня.
– Вы знаете, я слишком часто оставался в одиночестве и много думал о значении таких слов, как свобода, предназначение, счастье, наконец. О том, что же нужно сделать, за какую нить жизни дернуть, чтобы открылись все секреты одним разом? И, перервав все эти нити, я осознал, что ничего нет.
Давление публики обретало обороты, казалось вот-вот, и меня закидают тем, что под руку попадется. Но, выбирая между тем, чтоб сбежать с поля боя или быть убитым, я выбираю второе. Я сделал выбор, теперь я ответственен за него.
– Нет никаких секретов, есть только свобода выбора, и вы добровольно хотите отдать это бесценное сокровище в чужие руки, отдать им право решать, что вам можно, а что нет. Я говорю о том, что вы сами вольны выбирать, кем вам быть в этой жизни. Ни обстоятельства, ни время, в котором вы живете, ничего здесь не решает. Мир грязен, он наполнен насилием, ложью и корыстью? – Да! Мир яркий и солнечный, он состоит из любви, все в нем гармонично и взаимодополняемо? Тоже – да! Мир такой, каким вы хотите его видеть, и такой, каким вы его видеть не хотите. Эта двуликость и подразумевает выбор, если б все в мире было белое, мы бы лишились выбора, но оставались бы мы тогда людьми? Чтоб бы мы делали, если б все достигалось без каких-либо усилий?
Люди стали перешептываться между собой, создавая неприятный гул. Мне пришлось говорить громче:
– Потерпите минутку, и я уйду. О ком мы слышим, кого мы помним? Разве о тех, кто добился высот, просто щелкнув пальцами? Нет, мы знаем и вдохновляемся теми, кто с низов поднялся на вершину. Это их призвание. Глупости! Это их выбор! Однажды они решили, что не хотят принимать мир и устоявшиеся в нем принципы, и меняли его, и даже после смерти их цель остается живой. И я не верю в таланты, и не верю в предназначение. Никто свыше не сидит и не расписывает наши судьбы. Все определяется вашей или чужой целью. Ты не рожден сделать что-то определенное, ты рожден, чтобы выбрать из бесконечного числа дорог ту, по которой готов идти. Станешь ты непобедим или проживешь жизнь, полную разочарований от несбывшихся надежд, решать тоже тебе. Ты должен решить для себя, на что согласишься ради достижения мечты, чем готов пожертвовать, готов ли ты отдать всего себя? Все, что у тебя есть: время, деньги, семью и близких, жизнь, наконец! Ведь многие от тебя отвернутся, многие не поймут. И первыми при свершении великого дела будут самые близкие. Чтобы из обычного камня вырезать скульптуру, нужно отрезать много лишнего, а отрезать всегда больно. Если у вас не так, то вам очень повезло. Конечно, не найти поддержки в том, кто рядом, – весьма мучительно, но все-таки чаще в нас верят те, кого мы даже не знаем.
Не понимаю, откуда эти слова в моей голове, к каким действиям я их призываю? Я смотрю в глаза людей и понимаю, что пыл против меня угасает, кажется, они начинают принимать мои слова. Окидывая всех незнакомцев взглядом, я встретил родные глаза, это Эфа. Ее присутствие придало мне еще больше уверенности. К тому же Сомерсет незаметно для всех покинул сцену. Не утомляя собравшихся тишиной, я продолжил.
– Решись! Начни с малого и совершенствуйся, пока ты жив, никогда не поздно. Понаблюдайте за маленьким ребенком, который учится ходить, уверяю, вы многому у него научитесь. Посмотрите, как он делает свои первые шаги, его походка неуверенна, он часто падает, но даже будучи таким маленьким, он находит в себе силы встать. Если его мышцы не окрепнут, он навсегда останется недееспособным. И вот, спустя месяцы побед и поражений, он бегает и веселится, потому что понимает, насколько здорово перемещаться в этом мире быстро и уверенно, а не ползать по пыльному полу. Другие, да и мы сами, навязали себе множество предрассудков, останавливающих нас, – забудьте все! Начните все по-другому именно сейчас! Нет ничего невозможного, вы способны избавится от всего, чего не хотите, и приобрести все, что душе угодно. Творите и наслаждайтесь своей жизнью, пока есть возможность. Мечтайте и следуйте за своей мечтой, у нас ведь у всех она есть. Я не знаю, какие желания у вас: построить дом или купить машину, быть счастливым в семье или, наоборот, достичь долгожданного одиночества, сделать что-то абсолютно новое для этого мира или стать несокрушимым чемпионом, просто делайте, начните сегодня. Однако мир не любит злость, она всегда подобно бумерангу возвращается к тому, кто запустил ее. Пожалуй, на этой прекрасной ноте я и закончу. Спасибо, что выслушали, и извините, что вот так ворвался на сцену.