– И что? Как ты в клинику-то попал? – я по-прежнему стараюсь не двигаться, в надежде сохранить равновесие.
– Я изрезал свое лицо ножом.
–Что? Зачем? Чем изрезал? – глаза, полные недоумения.
– Ножом. Мое лицо стало проклятием для меня! Все обожали его. Оно висело на клиниках пластической хирургии, и люди толпами стояли в очередях, чтоб сделать себе такое же, они безо всяких сомнений скупали всю продукцию, которую сопровождало это лицо, потому что думали, что я пользуюсь этой дрянью. Я не мог свободно ходить по улицам. Я спал по два часа в сутки, потому что заключил множество контрактов и времени на сон не оставалось. Мне капали капли от покраснения глаз и заставляли нюхать нашатырный спирт для бодрости. Я сидел на строгих диетах и часами проводил время в тренажерных залах, чтоб выглядеть так, как нужно было компаниям. В конце концов, я не выдержал. Я возненавидел свое лицо. Меня тошнило, как только я видел его на рекламных щитах, по телевизору, среди тех, кто сделал пластическую операцию и стал похож не понятно на что, но с моим носом, подбородком и скулами. От этого лица невозможно было убежать. Оно было повсюду. Тогда я снял номер в гостинице у парня с подбородком, как у меня, и заказал индейку, уточнив, что сам хочу ее разделать и нож должен быть поострей. Нож был отличный. Я встал перед зеркалом в ванной и стал резать им свое лицо. Я дырявил свои щеки, аккуратненько отрезал кусочки бровей, бросая их на пол, резкими движениями полосовал лицо слева направо и сверху вниз. Кровь брызгала на стены и зеркало, а я смеялся, смеялся, как подонок. В тот момент я не себя лишал лица, нет, я лишал лица тысячи людей, которые зависели от него. Которые получали с его помощью деньги, которые восхищались им, которые думали о нем, которым оно снилось по ночам. Я дал людям свободу, явив свое истинное лицо, окровавленное с глубокими порезами, через которые виднелись кости черепа и смеющееся, смеющееся над ними.
Он смотрел мне прямо в глаза жутким взглядом, наполненным безумия. Казалось, он вот-вот вытащит из-под стола огромный блестящий нож и полоснет мне им по горлу. Мои поджилки затряслись, стул снова поплыл и сложился, как карточный домик. Я рухнул на пол вслед за ним, нырнув левой частью головы прямо в лужу. Сомерсет медленно подошел ко мне.
– Вставай, друг! – добрым голосом обратился он, протянув мне руку. Мое воображение работает против меня.
– И что? И что было дальше? – главное – не подавать виду, что испугался. – Бестолковая табуретка! – на моем лице искусственная улыбка.
– А дальше я потерял сознание, – говорит он, садясь у камина и потирая ладони друг о друга. – Очнулся уже в больнице. Пластические хирурги часами напролет пытались вернуть мне прежний облик, но все безрезультатно. А позже психологи, услышав мою историю в ярких красках, отправили меня в «Подсознание».
– А что с компаниями? Договорами? – я сел рядим с ним, поняв, что он не намерен меня убивать.
– А компании… Эти ублюдки приходили ко мне со злыми лицами один за другим и совали на подпись документы о расторжении контрактов. Естественно, я ничего не читал, привыкший к честности своего начальства. На самом деле, я подписывал добровольную передачу своего имущества на их имена. Так они отомстили мне за умышленную порчу главного лица десятков фирм.
– Они у тебя все забрали?
– Я сам отдал, по невнимательности, подписи поставлены задним числом, до того, как меня признали недееспособным. Но это уже неважно, – он резко встал и пошел в дальний угол. – Нам рано вставать завтра, лично я хочу успеть поспать, пока не настало утро, – сказал он и лег на мокрый пол.
– А куда нам вставать? – я машинально пошел вслед за ним.
– Все завтра. Можешь спать под столом, там посуше, – усталым, вялым голосом пробормотал человек, изувечивший свое лицо на пике славы, и тут же засопел.
– Завтра, так завтра, – тихонько сказал я скорее всего самому себе, чем уже спящему приятелю.
Я задул свечи и пополз под стол. Моя одежда вымокла еще при дожде, поэтому был ли толк ложиться там, где суше. Хотелось ли мне сейчас оказаться в своей мягкой теплой чистой кроватке в клинике? Да, хотелось. Там я в точности знал, как пройдет завтрашний день, и даже тот, что будет через месяц, а сейчас не знаю ничего, может быть, это и есть свобода? Незнание, что тебя ждет. Я вспоминал клинику и побег, думал обо всем, что сказал мне Сомерсет, и о том, откуда в канализации взялась обувь и фонарики. Я смотрел на камин, и мои веки постепенно закрывались, тело ослабевало, а мысли плавно переходили в сон все глубже и глубже, глубже и глубже, пока сознание не покинуло меня. Я уснул.
Глава пятая
– Это он?
– Да.
Я сплю. Чей-то разговор внедряется в мой сон и рождает глупые образы.
– Ты уверен? Какой-то он…
– Уверен.
Ночка выдалась нетеплая, одежда на мне была мокрая, поэтому холод не проявил ко мне снисхождение, а в полной мере проник в меня своими бездушными, холодными руками, достав до костей. Тело сжалось в маленький клубок, периодически дрожит, тем самым чуть-чуть согреваясь.
– Эй, друг, вставай!
Эти слова вытянули меня из мира снов, отрыв глаза, я несколько секунд не осознаю, где я и кто я, продолжая одной ногой оставаться в реальности спящего разума. У выхода стояли Сомерсет и еще какой-то парень, который с радостью в глазах смотрел на меня как на старого знакомого.
– Знакомься, это Марк! – говорит Сомерсет, хлопая его по плечу. – Он наши уши, глаза и язык, проще говоря, наша с тобой связь с внешним миром.
Этот наш связист был очень опрятно одет и причесан. Пришел бы он в мой дом, я б подумал первым делом, что это представитель какой-нибудь фирмы пылесосов, который рекламирует так, что ты готов отдать все деньги, лишь бы обладать этим «чудо-пылесосом».
– Здравствуйте! – Марк протягивает мне свою руку.
Я по-прежнему лежу под столом калачиком и думаю о пылесосах. Пришлось выползать.
– Здравствуйте, Марк! – я отлежал свою руку, поэтому с трудом выполняю ею процесс рукопожатия.
– Ну вот, теперь все знакомы, можно ехать! – воскликнул Сомерсет, хлопнув в ладоши, будто совершил выгодную сделку.
– Куда ехать? – вяло спрашиваю я, резко сжимая и разжимая кулак, выполняющий функцию гидронасоса, качающего мою кровь в бездыханную руку.
– В ваш новый дом! – улыбка Марка вызывает доверие. Его взгляд, тон голоса, жесты кричат во всеуслышание о его деятельности высококвалифицированного реализатора.
Раньше я никогда не видел город изнутри на пике его пробуждения. Люди с сонными глазами торопливо перебирают ногами, посматривают на часы, пьют кофе по пути в пластмассовых стаканчиках. Водители нервно тарабанят пальцами по рулю в ожидании зеленого сигнала светофора. Вдаль спешат переполненные автобусы с «раздавленными» по заднему стеклу лицами ответственных работников. В городе играла музыка жизни из рева двигателей, шагов людей, голосов из телефонных трубок, закрывающихся дверей автобусов и клацаний дверных замков.
Я сижу на заднем сидении и верчу головой, осматривая окрестности, за рулем Марк напевает себе что-то под нос, справа от него сидит Сомерсет, высунув руку в открытую форточку. Если б наша дорога вела в мое законное общежитие, а не в какой-то новый дом, я был бы намного счастливее, а пока туман в моей голове, зарожденный отсутствием информации, не давал покоя.
– Послушайте! – начал я. – Может быть, мне кто-нибудь объяснит, что происходит?
Марк и Сомерсет медленно повернулись друг к другу.
– Он что, ничего не знает? – удивление в голосе Марка было адресовано Сомерсету.
– Нет, – отвечает тот.
– Отлично! Просто восхитительно! А если он вообще не согласится? – возмущение в голосе Марка повествует о важности дела.
– Согласится, у него нет другого выбора, – спокойствие в голосе Сомерсета повествует о том, что все под контролем.
– На что согласится? – влезаю я.
– С чего ты так уверен? – продолжает Марк, не замечая меня.
– Ему память отшибло, – отвечает Сомерсет, закрывая окно.
– А, ну тогда ясно, иначе он бы давно себе вены вскрыл! – смеясь, произнес водитель.
– Что? Что все это значит? – я хватаю Сомерсета за плечо и поворачиваю к себе, не дав ему дозакрыть форточку. – Почему я должен вены вскрывать?
– Успокойся, – наконец-то отвечает он мне, и я отпускаю его. – Марк шутит, он шутник у нас, правда, Марк?
– Да… я люблю пошутить, – с искусственной улыбкой оповестил Марк.
Пауза в молчанье.
– Куда мы едем?! Отвечайте, если не хотите, чтоб я выпрыгнул из машины! – в моем тоне слышны отголоски фальшивого ультиматума.
– Мы едем в дом, в котором будем жить, – изъяснился Сомерсет.
– Жить и работать, – дополняет Марк.
– Ты будешь рисовать, – продолжает Сомерсет.
– А я продавать твои работы и снабжать тебя всем необходимым, – добавляет Марк.
– Да, Марк будет приносить тебе заказы, – принимает эстафету Сомерсет.
– Твоя обязанность – выполнять все в срок, клиенты не любят задержек, – подчеркивает Марк.
– Спасибо, Марк, – сказал Сомерсет и повернулся ко мне. – У тебя есть способности, и нужно отдавать их людям, так ты гораздо быстрей накопишь на свою мечту.
– Откуда вы все знаете? – в недоумении спрашиваю я.
– Марк скупал твои шедевры, которые ты делал в клинике, врачи отдавали их за гроши, но Марк знает свое дело и перепродавал их втридорога, за свой талант он получил даже прозвище Внушитель! Кстати, Марк?
– Ах, да! – Внушитель взбодрился и полез во внутренний карман своего пиджака. – Держи! – торжественно произнес он, протянув мне белый конверт, на котором было написано «Художник».
– Что это? – поинтересовался я, разглядывая конверт.
– Твои картины, – отвечает Сомерсет.
Я открыл конверт. В нем лежала толстая пачка денег.
– Все, до копеечки! – говорит довольный Марк. – Не считая того, что я уже купил на них краску и бумагу тебе на первое время.
– Холсты, – поправил его Сомерсет.
– Спасибо, – неуверено благодарю я.
Может быть, именно поэтому Человек в маске пришел за мной в клинику? Он заранее положил ботинки и фонарики в канализацию, потом что-нибудь натворил, и его положили в больницу. Точно! Он преднамеренно туда попал, а я нужен, чтоб заработать деньги для него!
– Послушай, Сомерсет, – я решил поставить вопрос ребром. – А ты часто жалеешь, что променял деньги и славу на мелочь, которую тебе бросают ради приличия, когда ты играешь на скрипке?
– Еще ни разу не жалел, – не раздумывая, отвечает он и тут же ставит меня в тупик.
– Как это ни разу?
– Я расскажу тебе одну историю, – говорит он. – Как-то, прогуливаясь по парку, я увидел старика. Он был весь в крови, одежда на нем была порвана, и утомленный горестью старик лил горькие слезы. Раньше я видел его десятки раз, он рисовал высокопрофессиональные портреты за, как говорится, сколько не жалко. Его избили для забавы, но плакал живописец, потому что сломали его единственную кисточку, которую он оценивал дороже собственной жизни. Прохожие шли мимо, один за другим, обходя стороной окровавленного рыдающего старика, пока одна черноволосая девушка не подошла к нему и не спросила, что случилось. Он рассказал ей про кисточку, дрожащими руками пытаясь склеить ее найденной на земле жвачкой. Тогда девушка тут же убежала, сказав ему, чтоб никуда не уходил, а вернувшись, подарила ему набор новых, качественных кисточек. Увидев лицо этого художника, я понял, что никогда раньше не видел истинно подлинных проявлений чувств радости до этого момента. Так вот, мой друг, я, как тот старик: лучше останусь в одиночестве и бедности, чем потеряю свою индивидуальность!
Если его история правдива, то это рушит всю мою теорию о цели похищения меня с клиники.
– Приехали, – говорит утомленный дорогой Марк и ставит точку в нашей беседе с Сомерсетом.
– Это наш дом? – спросил я, выходя с машины.
Перед нами было трехэтажное здание.
– Это маскировка вашего дома, – отвечает Марк.
С виду здание походило на театр или музей. Мы подошли к большим тяжеловесным дверям, Марк достал длинный ключ и отворил им замок. Мы вошли внутрь. Да, я не ошибся, это старый театр, находящийся на ремонте.
– Тут тебе и сцена! – говорит Внушитель.
Сцена была полностью разобрана, доски лежали в одной большой куче.
– …И три этажа зрительских мест! – продолжает Марк.
Потолок весь выцвел, но, видимо, рабочие уже трудятся и половину побелили. Некоторые сидения вынесли, остальные просто накрыли целлофаном. Огромные колонны потрескались и облупились местами. В воздухе парил запах вязкой краски, свежей древесины и покрасочных лаков.
– В общем, все прелести театра! Но нам дальше! – эхо Марка носилось, как неупокоенный дух по всему залу.
Мы прошли весь зал, потом сцену, за сценой был длинный коридор, в конце которого маленькая комнатка. Зайдя в нее, Марк открыл дверь, находящююся в центре пола.
– Спускайтесь вниз! – сказал он.
Под полом был двухкомнатный подвал с низким потолком. Зарешеченные окна располагались на самом верху, увидеть в них можно было только ноги прохожих. Под окнами стояли две кровати, слева от них – шкаф, стол, плита и холодильник.
– Тут что-то вроде спальни и кухни одновременно, – демонстрирует мне Марк. – Идем дальше! А вот тут – твоя творческая лаборатория! Холсты, – он аккуратно хлопнул по пачке холстов, – кисточки, краски, уголь, масло, вода, – перечислял он инвентарь, перекладывая его с места на место, – тряпки, подставка, в общем, все необходимое! Ну как? Нравится? Кстати, там наверху есть душ!
Когда я услышал, что мы едем в дом, я представлял себе именно дом. Конечно, это лучше, во много раз лучше того сарая, где мы ночевали, но все же это запыленный подвал театра, а не дом.
– Да… – говорю я, прижав нижнюю губу к подбородку, и качаю головой, делая вид, что квартирка достойная. – А это все принадлежит тебе, Марк?
– Нет, я уговорил главных сделать тут ремонт, в ярких красках описав, каким я вижу обновленный театр. Выгодное предложение с минимальной платой, и я – контролирующий процесса работы плотников и маляров. Сегодня воскресенье, никого нет, но в будни тут шумно, рабочие в курсе, что вы здесь. Через некоторое время я устрою вас охранниками этого театра, а пока лишний раз не высовывайся.
– Вообще не высовывайся, – уточняет Сомерсет.
– Ах да! – продолжает Марк. – Вот тебе работа на сегодня, – он засунул руку в тот же внутренний карман и достал фото, – нарисуешь ее на берегу моря, дамочка любит отпуска в жарких местах, но ограничена во времени, – он дает фото мне. – В общем, поставишь ее на желтый песок под палящее солнце, сзади море, чайки, яхта, все как полагается.
Я смотрю на фото, на нем женщина в шубе.
– Ее что, в шубе на пляж поселить?
– Нет, шубу снимешь, наденешь купальник синего цвета. И внимательней с талией, уберешь ей лишних сантиметров 20, она будет только за! У тебя есть неделя, работай, а у нас с Сомом есть еще нерешенные дела.
– Вы что, уходите? – спрашиваю я, кидая фото на стол.
– Да, – говорит Сомерсет. – Никуда не выходи, только в душ и обратно, чистая одежда в шкафу, я вернусь ближе к ночи.
– Всего хорошего! – прощается со мной Марк, пожимая мне руку. – Я приду за портретом через неделю.
– Будет сделано! – говорю я, улыбаясь.
– Никуда не выходи, – повторил Сомерсет, и они направились к выходу.
– Что-то вы долго были! – невольно говорит Марк Сомерсету, отдаляющимся от меня голосом.
– Дождь пошел только на третий день, – отвечает ему тот. – Наш прогнозист погоды снова ошибся в своих расчетах, – это последние слова, которые я услышал, перед тем как захлопнулась дверь.
Нет ничего лучше, чем принимать душ, когда вчера ты бороздил по просторам канализации, а потом всю ночь спал в пропитанной этим всем одежде. Мои ноги, находящиеся 10 часов в мокрой обуви, распухли, как у утопленника. При взаимодействии горячей воды с моим телом к потолку поднимается дурно пахнущее водостоками испарение. Я смыл с себя следы побега и вышел чистым, обновленным, благоухающим искусственным ароматом жасмина. Из содержимого шкафа я выбрал белую футболку, синие джинсы и серую водолазку. Из подходящей по размеру обуви были только белые кроссовки.
В моем воображении уже есть десятки вариантов фона для доверенной мне работы. Это моя первая работа на заказ, и она должна быть выполнена идеально. Я минут 20 сижу на стуле, не двигаясь, и пристально смотрю на фотографию. Меняются оттенки песка, высота волн на море, облака, небо, яхта, неизменным остается лишь лицо женщины. «Ни куда не выходи», – слова Сомерсета звучат в моей голове как приговор, вызывая желание не исполнить его. В конце концов, я еще не один день проведу в этих пыльных стенах, было бы глупо не подышать воздухом напоследок. «И что дальше? Дальше свободная жизнь! Наслаждайся!» – это ведь Сомерсет вчера сказал мне наслаждаться. За окном ноги прохожих ходят туда-обратно. Красные женские сапожки, отблески солнца в начищенных черных туфлях, маленькие белые босоножки… По обуви в своем воображении я достраиваю недостающие картинки, тела, лица, все лица получаются счастливыми, они блаженствуют от прогулки. А если меня поймают? Врачи ведь точно подали на меня заявку для розыска. Я открыл шкаф и увидел длинный плащ. Чем больше я сомневаюсь, тем активней растет вероятность, что я останусь здесь. Я резко выдернул плащ из шкафа и пошел к выходу. Я аккуратно вылез из подвала, потом вышел из комнаты. Коридор, сцена, зал, если главные двери заперты, я вернусь обратно, где-то в глубине сознания я надеялся, что они закрыты. Жажда прогуляться свободным была, но страх быть пойманным превышал ее. Я начал толкать двери, и они приоткрылись. «Ладно, все хорошо, я пройдусь немного, и тут же вернусь обратно», – успокаивал я сам себя. Это был мой второй побег, только уже от того, с кем я совершил первый. На каждого немого найдется свой глухой.
Орошенный воздух предвещал дождь. Вымазанное серыми тучами небо окрашивало улочки под собой в пасмурные оттенки. Мои мысли уводили меня все дальше и дальше от старого театра.
Многие представляют себе Бога как мускулистого, седого старика, с нахмуренными бровями и сердитым взглядом. Я никогда не изображал Его на своих холстах, но уверен, Он не может быть стар, в том месте, где старости вообще нет. Иногда, видя нашу встречу мысленным взором, я замечаю, что у Него мое лицо.
Я не знаю этот город, но ощущения, что я мог заблудиться, нет. Я миновал центральную площадь с памятниками основателям, сквер с круглым фантом, парк, поющий шелестом листьев, и брел по длинной набережной с пропитанным солью воздухом. К тому времени, как я подошел к мосту, гремела гроза. Люди второпях разбегались по домам и забегаловкам в надежде избежать дискомфорт от мокрой одежды. Плащ, недавно сменивший вешалку на мои плечи, внушал спокойствие, уверял, что защитит меня от дождя, и я верил ему…
Страх перед смертью открывает специфическое видение. Время бежит неуловимо и тут же тянется, как вечность. В ускоренном режиме текут мысли без финального заключения. Чьи-то слова из памяти начинают звучать, как будто извне. Проезжающая машина со знакомой музыкой, рев бензопил, объемный стук метронома где-то в горах, все звучит с эффектом пещерного эхо, от которого инстинктивно хочется бежать.
На мосту со мной случился неожиданный припадок. Я чувствовал. Что вот-вот умру.
Вся жизнь с ее содержанием кажется такой нелепой, похожа на сон, после которого ты проснулся… проснулся перед смертью… Лил дождь, я стоял на коленях и умирал. Если таков мой финал, то без раздумий скажу, что прожил свое время, как никто, как человек, не знавший даже своего настоящего имени.
Нас сегодня двое размышляющих о смерти… Я и она. Она в метрах 30-ти от меня, стоит за бордюром моста с распахнутыми, словно крылья, руками.
Если я найду в себе силы вернуться к началу моста, возможно, меня спасут врачи из стоявшей там машины скорой помощи…
Если я найду в себе силы пойти вперед, возможно, я спасу девушку, намеревающуюся покончить с собой…
Я могу не дойти до врачей, тогда она разобьет себе голову об камни на дне моря. Пойдя же к ней, есть вероятность, что сегодня на этом мост лишь один уйдет в мир иной. Тому, у кого нет родных, нет прошлого, нет имени, тому нечего терять…
Я встал с колен, опершись на поручень моста, и, еле волоча ватные ноги, направился к девушке. Шаг за шагом силы покидали меня. Оценка расстояния терялась, и мне казалось, что она, то в метрах ста от меня, то на расстоянии вытянутой руки, то я вообще иду на месте. Иногда я снова ощущал себя на больничной кровати, слышал звук прибора, измеряющего мое сердцебиение, слышал чьи-то голоса, запах знакомого парфюма, но не мог открыть глаза. Падение пластом, лицом в лужу, выводило из этих видений. Последний раз я рухнул на асфальт уже за ее спиной. Я не заметил, как дошел, потому что шел целую вечность.
– Что ты делаешь?! – мои слова, боясь опоздать, вылетают, разбивая капли дождя, скопившиеся на синих губах.
– Я собираюсь поставить точку в своей никчемной жизни! – похоже, она ничуть не удивлена моим присутствием, речь ее подготовлена, она не оборачивается, тон голоса – в стиле накопившейся депрессии.
– Зачем? – если б я не умирал, то подошел бы к ней, схватил за хрупкие плечи и вытянул с края моста. А не задавал бы глупые вопросы.
– Мне надоело играть те роли, которые диктуют режиссеры в тени, говорить слова, над которыми работали сценаристы, – она по-прежнему не оборачивается. – Слушать одинаковые мечты, видеть одинаковые судьбы! В мире, где все носят маски, истинное лицо выглядит уродливо!
Короткая пауза… Все слушают дождь….
– Вот, ты! – продолжает она. – Пришел ко мне лишь потому, что хочешь гордиться собой, глядя в зеркало, я – всего лишь на всего удачный момент для твоего самоутверждения!
Я молчу. Борюсь с неуправляемым телом с помощью силы мыслей. Ощущение, что мой мозг разучился управлять бренной оболочкой, в которой находится.
– Не молчи!!! Кто ты?!
– Я не знаю!!! – отвечаю ей.
Я – беспомощная рыбешка, выброшенная приливом на берег, барахтаюсь, резкими, короткими вдохами глотаю воздух.
– Не знаешь?! Что ж ты тогда вызвался помогать-то?! Извини за правду, но у тебя очень плохо получается!! – она смеется надо мной.
– Наверное, потому что у тебя есть шанс жить! А у меня уже вряд ли! – мне бы на спину перевернуться, последний раз взглянуть на небо.
– Ты что же, болен? Там за туманом машина скорой помощи, к ним иди, я тебе ничем не смогу помочь!
– Ты знаешь… – отвечаю, переворачиваясь на спину, – не хотелось бы провести последние минуты жизни в компании врачей, можно я с тобой побуду чуть-чуть?!!
Раньше, когда я размышлял о смерти, она представлялась мне как что-то страшное. Но страха не было. Не было тоннелей с проблесками света, золотых лестниц с неба, чертей, вылезающих из-под земли. Я просто засыпал, утомившись так, как будто не спал всю жизнь. Или наоборот, пробуждался после жизни во сне. Мне стало теплее, асфальт становился мягче, влажный воздух сменялся сухим ароматом цветов, шум дождя постепенно угасал, сменяясь голосами людей и их шагами. Я чувствовал, что нахожусь в двух местах одновременно, постепенно переходя из одного тела в другое. Реинкарнация, или образы, рожденные умирающим сознанием?
– Эй, ты здесь еще?! – слова девушки прервали мой плавный переход в состояние спокойствия и уюта, признаться, я не был этому рад.
Я снова ощутил капли холодного дождя, разбивающиеся об мое лицо, свое тяжелое мокрое тело, лежащее на твердом асфальте.
– Слышишь?! – девушка обернулась и увидела мое полумертвое тело.
Ее глаза стали шире от испуга, она перепрыгнула через ограждение, подбежала ко мне и стала трясти за воротник.
Настойчивый, пронзающий дождь… Призрачный, седой туман… Беззвучная сизая молния… Я… Она….
Я не жалею, что пошел к ней. Приятней уходить мокрым, замершим и на ледяном мосту, но с ней, которая истинно хочет, чтоб ты не умирал, чем сухим, на теплой мягкой кроватке в окружении врачей, которые просто выполняют свою работу.
Ее мокрые черные локоны касаются моего лица, она ложится на мою грудь и слушает, как бьется сердце, щупает пульс, бьет по лицу, я смотрю на нее, не моргая.
Она и ее поколение остались существовать. Я жду, пока ангел смерти застегнет мне наручники за спиной, на голову наденет черный мешок и поведет невиданной дорогой в свою обитель. Я буквально тяну смерти руку, но она усмехается и поворачивается ко мне спиной. Гул в голове медленно проходит, подобно улетающему самолету, сердце сбавляет свой темп, зрение нормализуется, диафрагма жадно натягивает легкие, всасывая, как шприц, долгожданный воздух.
Глава шестая
Еще пол часа назад она отказалась от этого мира, от тех эмоций, которые он дает, от чувств. Сейчас же, не смущаясь прохожих, смеется, как подмененная. Я оглядываюсь по сторонам, тихонько толкаю ее плечом и шепчу: «Тихо, тихо»
Светит солнце, придавая всему вокруг отблески золотой пыльцы, следы дождя уходят снова в небо, ярко-голубое, набитое ленивыми ватными тучами, освежает нежно ласкающий ветерок.
Ее зовут Эфа, Эфа Элпис.
Если б я не пошел ее спасать, она бы умерла.
Если б я не пошел ее спасать, я бы умер.
Если б я не умирал, она бы умерла.
Если б она не хотела умереть, я бы умер.
Сейчас все хорошо, и неуместно с моей стороны расспрашивать ее о попытке суицида. Она же не спрашивает о моем приступе.
Я сказал, что впервые в городе, и она, войдя в роль гида, со всеми полагающимися подробностями рассказывает о достопримечательностях Тита.
– А теперь я покажу тебе мое самое любимое место! – говорит она, хватая меня за руку.
– Что это? – спрашиваю я Эфу.
– Это место встреч сновидцев, – отвечает она.
Мы стояли около огромных ворот, которые были заперты. Это закрытая территория, огороженная высотными стенами из красного кирпича.
– Сюда нельзя, но можно попробовать пролезть, – сказав это, она медленно начала пролазить между стальных прутьев ворот.
– Может, не надо? – говорю шепотом, оглядываясь по сторонам, но все ровно лезу вслед за ней.
– Не бойся! Смотри! – говорит она, показывая пальцем на местный интерьер.
Вокруг все покрыто серым камнем, из которого растут маленькие деревья без листьев. Травы, цветов, кустарников нет. Высокие худые дома стоят коса, заваливаются друг на друга, все в трещинах, осыпаются розовой известью. Здесь ощущаешь себя, словно в другом мире, я впечатлен работой проектировщиков и дизайнеров этого места, которое они назвали «Город Снов».
Обитавшие здесь люди тоже весьма необычны. Дети и старики, мужчины и женщины, они смеялись и плакали, общались и пребывали в уединении. Все в белоснежной одежде, я в своем кожаном плаще, как черное пятно среди них, но, кажется, этого никто не замечает.
– Только представь себе… – говорит Эфа, – все эти люди сейчас сладко спят в своих кроватях, большинство из них даже не вспомнят, что были здесь, когда проснутся!
Я улыбаюсь ей в ответ. Место, в котором встречаются спящие, звучало для меня забавно.
Мы шли по каменным улицам «Города Снов» все дальше и дальше, внутри он намного больше, чем я представлял.
Порою я слишком увлекаюсь изучением черт лица человека, происходящее вокруг перестает существовать должным образом. Я смотрю на Эфу. Из-за перемен освещения ее зрачок то сужается, то расширяется, он, как тоннель, ведущий к скрытым глубинам ее души. Радужка ее глаза карего цвета, темнеет ближе к зрачку и осветляется, достигая белка. Неестественно блестящие глаза наводят на мысль, что она носит контактные линзы. Длинные черные ресницы на веке почти достают до тонких бровей формы галочки. На левом виске небольшая родинка. У нее русые волосы, перекрашенные в насыщенный глубокий черный, кудрявятся, тянутся к земле, но достают лишь до хрупких плеч. На щеках легкий розовый румянец под цвет пухлых губ. На запястье – татуировка «Призрачная вечность, идущая навстречу», на большом пальце левой руки – кольцо.
Если б судьба наградила меня званием писателя, я посвятил бы ей свою лучшую книгу. Ночами, под дыхание спящего города и таяние терпеливых свеч, я рождал бы самые светлые мечты в ее голове, но я художник, и могу лишь остановить время, чтоб как можно лучше разглядеть ее…
Фактор освещения, каждую секунду придающий уникальность оттенков, тени, прозрачность воздуха. Внешняя среда и обстоятельства, влияющие на эмоциональное состояние объекта, сокращение мимических мышц, уровень прилива крови в губы и щеки. Защитная реакция организма, капельки пота, пигментация кожи. Оценка происходящего, бегающие глаза, фиксирующие расположение предметов в пространстве.
Холсты, на которых она останется навсегда, никто не увидит.
«Красно– оранжевый закат, слышно как волны вымывают прибрежный песок. Он. Она. Их образы видны со спины в виде тени, ее голова на его плече. Они черной краской ложатся на уходящее в море солнце». Он, это не я, он, это ее идеал, поэтому я не знаю, как выглядит его лицо. На всех моих набросках в голове видно лишь его спину, под ее балконом… Укрывающий ее зонтом в дождь… Сидящий на обрыве и смотрящий на облака, видя в них ее образ…
Порою, углубляясь в свои мысли, я засыпаю сном наяву, проснулся я, когда мы уже бежали от него. По выкрикам Эфы, он хочет меня убить. Я оглядываюсь назад с намерением увидеть того, кого она так напугалась и одновременно маневрирую, толкая прохожих. Смотря назад, я вижу, как он врезается в людей и падает сам, машет нам руками и что-то кричит. На нем очки с толстыми линзами, которые увеличивают его бешеные глаза, и его лицо мне кажется знакомым.
– Смотри под ноги! – дергает меня за руку Эфа.
Я не отстаю, но Эфа по-прежнему держит меня, боясь потерять. Дорога назад всегда кажется ближе. В ворота я пролез гораздо быстрее и увереннее, чем в первый раз. Гнавшийся за нами врезался в них, не сбавляя скорости, высунул руки сквозь стальные прутья и кричал мне в след:
– Стой! Я пришел за тобой! Ты должен вернуться!
Он напомнил мне о том, что я перестал мечтать о прошлом.
Острая боль в боку заставила меня остановиться, когда я миновал три квартала.
– Так, все, стоп! – торможу я Эфу, ладонями упираюсь в согнутые колени и хапаю воздух, как оголодавший, – кто это был?!
– Какой-то сумасшедший и только, – плохая актриса. – Где ты живешь?
– Обычный псих, да?! Зачем он гнался за нами?
– Я же говорю, это сумасшедший, нам в какую сторону? В ту? Или в ту? – она улыбается.
– Он сказал, что я должен вернуться, он знает, кто я!
– А ты не знаешь, кто ты? Так, смотри на меня! – она положила свои руки мне на плечи. – Сейчас ты должен вернуться в свой дом, я провожу тебя, хорошо?
Мы шли другим путем, не припомню, что говорил ей, где мой дом. Если ни о чем не вспоминать, складывается впечатление, что мы не заходили в «Город Снов», декорации меняются, настроение актеров остается прежним. Порой мне кажется, Эфа видит меня насквозь, но тщательно скрывает это. Где-то в зарослях души всплывает чувство, что все это наиграно: она знала, что я буду в предсмертном состоянии, ждала на мосту, нарочно повела в то место, где бегал этот сумасшедший… Такая нелепость…