Przejdź do audiobooka
Пятидесятая армия генерала Болдина, понесшая тяжелые потери в предшествовавших боях, оказалась неспособной противостоять удару и с боями отходит к югу. Против нее сейчас действуют по крайней мере две полнокровные германские механизированные дивизии – восемнадцатая и дивизия «Великая Германия». Некоторые части армии дерутся в частичном окружении, и существует риск, что ее позиции также будут прорваны.
– Что предпринимается для восстановления положения? – спросил Сталин после тяжелого молчания.
– Сорок восьмой армии передан стрелковый корпус из фронтового резерва сорок девятой армии Гришина. Есть надежда, что он сумеет задержать продвижение Вейса, и мы выгадаем время для организации встречного удара.
– Один корпус?
– Товарищ Сталин, – Василевский понизил голос, что было признаком сдерживаемого волнения, – это не стратегическое наступление. Это их отдельный тактический успех против сил одного фронта! Через два дня мы разорвем их на части, и они пожалеют, что вообще в это ввязались. Что растратили резервы, топливо и боеприпасы. Восьмой гвардейский танковый корпус Попова к утру развернется позади сорок восьмой армии и нанесет по прорвавшемуся противнику лобовой удар. Устойчивость ему обеспечат пять противотанковых артбригад.
Он показал позиции, дугой огибающие тылы сорок восьмой армии.
– Пятая гвардейская танковая армия под командованием Вольского и приданный ей восьмой мехкорпус Фирсовича сейчас перемещаются западнее, изготавливаясь к удару, который должен отсечь армию Вейса. Третий гвардейский кавкорпус Осликовского наносит фланговый удар, а в полосе его атаки враги не выживают. Мы бросаем в бой все, что может двигаться, указанные мной части завтра вцепятся немцам в бока. Восьмого переходят в решительное наступление остальные армии фронта.
Василевский остановился и перевел дыхание.
– На острие удара пойдет вторая ударная армия Федюнинского с первым гвардейским танковым корпусом Панова, во втором эшелоне у нас будет еще одна полнокровная армия – шестьдесят пятая. Одновременно семидесятая поддержит Горбатова, и я уверен, что вместе они проломят германские позиции в течение дня.
– Вы и раньше были так уверены, товарищ Василевский… – Верховный, казалось, постарел лет на пять.
– Я. Отвечаю. За. Свои. Слова. Товарищ. Сталин, – четко и раздельно ответил тот, со стуком положив на стол указку, едва не скинувшую на пол карандаш Мерецкова[64].
– Я предлагаю вынести на рассмотрение Ставки назначение Рокоссовского командующим вторым Белорусским фронтом, – усталым голосом сказал Сталин.
Это не было ответом, но Василевский, кивнув, пошел на свое место.
К общему удивлению, никакого продолжения не последовало, и совещание закончилось весьма быстро. Все достаточно полно осознавали, какую ответственность нес Верховный главнокомандующий, но очень немногие уже понимали, почему не слишком масштабный по меркам Восточного фронта сбой в операциях фронтов вызвал такую острую реакцию Верховного.
– Ты понимаешь что-нибудь? – шепнул Новикову Кузнецов, когда все поднимались из-за стола, уже после ухода Сталина.
Тот только кивнул, ничего не ответив.
– Слишком цифр много, плохо запоминаю, – пожаловался Кузнецов вслух. – Номера, номера… То ли дело корабль: сказано «Червона Украiна» или, там, «Гремящий» – и сразу все ясно. – Он вздохнул, вспомнив, видимо, «Украiну»[65].
Несколько человек хмуро улыбнулись, но опять никто ничего не сказал, так что его попытка разрядить обстановку не удалась.
За последние дни произошло немало важных политических событий, и Сталину пришлось уделять больше времени общению с Молотовым и его помощниками, чем со всеми другими членами Ставки.
В течение всего лишь первой недели сентября, сразу же после взятия Плоешти, советские войска вошли в теперь союзный Бухарест. Четвертого сентября из войны вышла Финляндия, оружием и упрямством добившаяся уважения огромного восточного соседа. Пятого сентября Советский Союз догадался официально объявить войну Болгарии, седьмого сентября Венгрия объявила войну Румынии, собираясь оттяпать у нее остатки Трансильвании, пока не пришли большие дяди и не прибили обоих. Девятого сентября Болгария, продержавшаяся против Советского Союза целых четыре дня, благополучно сдалась. Это событие имело дополнительный юмористический оттенок, поскольку еще восьмого сентября Федор Толбухин[66] был назначен председателем Контрольной комиссии в Софии.
Среди обилия политических заявлений и колебаний политических весов в мелких отношениях европейских стран наиболее важным фактором была Финляндия, выход которой из войны позволил высвободить немало войск и авиации. Десятого сентября армии Ленинградского и Прибалтийских фронтов, поддержанные с юга развернувшимися Белорусскими, перешли в стратегическое наступление на трехсоткилометровом фронте, продавливая оборонительные пояса и выжигая узлы сопротивления огнем и раскаленной сталью.
Отчет Кузнецова Ставке откладывался несколько дней подряд, хотя его письменное заключение ее члены получили на следующий день после возвращения наркома ВМФ из Ленинграда. Совещания и доклады длились до трех-четырех часов ночи; вызванные с фронта генералы, серые от недосыпания, к своему удивлению, обнаруживали, что и сидящие в Москве отцы-командиры выглядят ненамного лучше.
Решение о снижении темпов наступления для выигрыша во времени, принятое всего-то две недели назад, не привело ни к чему, кроме самого факта переноса центра тяжести удара Красной армии на несколько сотен километров севернее. Ставка спешила.
В последний день августа американцы вышли на старую французскую линию Мажино, третьего сентября британцы заняли Брюссель и генерал-лейтенант сэр Майлз Дэмпси объявил Бельгию свободной. Десятого американские войска освободили Люксембург (значение этого события для европейского театра военных действий, как с иронией высказался Сталин, невозможно было переоценить). Еще через неделю, одиннадцатого сентября, одновременно с началом советского наступления, американская 1-я армия перешла границу Германии к северу от Трира.
Было уже ясно, что Германии приходит конец и договориться с западными членами коалиции о сепаратном мире ей пока не удалось. Тем не менее стало известно, что десятого числа Рузвельт и Черчилль встретились в канадском Квебеке – вероятнее всего, именно для совещания о том, что же все-таки делать с Советским Союзом.
Никаких подробностей о ходе этой встречи узнать не удалось, но московское командование на всякий случай приготовилось к худшему. В войска начали поступать пособия по технике и опознавательным знакам западных членов коалиции, но пока это логически объяснялось обычными мерами предосторожности против нежелательных инцидентов, именуемых в английском языке Friendly fire, то есть «дружественный огонь». Это подняло общее настроение – казалось, что победа уже близка, еще чуть-чуть надавить, и подпираемые в спину англичанами и американцами немцы развалятся. Этого, однако, все не происходило и не происходило.
Многочасовая артподготовка и десятки тысяч самолетовылетов за несколько дней выжгли первый эшелон противника, попавшие в ловушку у Лауэнбурга германские дивизии методично уничтожались артиллерией и давились гусеницами танков. Накал воздушных боев над северным участком фронта достиг своего максимума к середине сентября, после чего истребительные полки воздушных армий Вершинина, Папивина, Журавлева и Науменко[67] полностью очистили небо для штурмовиков и бомбардировщиков, еще более увеличивших число ежедневных вылетов.
Представители Ставки непрерывно находились в войсках, толкая фронты вперед двумя огромными стрелами. Восемнадцатого сентября Жуков и Василевский на один день прилетели в Москву и прямо с аэродрома направились на чрезвычайное совещание Ставки. Представляя два бронированных кулака, сжатых своими секторами фронтов, они были признанными лидерами не терпящего мягкотелости оперативного искусства Восточного фронта.
– Кто первый? – улыбаясь, спросил Сталин, обращаясь сразу к обоим. Его привычка стравливать между собой людей по мелочам была не такой уж безобидной, однако открытой конфронтации он не терпел, пресекая ее жестко.
– Я полагаю, Александр Михайлович, как начальник Генштаба, имеет право первого голоса, – спокойно ответил Жуков. Уколоть его такой мелочью было просто нереально.
– Хорошо, – согласился Сталин с такой интонацией в голосе, будто его пришлось долго уговаривать. – Товарищ Василевский, начинайте, пожалуйста.
Василевский отдернул занавеску с широкой карты, захватывающей своим нижним краем Познань, и, глухо кашлянув, начал излагать положение дел на северном направлении.
– После того как решением Ставки первый Белорусский фронт был передан Георгию Константиновичу, на северном направлении, имея своей стратегической целью Штеттин, развивают наступление войска Ленинградского, третьего, второго и первого Прибалтийских фронтов, а также третьего и второго Белорусских. – Указка двигалась по карте, показывая сектора каждого из них. – Выгодное географическое положение, то есть пологое снижение к югу кромки Балтийского моря, а также успешное развитие наступления наших южных соседей позволило значительно уплотнить порядки наступающих войск, глубоко их эшелонировав по оси восток – запад.
Оставившие южнее Варшаву войска второго Белорусского фронта значительно усилены за счет резервов других фронтов. Имея ближайшим южным соседом семидесятую армию Гусева, они разворачиваются севернее, стремясь к соединению с войсками третьего Белорусского фронта в районе Заальфельда. Это позволит нам отрезать значительную часть сил немецкой группы армий «Центр» – точнее, того, что от нее осталось к настоящему моменту.
Остальные фронты наступают практически строго на запад, имея по три-четыре общевойсковые армии в первом эшелоне. Несмотря на все их усилия, добиться решительного прорыва фронта, как это было в начале лета, им пока не удается, поэтому массированный удар бронетанковых и механизированных частей отложен до развития определенного успеха. В настоящее время немецкая группа армий «Север» с тяжелыми боями отходит на запад, используя каждую водную преграду в попытках хотя бы временно стабилизировать фронт.
Василевский остановился и отпил воды из полного стакана, стоящего на краю ближайшего к нему стола.
– Вместе с тем против войск координируемых мной фронтов действуют следующие немецкие армии: из состава группы армий «Север» – вторая и шестнадцатая общевойсковые, а также остатки восемнадцатой. Из группы армий «Центр» – третья танковая и четвертая общевойсковая, плюс, по некоторым данным, еще и седьмая танковая армия. Против третьего Белорусского фронта также действует танковый корпус «Герман Геринг».
Таким образом, – Василевский со значением посмотрел на Жукова, – даже в случае стратегического прорыва на северном направлении ожидать молниеносного продвижения наших мобильных частей вдоль Балтийского побережья по меньшей мере рано, поскольку наши войска располагают здесь лишь одной танковой армией – пятой гвардейской, понесшей значительные потери при ликвидации германского прорыва. И к тому же мы говорим о фронтах, передавших сразу три, – здесь Василевский сделал ударение, – танковые армии Георгию Константиновичу. Оставшиеся мобильные части мы собрали в единый кулак – это корпуса Попова и Панова, два механизированных корпуса и третий гвардейский кавкорпус. Из них наиболее боеспособны первые два.
Голос и выражение лица Василевского вновь стали жесткими.
– Силы, которые мы получили с Карельского фронта, незначительны; кроме того, большая их часть перебрасывается южнее. Я прошу членов Ставки обратить внимание на создавшееся нетерпимое положение на северном стратегическом направлении, где мы пытаемся добиться перелома, аналогичного южному, не имея достаточных для этого сил. Я понимаю, что центральное направление весьма важно, но всего лишь две недели назад Ставка решила перенести основные свои усилия на север, так?
В помещении повисла тишина. Все посмотрели на Сталина, который молча поигрывал тяжелым карандашом – не расхаживая по кабинету, как он обычно любил, а сидя на месте.
– Я, признаться, испытываю некоторые сомнения, – задумчиво произнес Верховный, – по поводу того, стоит ли нам продолжать придерживаться плана переноса основных усилий… на север. – Он снова помолчал. – Товарищ Василевский, вы закончили?
– Так точно, товарищ Сталин, закончил.
– Товарищ Жуков, а что вы скажете по этому поводу?
Василевский, тяжело ступая, вернулся к своему месту, в то время как Жуков поднялся и открыл соседнюю карту с кирпично-красным пятном Берлина прямо у левого среза. У Василевского вдруг всплыла смутная ассоциация с детством и со школьным уроком, но он постарался отбросить все лишние мысли, сконцентрировавшись на главном.
– Я, конечно, понимаю чувства Александра Михайловича, – сказал Жуков, раздувая ноздри. – Но складывающаяся на центральном направлении обстановка не допускает двояких толкований. Сюда, и только сюда, нужно бить, бить и бить – всей мощью, всем, что у нас есть. На данный момент, – он полуобернулся к карте, – активными являются фронты первый Белорусский Рокоссовского, первый Украинский Конева и вновь образованный четвертый Украинский фронт генерала Петрова. Наши южные соседи, второй и третий Украинские фронты, в настоящее время не предпринимают никаких масштабных действий, используя предоставленную паузу для переформирования и накопления сил.
Жуков говорил напористо и агрессивно – так, что его слова изначально воспринимались как имеющие большее значение. Все привыкли, что наиболее важной операцией всегда руководил Жуков, и его напористость часто приносила свои плоды, заставляя Ставку принимать его мнение как наиболее верное. В результате Жуков получал почти все, что просил для очередного удара. До сих пор об этом никто, кроме обделенных, не пожалел.
– Против нас действуют значительные силы, но я сомневаюсь, что немцам удастся долго выдерживать такое давление, которое мы на них оказываем. У немцев на нашем участке имеются две танковые армии – первая и четвертая. Но остались ли у них танки? По данным нашей авиаразведки, после летних операций танков там не осталось совсем.
Семнадцатая армия Шульца и девятая армия пытаются действовать против первого Белорусского фронта, но Константин Константинович дает им прикурить настолько сильно, что даже переименовывать группу «А» обратно в «Центр» не было особого смысла – через две недели ее можно будет смело расформировывать. Первая Венгерская армия, как известно, сдалась, и образовавшуюся на ее месте дыру немцы пытаются заткнуть чем попало – в частности перебрасываемым туда одиннадцатым армейским корпусом.
Жуков, очертив на вертикальной карте расположение немецких армий, подошел к большому столу и развернул более крупномасштабную карту, придавив норовившие свернуться края свинцовыми гробообразными грузиками.
– В ожидании появления разрывов в перерастянувшемся севернее и южнее Лодзи немецком фронте мною созданы два мощных кулака из бронетанковых, механизированных и кавалерийских частей, которые перейдут в решительное наступление при первой же возможности. Мы сделали так на севере Украины, и я не вижу причин, по которым мы не можем рассчитывать на успех здесь.
Итак, – указка Жукова ткнулась в Лодзь, – первый Белорусский фронт, в состав которого включены вторая гвардейская танковая армия Богданова и первая гвардейская Катукова, переброшенные с четвертого Украинского, нанесут двойной удар севернее Лодзи, в направлении на Шубин, и южнее – на Познань. Дополнительный отвлекающий удар чуть южнее самой Лодзи нанесут девятый танковый корпус Кириченко и седьмой кавкорпус Константинова, которые должны на максимальной скорости выйти к Косцяну и продемонстрировать угрозу флангу германской девятой армии.
Жуков оглядел присутствующих, ожидая комментариев, но Сталин поднял на него вопросительный взгляд и снова склонился над картой, заставив маршала продолжить.
– Одновременно один мощный удар нанесет первый Украинский фронт, четвертая танковая и третья гвардейская танковая армии которого в течение недели должны выйти к рубежу Лешно – Бреслау. Еще южнее предполагается серия локальных ударов силами первого гвардейского кавалерийского и тридцать первого танкового корпусов. Сюда не входят четвертый гвардейский танковый корпус Полубоярова, который нам пришлось отвести с фронта после тяжелых потерь, понесенных им в боях с германским сорок вторым корпусом, а также первый гвардейский танковый корпус Баранова и двадцать пятый танковый корпус генерала Фоминых, остающийся в резерве фронта.
– Да-а… – протянул Сталин. – Это, конечно, впечатляет. Я думаю, что немцам пора снимать сапоги. Ваш «первый сельскохозяйственный» фронт им крови-то пустит…
Увидев недоумение, появившееся на лице Жукова, Сталин, рассчитывавший именно на такой эффект, с удовольствием пояснил:
– На одном фронте у вас и Гусев, и Курочкин, и Коровников с Рыбалко, и даже Гусаковский с Барановым. Вы что это там себе думаете, колхоз завести?
– Надо еще учесть Конева, – согласился Жуков. – Да и Гречко туда же. Один только я не вписываюсь…
Он хотел было пошутить начет «сельскохозяйственного вредителя», но вовремя прикусил язык. Употреблять это слово при Сталине лишний раз не стоило, даже в такой обстановке.
– С вашим планом я согласен, – очень мягко сказал Сталин. – Думаю, что и остальные члены Ставки меня поддержат.
Все закивали. Возражать тут было глупо, план был впечатляющ и даже красив, хотя и прост, как мычание. Общевойсковые армии при массированной артиллерийской и авиационной поддержке изматывают немцев, потом в наступление переходят ударные и гвардейские армии, боевые порядки которых насыщены танками и самоходными орудиями. Эти армии при определенных усилиях вскрывают фронт на значительном протяжении, как нож консервную банку, а в прорывы бросаются танковые армии и конно-механизированные группы.
Кончается корпус, поднявшийся первым,
Сметает его огневое поветрие,
Маршал бросает в прорыв резервы,
И батальоны уходят в бессмертие[68].
Новиков находился в войсках, замененный в Москве Головановым[69]. Мотаясь из армии в армию, главный маршал авиации пытался хоть как-то координировать на межфронтовом уровне не слишком развитую систему управления советских ВВС. Если на фронт приходилось по две воздушные армии, то между собой они еще могли кое-как спланировать совместные операции. Но с армиями фронта «через один» севернее или южнее они зачастую уже не имели никакого взаимодействия и иногда не были даже в курсе, чем те конкретно занимаются в настоящий момент.
К концу третьей недели сентября Новиков добрался до Ленинградского фронта, отчаянно рвущегося вперед по самой кромке Балтийского побережья. Это был фронт с традициями и историей, с тельниками под бушлатами пехотинцев и боевым кличем атакующей морской пехоты. Фронт, где мало-мальски прослужившие солдаты по звуку могут отличить морские пушки, бьющие с воды, от тех же пушек, установленных на бронепоездах, – слишком уж по-особому расходится звук над водной поверхностью.
Балтика встретила главмаршала проливным дождем, и штабной Ли-2 едва не разбился, заскользив при посадке на мокрой полосе. Штаб 13-й воздушной армии располагался в нескольких километрах от крупного аэродрома, где базировались сразу четыре полка и несколько отдельных эскадрилий армейского подчинения.
С рукой, прижатой к промокшей фуражке, к самолету подбежал полковник в плащ-палатке.
– Товарищ главный маршал авиации…
– Брось-брось, – отмахнулся Новиков. – Быстро куда-нибудь.
Они пробежали несколько десятков метров по кипящим от падающей воды лужам. Навстречу, взвизгнув, подрулил «хорьх», бешено мотающий дворниками по ветровому стеклу. Главмаршал с полковником запрыгнули внутрь, и дверца машины сразу отгородила их от бушующей снаружи непогоды.
– Ну что, как обстановка? – спросил Новиков, стряхивая с колен тяжелые капли.
– Плохая обстановка, товарищ главный маршал…
– Можно Александр Саныч.
– Так точно. Тяжелые бои в течение всей последней недели, несем очень серьезные потери. Слава богу, что погода сегодня такая, хоть передышка ребятам будет.
Новиков посмотрел на него с некоторым удивлением.
– Полковник, доложитесь и объясните, что за ерунду вы несете, извиняюсь за выражение?
– Полковник Кремзер, замначальника штаба тринадцатой воздушной армии. Очень тяжелая обстановка в воздухе со второго дня наступления, Александр Саныч, командарм вам сам доложит. Но такого я не видел, пожалуй, с сорок третьего. Сплошной клубок в небе, немцы озверели совсем.
Машину резко тряхнуло, и Новикова ударило о боковое стекло.
– Поосторожней, герой, не картошку везешь, – буркнул маршал с неудовольствием.
– Виноват, – не оборачиваясь, ответил шофер, наклонившийся к стеклу так, что чуть не утыкался в него носом. Дождь усилился до такой степени, что разглядеть что-либо за сплошной пеленой воды было сложно.
– М-да… Вовремя сели, – заметил Новиков.
Полковник кивнул, полностью соглашаясь. Если бы главмаршал гробанулся при посадке, можно было бы сразу стреляться.
В штабе воздушной армии, куда они доехали минут через пятнадцать (ненамного быстрее, чем если бы шли пешком в хорошую погоду), их встретили растопленным камином, коньяком, горячим ужином и прочими редкими радостями прифронтового комфорта, доступного генералам.
Доклад командарма, запоздавший уже на два дня из-за невозможности догнать Новикова в его перелетах с аэродрома на аэродром, был тяжелым. Тринадцатая воздушная армия дралась с полным напряжением сил и действительно несла тяжелые потери. К удивлению маршала, немцы ввели здесь в бой значительные силы истребительной авиации, которых у них, как считалось, уже не должно было быть. Противник дрался с ожесточением, которого фронт давно не встречал в своих операциях.
– Непрерывные воздушные бои на всем протяжении нашей оперативной зоны, – говорил командующий армией Рыбальченко, кусая себя за ус. – Штурмовые и бомбардировочные группы и эскадрильи атакуются непрерывно, мы вынуждены задействовать львиную долю истребителей на их прикрытие. Некоторые истребительные полки сведены за неделю к трети списочного состава, в штурмовых полках положение немногим лучше. Насыщенность германских позиций зенитными средствами просто невероятная.
Он постучал по карте карандашом:
– Вот здесь и здесь у них находятся крупные аэродромы. «Яки» с «илами» штурмуют их каждый день, но по четверти машин за вылет там и остается. Еще неделя, и я вынужден буду прекратить активные действия большинства авиадивизий. А ваш приказ, Александр Александрович, о выделении из состава истребительных авиадивизий по две эскадрильи летчиков я выполнить до конца не смог.
Генерал-лейтенант прямо посмотрел в лицо Новикову[70]. Тот был мрачнее ночи за окном.
– Я докладывал командующему фронтом неоднократно, но никаких мер не предпринимается, – продолжил командарм, слегка повысив тон. – Такое положение недопустимо! Мало того что армия не получала новых машин и летчиков в течение почти месяца интенсивнейших боев, так еще мы должны выделять летчиков в распоряжение Главупра без всяких объяснений! Я не знаю, чем вызван этот приказ, но как его выполнить, просто не представляю. Летчики падают от усталости или падают мертвыми. Мы сумели собрать пять сводных эскадрилий, оставив машины в их старых полках, но это еще более обескровливает армию. Еще неделя таких боев – и всё. Я закончил.
Новиков мрачно молчал. Рыбальченко молчал тоже, поскольку считал, что сказал уже достаточно для немедленного снятия с должности.
– Я не буду отчитываться перед вами о причинах и целях своих распоряжений, – наконец произнес маршал. – Но могу заверить вас, что это не моя прихоть и не глупость. Приказ этот был отдан именно в такое время, в какое диктовала обстановка. Я, конечно, виноват в том, что оторвался от центрального управления, а Александр Евгеньевич не сумел донести до меня тяжесть сложившейся обстановки, но такого я тоже не ожидал… – Он немного подумал и подытожил: – Выполнение приказа о выделении эскадрилий разрешаю отложить.
Командарм явственно перевел дух.
– Ну не ругайся, не ругайся, – сказал Новиков. – Кто ж знал? Такое сейчас только на третьем Белорусском. Ладно, две истребительные авиадивизии получишь завтра же, еще одной попрошу Науменко[71] поделиться, у него сейчас тихо. Активных действий не прекращать! Балтийцы помогают тебе?
– Помогают, так точно.
– Вот и хорошо. Пусть возьмут на себя всю кромку берега, на весь радиус, чтобы тебе о ней думать вообще не приходилось. Я завтра буду в Кронштадте, поговорю с Самохиным – уверен, что он не откажет. Еще чего?
– Людей в полки.
– Будут. Из ленинградских запасных полков получишь. И технику россыпью завтра же начнут перегонять. Доволен?
– Доволен, Александр Александрович. Сердце болит, какие потери…
– Отвык уже…
– Да, отвык. Не сорок второй ведь на дворе и не сорок первый. Пластают нас, как повар свинью…
– Ладно, это временно, я надеюсь. Вот ведь южные соседи твои тоже подрались будь здоров, а теперь ходят как по Невскому.
– Угу…
– Ну-у! Ты, Семен Дмитрич, я вижу, совсем загрустил. Давай лучше выпьем с тобой, чтоб они все сдохли, и у меня на душе спокойнее будет.
Новиков улетел на следующий день, после того как поговорил по спецсвязи с Москвой, Ленинградом и штабом 15-й воздушной армии. Спокойнее на душе у него так и не стало, слишком уж серьезными были возникшие у 13-й воздушной осложнения. Не то чтобы с ними нельзя было справиться совместными усилиями нескольких фронтов, но больше всего Новикова тревожила мысль о том, что он не понимает, где немцы сумели найти авиационное топливо для таких интенсивных боев. Разведке об этом ничего не было известно, а все попытки выявить маршруты движения колонн заправщиков по прифронтовым дорогам наталкивались на решительное противодействие.
Вообще авиаразведка снизила качество своей работы по сравнению с тем, чего ей удавалось добиться еще полгода назад, перед самым летним ударом, и Новиков отметил про себя, что на это нужно обратить особое внимание. По словам командарма, за последние три недели удался только один глубокий полет армейского фоторазведчика «Бостон», которому вместе с прикрывавшими его «аэрокобрами» в течение всего пути пришлось отбиваться от «фоккеров». Проявленные пленки показали такую плотность рубежей обороны в пятидесяти километрах от нынешней линии фронта, что Говорова едва на месте не хватил кондратий. Натолкнись фронт на эти позиции без разведки, там бы все и остались висеть и лежать – на колючке в тридцать два кола, на рвах, на эскарпах, во взаимно перекрывающихся секторах обстрелов дотов и дзотов.
Новиков добрался до Ленинграда измотанный болтанкой и тяжелыми мыслями. Было ясно, что в Москву надо лететь не мешкая, но, нутром чувствуя критичность ситуации, он хотел еще раз лично проверить, как идут дела у Покрышева с командой.
Радости эта встреча не добавила, скорее наоборот.
– Гарам разбился, – были первые слова Покрышева после приветствий.
– Кто?
– Миша Гарам, из третьей эскадрильи… Ну, он еще из тридцать второго ГИАП пришел, помните?
– Черт, да он же опытный был мужик. Как это случилось? Насмерть?
– Он не виноват. На посадке уже зацепился крюком, когда в барабане заклинило трос аэрофинишера. Самолет перевернуло вверх колесами, кабина – в лепешку, Миша сломал себе все что можно, но жив, отправили в госпиталь.
– Хоть это слава богу!..
– Да уж, не повезло мужику: столько всего пережить и вляпаться в трос.
– Виновных нашли?
– Как уж ведется, – развел руками Покрышев. – Виновных или не виновных, но крайних точно нашли. Тросы не поменяли вовремя, волокна на изломах посеклись и оттопырились, вот и заклинило…
– Почему не поменяли?
– Пять дней в море потому что! И по шесть десятков взлетов-перехватов-посадок на каждого. Просто не успели! А там любой мог быть, любой!
Покрышев выругался и со злобой пнул ногой камешек, неведомо откуда занесенный на бетонную посадочную полосу, где стоял маршальский Ли-2.
Новиков провел в Питере всего час, разговаривая со злым полковником, носящим теперь темную морскую форму, и почти все это время Покрышев был мрачен. Все-таки «чапаевская» авиагруппа была очень необычным подразделением, и проблем с ее подготовкой и обеспечением возникало куда больше, чем с родным полком. Но теперь Покрышев не променял бы ее ни на что – слишком много значило уже сделанное.
Так и не успокоенный, главмаршал улетел в Москву – вновь к проблемам с Ленинградским и 3-м Белорусским фронтами, с нехваткой обстрелянных пилотов для формирующихся частей ПВО, с нежеланием командиров отдавать хороших летчиков, с дефицитом высотных двигателей, с плохим кислородным оборудованием и массой других неотложных дел, поглощающих его целиком. И к мыслям о том, решатся союзники на войну или нет. Решится ли Сталин на противостояние им, хватит ли у него нервов не уступить, и хватит ли им всем потом сил – держаться, держаться, держаться…
Покрышев остался. Шустрая машина с курносым молодым шофером, украдкой поглядывавшим на полковника в новенькой морской форме, мчалась по обсаженному облетающими липами шоссе – ровному, чистому, полого поднимающемуся вдоль склона, где маячили зеленые купола обсерватории.
Через полтора часа они добрались до Красногвардейска, до сих пор сохранившего военный вид, и, промчавшись по усыпанным желтыми листьями пыльным окраинным улицам, снова вылетели на хорошую асфальтовую дорогу. Дорога вывела к желтым зданиям служб старой Офицерской воздухоплавательной школы.
Полковничий «як» стоял на поле, уже полностью заправленный. Механик, вытирая руки промасленной тряпкой, радостно улыбнулся хмурому Покрышеву, затем принял фуражку и помог натянуть парашют. Тот, не выдержав, тоже чуть улыбнулся. Над Красногвардейском стояла отличная для сентября погода, было даже еще достаточно тепло. В такую погоду ругаться не хотелось, хотелось блаженно, по-кошачьи, щуриться на солнце.
Истребитель, поднимая клубы пыли, разбежался по полосе и рывком ушел в небо. До Кронштадта было рукой подать, и полковник не успел даже сполна насладиться ощущением свободного полета, не стесненного непрерывным напряженным ожиданием возможной схватки. Ветер из приоткрытого фонаря обвевал лицо, дышалось полно и хорошо.
Крепость, по сравнению с парками Красногвардейска, выглядела пыльной и серой. По улицам ходили патрули, придиравшиеся к козыряющим морякам, изредка проезжали грузовики, крытые потертым брезентом. Морской город, потрепанный войной, но не потерявший строгой мужской красоты.