Czytaj książkę: «Хозяин ветра»

Пролог

Природа не прощает. Она не знает снисхождения. Ты либо вписываешься в её бесконечный, бездушный цикл, либо становишься удобрением для мхов, оставляя после себя лишь обглоданные временем и зверями кости. Иван впитал это знание с молоком матери, которого, впрочем, почти не помнил. Его дед, от старости похожий на вывернутый бурей корень вековой сосны, говаривал: «Здесь ты не хозяин. Ты просто гость. А гость либо учится жить по законам истинного Хозяина, либо становится его добычей».

К восемнадцати годам Иван уже многое умел. Он свободно читал следы на снегу: вот здесь лиса замешкалась, почуяв смерть, а здесь заяц метнулся в панике, и его страх до сих пор висит в морозном воздухе горькой миндалинкой. Юноша безошибочно отличал шелест ветра в пихтах от шороха зверя в кустах, но главное, осознал: природа не терпит суеты. Суета — признак слабости. А слабость издает запах, крайне притягательный для того, кто прячется в синеве сумерек.

Один из дней, январский и вымерзший до хруста, Иван помнил до мелочей. Возвращаясь с неудачной охоты, он решил срезать путь через Абухан. Река мирно спала под ледяным панцирем, казавшимся монолитным. Неожиданно лёд под ногами молодого охотника глубоко вздохнул и стал тихо оседать. Паника, острая и слепая, метнулась из пяток к сердцу и обратно. Но тут же где-то в глубине сознания прозвучали слова, произнесенные голосом деда: «Не боись. Река чует страх и подпитывается им».

Иван замер. Потом, преодолевая дикий ужас, раскинул руки в ледяной мгле. Дыхание, прерывистое и редкое, постепенно стало подчиняться воле. Охотник не выплыл — его вытолкнула обратно сама стихия, словно попробовав на вкус и решив оставить на десерт. Он осторожно отползал от пропасти, оставляя за собой влажный след. Прорубь зияла беззубой чёрной пастью, тихо ухмыляясь.

И вдруг…

— Туки-тук, — донеслось до него. Сердце бешено заколотилось. Перед глазами всплыла картина: изба, треск поленьев, танцующие по стенам тени, за окном — вой ветра, от которого стынет кровь. Дед Тихон скручивает «козью ножку» и говорит:

— Здесь, Ванятка, все обладает своим нравом: не только вода и лес. Есть кое-что пострашнее. Не приведи господь столкнуться с Хозяином ветра. Он тебя просто так не отпустит — нет, шалишь! Он сначала нащупает твое слабое место: желание твое сокровенное, обиду какую али еще чего — одним словом, трещинку в душе. Там он, как плесень, и разрастается. И чувствуешь ты тогда то, чего в другое время не увидел бы и не услышал.

Маленький Иван замирал, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Сначала ты услышишь стук, — продолжал дед. — Тихий такой, будто мёртвые кости постукивают друг об дружку. Потом — шёпот. Он будет звать тебя голосами близких, кто уж упокоился. И если хоть на секунду поверишь, то увидишь их: отца, мать, сестру… Они будут манить, улыбаться, просить подойти ближе. Но не верь, потому как это не они — это голоса Хозяина ветра.

В избе повисла тишина, густая и липкая, и в ней слышалось, как оседают угли в печи, обнажая свой жар.

— Они будут заманивать тебя в круг. Круг этот непростой: он гладкий, как лёд, и блестящий, как зеркало. В этом зеркале ты увидишь все плохое, что успел натворить — хорошее оно не покажет. И душа твоя будет навеки принадлежать этому месту и Хозяину. Он уж дальше сам распоряжается душой человечьей, котора к нему попала. Так люди говорят.

— А тело? — выдохнул Ванятка, весь сжавшись в комок. — Что с телом-то будет?

Дед тяжело покачал головой:

— Ох-ох-ох… Сказывают, что видит человек своего двойника, когда попадет в круг-то. Тело свое видит, но вернуться в него уже не может. И возвращается это тело, малец, назад без души. Оно ходит, ест, спит. Но внутри — пустота, которую Хозяин заполнил своим дыханием. И смотрит тело на родных глазами, в которых плавают, как льдинки в проруби, чужие воспоминания.

— А мама — она тоже встретила Его?

Старик не ответил, лишь задумчиво загасил самокрутку. Мать маленького Ванятки, Мария, исчезла в ночь, когда ветер завывал на все лады. Она вышла за дровами во двор — и больше не вернулась. Отец, обезумев, носился с топором по всей округе и вернулся лишь с ее платком, зацепившимся за сучок у самой опушки леса. Дед тогда молча сгрёб платок и кинул в печь, а соседки, толпившиеся в дверях, крестясь, шептались: «Хозяин забрал Марью-то, не иначе».

…Память, острая и безжалостная, отступила так же внезапно, как и нахлынула. Пятидесятилетний Иван, превратившийся за три часа неподвижной засады в часть пейзажа, медленно выдохнул струйку пара. Он давно уже был не тот юнец, испугавшийся чёрной проруби — теперь мужчина стал плотью от плоти тайги, её законов. И когда могучий лось, владыка этих мест, вышел на опушку, охотник выстрелил не сразу. Он пристально наблюдал, как снежная пыль осыпается с величественных рогов зверя, как мерно двигаются его бока в такт спокойному дыханию.

Выстрел прозвучал сухо. И после него воцарилась глухота. Будто Ивана, лося и весь мир укутал снежный саван, впитавший в себя все звуки, чтобы не потревожить невидимых покойников. По спине мужчины прополз холодный слизняк тревоги.

Он, нарушая собственные правила, засуетился: быстро, почти не глядя, прикоснулся ладонью ко лбу ещё тёплого зверя. И вдруг в этот момент, наклонившись, он понял: на него смотрят. Он чувствовал этот тяжелый взгляд, ползающий по шее, по рукам, впивающийся в спину. Не птичий, не звериный. Не человеческий.

Иван замер, вжавшись в подошвы валенок, снова ощутив себя испуганным мальчишкой. Воздух стал вязким, плотным, как кисель. Им было трудно дышать. И сквозь эту густоту, будто сквозь толщу воды, пробился звук.

Туки-тук.Туки-тук.

Чётко, размеренно. Не дерево о дерево. Кость о кость. Сухое, пустотелое постукивание, отбивающее ритм забытого в снегах сердца.

— Кто здесь? — собственный голос показался Ивану ему чужим, простуженным, потерявшим всю свою таёжную твердость.

И ответ пришёл. Шёпот, обволакивая сознание, минуя уши, вливался прямо в мозг.

— Это я, Ванечка…

Мужчина замер.

— Как ты вырос…

Слова вползали в сознание, оставляя за собой липкий, тошнотворный след. И с ними пришёл запах. Это был приторный аромат мёда, влажной овечьей шерсти, печного дыма и чего-то ещё — глубоко животного, первобытного, от чего сводило скулы и подкатывала тошнота.

Иван отшатнулся, рукой ударился о ствол березы. Боль на мгновение рассеяла морок. Но лишь на мгновение. Вновь воцарилась тишина, но теперь это была тишина ловушки. Внимательная, напряжённая, выжидающая. И в её глубине, на самой грани слуха, зародился новый звук. Не слышимый, но ощущаемый — тонкий, пронзительный свист, будто лезвие проводят по краю хрустального бокала. Он вибрировал в зубах, в костях предплечий, вызывая тошнотворную резь. И этот звук двигался. Он описывал вокруг охотника круги, сужая периметр, затягивая петлю из морозного воздуха и первобытного ужаса.

Следом вернулся шепот. Теперь прямо за спиной, теплясь у самого уха, проникая сквозь толстую ткань телогрейки и заставляя сердце бешено колотиться о рёбра.

— Наконец-то ты пришёл, сынок. Я так долго ждала. Ванечка, дай матери на тебя взглянуть. Повернись же ко мне.

Внутри предупреждающе зазвучал голос деда: «Не верь!». Но тихий шепот лился тёплым молоком и пеленал раны утраты:

— Это я носила тебя под сердцем. Это я песни тебе пела. Куска хлеба недоедала, ночей недосыпала. Это я, мама твоя!

— Мама… — хрипло вырвалось из губ мужчины. Он вдруг по-детски всхлипнул. — Мама!

Иван обернулся.

Глава 1. Выбор

Пыль медленно кружила в косом луче сентябрьского солнца, пробивавшегося сквозь занавеску. Константин сидел за столом, в очередной раз склонившись над картой, но видел не извилистые линии рек, а блики очков профессора Свиридова, заведующего кафедрой этнографии. Воспоминание о вчерашней ухмылке Свиридова вновь и вновь жгло его изнутри, как ожог.

На заседании Учёного совета, когда Константин заикнулся о потенциале современных городских легенд, Свиридов, поправив очки, с лёгкой, снисходительной улыбкой произнёс: «Туманов, вы, конечно, освещаете любопытный феномен маргинального фольклора. Однако позвольте вам напомнить, что фундаментом нашей науки является архаика, а ее следует искать в глуши, в „медвежьих углах“, куда вас, к сожалению, калачом не заманишь. Но не стоит переживать по этому поводу: в конце концов, не всем дано быть первооткрывателями». Уголки губ заведующего сморщила едва заметная усмешка. Костя растерянно оглядел присутствующих.

В первом ряду, бархатные кресла которого негласно предназначались для уважаемых членов учёного совета и наиболее «перспективных» аспирантов, восседал Максим Белоусов. Он был всегда на шаг впереди своего бывшего однокурсника Константина Туманова.

Внимание Белоусова было целиком поглощено новеньким, фирменным планшетом — его матовым чёрным корпусом. Это был не просто гаджет — это был трофей, врученный месяц назад лично Свиридовым за «блестящие и перспективные полевые материалы по шаманским практикам эвенков». Планшет покоился на коленях у Белоусова, словно наглядное, весомое подтверждение его избранности. Это был атрибут касты, к которой Константина не допустили, — тех, кого Свиридов с неподдельным, почти отеческим одобрением в голосе называл «настоящими полевиками»; тех, для кого наука пахнет не библиотечной пылью, а дымом походного костра и сыростью заброшенных зимовий. Они не боялись «поля» — они его покоряли и возвращались всегда с оцифрованными голосами шаманов, с гигабайтами фотографий рассыпающихся ритуальных масок и рассохшихся бубнов.

В тот самый момент, когда Свиридов произносил свою убийственную фразу о «собирателях», Белоусов, не меняя выражения лица, медленно повернул голову и равнодушно уставился в окно. Этот взгляд Константин воспринял как финальный, самый изощрённый аккорд насмешки. И он ранил глубже и болезненнее, чем если бы бывший однокурсник скривился в открытом презрении. Презрение — это всё-таки признание, пусть и негативное. Во взгляде Максима никакого признания не было, словно его, Константина Туманова, в этом зале просто не существовало. Это была казнь небытием.

— …Да, Чернолесье — и точка! — лихорадочно бормотал Константин, с такой силой обводя точку на карте, что карандаш едва не прорвал бумагу. — Я привезу из этой сибирской глухомани такое, отчего усмешка на лице Свиридова навеки пропадет! А Белоусов пусть своими эвенкийскими бубнами подавится. Я откопаю то, чего нет ни в одном учебнике, ни в одном архиве — такой пласт архаики, что моя работа станет открытием! Я напишу не просто диссертацию -целую монографию!

Дверь скрипнула глухо, как кость. Этот звук разорвал сладкую паутину мести, которую воображение Кости уже начало плести. На пороге комнаты стояла Катя. В руках она держала две кружки, от которых тянуло удушливым, больничным запахом ромашки. Пахло тишиной, снами и чем-то безнадёжным.

— Ты опять в своей Сибири? — спросила девушка.

— Это не просто Сибирь, — отрезал он, и в его голосе зазвенело знакомое Кате раздражение учёного, которого отвлекли от его изысканий. Это Чернолесье! Понимаешь, Белоусов в Норильск катался. Работал с гидами и переводчиками. А я… — Костя на секунду замолчал, и в этой паузе слышалось что-то большее, чем злость. Была там и гордость, и страх, и жадность. — А я поеду туда, куда еще ни одна нога исследователя не ступала.Константин даже не поднял головы. Пальцы с силой вдавливали карандаш в бумагу, вычерчивая последнюю линию маршрута.

Он наконец поднял голову и посмотрел на девушку.- Костя…

— Я беременна.

Слово отдалось ударом под дых. Туманов услышал глухой хлопок где-то внутри: это захлопнулась дверь в тот мир, где он только что был. Этот мир, полный призраков Свиридова, Белоусова и научной славы, рухнул беззвучно и мгновенно, как стеклянная стена. А в образовавшуюся брешь хлынула ледяная, мутная волна быта. Перед внутренним взором Кости пронеслись цифры: размер его аспирантской стипендии, стоимость аренды квартиры (придется разъехаться с матерью), памперсов… Цифры выстроились в колонку, и ее итог был страшнее любой рецензии Свиридова: это был приговор его свободе.

— Да. Срок три недели.- Ты… уверена?

— А Чернолесье? — спросила она тихо.Константин молчал. Наконец тиканье часов стало невыносимым. — Ладно, — прочистил он горло. — Надо подать заявление, пока не стало заметным…Ну, ты понимаешь… Распишемся по-быстрому, и дело с концом.

— После чего? После родов? Ты бросишь нас и махнёшь в тайгу? А Максим Белоусов будет менять за тебя пелёнки, пока ты диссертацию пишешь?Он замер. Чернолесье. Его щит и меч. Его ответ Свиридову. Отказаться совсем от такой перспективы Костя не мог. — Поездку пока можно перенести. А потом — ну, после..

Имя Белоусова прозвучало, как пощёчина. Константин увидел со всей ясностью, как этот карьерист-выскочка, услышав новость, высокомерно поднимет бровь и скажет что-нибудь вроде: «Завяз, значит». И за этим последует легкая, понимающая усмешка. Он, Константин Туманов, станет анекдотом, живой иллюстрацией к тезису Свиридова о «не того поля ягоде».

— Замолчи! — вырвалось у него, и собственный голос, хриплый и злой, испугал его. Но остановиться было уже невозможно. — Ты же знаешь, что для меня это не просто поездка! Это мой единственный шанс вырваться из этой ямы, чтобы перестать быть мальчиком на побегушках у Свиридова, вечным аспирантом!

— А я что, разве много прошу?! — в голосе Кати послышались слезы. — Я прошу одного — быть рядом! Сейчас, когда это важно! Косточка, миленький, послушай: все будет хорошо. Мы поженимся, ты найдешь работу здесь — например, в той школе, куда тебя звали…

— В школе? — фыркнул «Косточка» с горьким презрением. — Чтобы Свиридов надо мной, как над школьником же, смеялся? Чтобы Белоусов в профессора выбился, пока я таблицу умножения объясняю? Ты вообще себя слышишь?

— Мама, я думаю, пока поездку надо отложить. На время. Тут такая ситуация… не до шансов сейчас, — начал Константин, но мать одним движением руки остановила его.В этот момент в комнату вошла Валентина Сергеевна, мать Константина. — Опять представление? Немедленно прекращайте! Константин едет — и точка! Это уникальный шанс, и другого такого не будет.

— Как раз до! — Она опустилась на стул и холодно оглядела обоих. — Наивно полагаешь, что твой заведующий Свиридов или этот карьерист Белоусов станут ждать, пока ты наиграешься в семью и вылезешь из пеленок? Нет, дорогой! Они строят свою карьеру — камень за камнем. А что будешь строить ты? Стены из долгов и фундамент упущенных возможностей? Твои коллеги, Константин, сожрут тебя без соли, как твоего отца, и не поперхнутся, если ты дашь им хотя бы малейший повод. Поверь мне, они уже сейчас за твоей спиной перешептываются, что ты не оправдываешь надежд. Ты хочешь стать живым доказательством их правоты?

— В этой ситуации есть только одно разумное решение: аборт, — холодно продолжала она, глядя на девушку. — Сейчас медицина на высоте: ни боли, ни осложнений. Костя спокойно едет и доказывает всем, на что способен. А вы, Катя, остаетесь и спокойно готовитесь к свадьбе, раз уж она вам так необходима.Слова били точно в цель, подтверждая его самые страшные опасения. Мать умела убеждать.

Катя встала, дрожа.

— Вы предлагаете погубить жизнь вашего внука? — спросила она, глядя в глаза Валентине Сергеевне.

— Я предлагаю не губить жизнь моего сына, — отрезала мать Кости.- Внук, которого ещё нет, — это гипотетическая возможность. А карьера Константина, его будущее, его шанс стать кем-то — это реальность, которую ты своими руками пытаешься разрушить. А реальность всегда имеет приоритет над фантазией.

Катя повернулась и вышла из комнаты. Костя сидел, зажатый между ядовитой, но чёткой логикой матери и безмолвной катастрофой в глазах любимой. Воздух на кухне стал густым и тяжёлым: казалось, его можно резать ножом.

— Она остынет, — холодно констатировала Валентина Сергеевна. — А ты собирай вещи: я уже забронировала билет, пока вы препирались, так что через три часа тебе надо быть на вокзале. И перестань раздумывать. Раздумье — роскошь для тех, у кого уже всё есть. У тебя же пока нет ничего, кроме этого шанса.

Константин поднялся. Ноги были ватными. Он двинулся в комнату, чувствуя на себе пристальный, контролирующий взгляд матери в спину.

— Мне нужно съездить. Я должен. Я вернусь быстро — ты даже не заметишь. И …Девушка лежала на кровати, отвернувшись к стене и обхватив живот обеими руками. — Кать!- позвал Туманов. Она не ответила.

Костя не знал, что сказать. Слова «все наладится» повисли бы в воздухе гнусной ложью. Он посмотрел на её напряженную спину, и вдруг перед его взором возникло видение: идет заседание Ученого совета. На сцене стоит он, Константин Туманов, в новом, строгом пиджаке. В его руках — книга с глянцевой обложкой: «Архаические культы Чернолесья». Рядом, почтительно склонив голову, замер Свиридов, а со второго ряда завистливым взглядом на него смотрит Белоусов. И этот мираж был так ярок, так реален, что на секунду стёр и Катину спину, и гнетущую тишину. Это был луч его славы, прожектором выхвативший его из трясины настоящего.

Константин решительно достал рюкзак. Вещи, паспорт, диктофон, блокноты — каждый предмет, который он укладывал, был гвоздём в крышку того будущего, которое они могли бы построить вместе.

На пороге Костя обернулся:

— Там, скорее всего, нет связи. Я… позвоню, как только будет возможность.

Катя не шевельнулась, и он вышел. Мать, провожая, кивнула ему: это был одобрительный кивок генерала, отправляющего солдата в решающую битву.

В такси аспирант Туманов вновь и вновь убеждал себя, что поступает правильно. Он представлял, как вернется с сенсационными материалами, как изменится отношение к нему на кафедре. А образ Кати, бледный и неподвижный, он задвинул в самый дальний угол сознания: «Потом все объясню. Она поймёт. Обязана понять». Это была всего лишь трусливая ложь, но он ухватился за неё, как утопающий — за соломинку.