Czytaj książkę: «Бывший муж. Ты выбрал (не) нас»

– Я тебе изменил. И люблю другую.

Растерянно моргаю.

– Какую ещё другую?

– Это не имеет значения, – отрезает.

– Что значит «не имеет значения»? Я думала, мы семья, а ты…

– Перестань драматизировать, Лана. И давай без этих твоих круглых глаз. Не делай вид, что в шоке. Ты же всегда понимала, что слишком скучная для меня. Серая мышка. Будем объективны: ты не дотягиваешь. У тебя лишний вес, эти вечно отросшие корни… Да мне, Лан, элементарно вывести тебя в люди стыдно!

Унижение. Боль. Развод.

Я уехала на стажировку в Париж, увезя с собой тайну под сердцем. А спустя пять лет вернулась, и судьба снова свела нас с бывшим мужем.

У него своя успешная жизнь, у меня – жених.

И нас ничего больше не связывает, кроме близняшек…

Глава 1

Пять лет назад.

Лана.

Толкаю дверь, и она привычно скрипит, впуская меня в квартиру.

Сердце бьётся так быстро, будто я только что пробежала марафон. Пальцы дрожат от предвкушения. В сумке – два символа счастья: конверт с логотипом того самого бюро в Париже и белый конвертик из клиники.

Стажировка мечты. И… Дети. Близнецы. Наши с Лёшкой близнецы!

Поверить не могу!

Неужели жизнь наконец дала зелёный сигнал и снялась с паузы? Я стану мамой! И спустя четыре года моих поисков себя в профессии, смогу начать реализовываться. Пока не знаю, как буду совмещать два таких важных дела одновременно, но уверена, что всё получится. Ведь Лёшка рядом и всегда готов поддержать.

За такой шанс нужно хвататься.

Не так просто пробиться куда-то, будучи простым искусствоведом. Моя карьера началась на пыльных складах старых музеев, и грозила там и закончиться, если бы Лёшка не подбил меня отправить заявку на стажировку заграницей.

Честно признаться, я вовсе не была уверена, что меня возьмут. Да и если бы не Лёша, я бы никогда не подала резюме – мне всегда казалось, что я абсолютно неприметная, заурядная, и вокруг много специалистов, достойных этого места куда больше, чем я.

Но муж настоял. И я согласилась попробовать.

Вдыхаю глубже, снимаю шарф, приглаживаю выбившуюся тусклую прядь волос за ухо.

– Лёш? – Зову, стягивая пальто. – Я дома.

Ответа нет. Только тихое шуршание из гостиной.

Иду туда.

Лёша, откинувшись на спинку, сидит в кресле, неподвижный, словно статуя. Вечерний свет ложится на его лицо, выделяя острые скулы, чуть насмешливый изгиб губ.

Он, как всегда, красивый до боли. Этот мужчина всегда был для меня кем-то из другого мира. А я рядом с ним – невзрачная, бледная, в неизменном сером свитере. Я как фон, на котором он блистает. Иногда мне казалось, что он женился на мне по ошибке. Или из жалости. Хотя я знаю, что муж любит меня. Он доказывал мне это ни одну сотню раз…

– Лёш? – Тихонько стучу по дверному откосу.

Муж вздрагивает. Расфокусированный взгляд концентрируется на моём силуэте. Слабая улыбка трогает красивые губы.

– Не слышал, как ты пришла.

– Странно, я шумела как слон в посудной лавке, – одариваю его ответной улыбкой. – А у меня для тебя новость.

– У меня для тебя тоже, – сжимает челюсти.

Не могу понять по его лицу, что могло случиться. Какой-то он подавленный, бледный…

– Лёш, у тебя всё хорошо? Рассказывай, что произошло, – присаживаюсь на подлокотник кресла, зарываюсь пальцами в волосы мужа.

– Нет, сначала ты.

– Ладно, – закусываю губу. – У меня, вообще-то, целых две новости. Хорошая и восхитительная. С какой начать?

– С какой пожелаешь, – отстранённо. Он словно снова утекает от меня куда-то в собственные мысли.

– Ну, тогда начну с хорошей.

Вытаскиваю из сумки конверт с приглашением из парижского бюро, взмахиваю им перед носом мужа.

– Что это?

– Меня взяли, – шепчу на выдохе. – Париж! Полгода стажировки. Жильё, куратор, проектная группа… Лёш, мы сделали это. Мы это сделали!

Он смотрит на меня долго и пристально. Как-то совершенно отчуждённо. Молчит. Но что-то неотвратимо меняется в его лице, на него наползает серая тень, а из взгляда пропадает всё тепло.

– Тогда и я скажу, – произносит он и на пару секунд прикрывает глаза ладонями. С силой растирает, а когда поднимает голову и переводит на меня взгляд, я не узнаю собственного мужа.

Почему-то становится страшно.

– Что? Лёш, что случилось?

– Я тебе изменил.

Глава 2

Лана.

Растерянно моргаю.

– Что?

– Изменил, – повторяет. – И люблю другую.

– Ка… Какую ещё другую?

– Это не имеет значения. Важно, что я не хочу продолжать то, что между нами.

– Что значит «не имеет значения»? – Смеюсь коротко и хрипло. – Мы женаты. Пять лет. Ты каждое утро варишь мне кофе, я глажу твои рубашки. Мы мечтали о детях, планировали квартиру покупать. Это семья, Лёш. Я думала, мы семья, а ты…

– Перестань драматизировать, Лана, – лениво перебивает. – И давай без этих твоих круглых глаз. Не делай вид, что в шоке. Ты же всегда понимала, что слишком скучная для меня. Серая мышка. Ни искры, ни страсти. Мы просто не совпадаем. Рядом с тобой я… Я буквально задыхаюсь.

Кровь гудит в ушах, а по спине расползаются колючие мурашки.

Я не дура, конечно, и предполагала, что когда-то и нас может настигнуть развод. Но никогда не думала, что именно по такой причине.

– Не понимаю…

– Ну, что тут не понимать, Лан? Ты сама всё видишь. Взгляни на нас со стороны. Мужчина вроде меня хочет видеть рядом женщину, которая будет ему соответствовать. Ты соответствуешь?

– Да, я не модель, но…

– Этого достаточно.

– Разве не ты говорил мне, что внешность – не главное? – Свожу в недоумении брови над переносицей.

– Лан, ничего личного. Просто я пересмотрел свои взгляды на брак. Будем объективны: ты не дотягиваешь. У тебя лишний вес, эти вечно отросшие корни… Да мне, Лана, элементарно вывести тебя в люди стыдно!

– Стыдно?! Ах, тебе стыдно? Значит, пока я тебя обстирывала, ты, бедный и несчастный, мучился мыслями о том, что не можешь красавицей-женой перед друзьями прихвастнуть?!

– Не начинай. Так будет лучше.

Лучше.

Для кого? Для чего?

В голове гул, как в подземке, когда поезд только входит в тоннель.

– Понятно, – произношу механически, хотя не понятно совсем. Совсем. – Я… ясно.

Хочется рассмеяться. Сказать, что он ужасно шутит. Кажется, что сейчас он встанет, возьмёт меня за плечи, извинится: «Глупость. Прости. Расскажи ещё раз про Париж».

Но он молчит. И я молчу. Не понимаю, что ещё говорить.

Из-ме-нил…

Прикрываю глаза. А по щекам расползается предательское тепло. Глупые слёзы, которых я стыжусь сейчас, катятся и катятся градом.

– Лан… – Лёша оказывается совсем рядом, отнимает от лица мои ладони, которыми я стыдливо прикрываюсь. – Лана, не плачь. Это к лучшему. Поверь. Так будет лучше для всех.

– Почему?

– Нам просто не по пути. Я – лев. Ты – мышка.

– Не смей, – шепчу сквозь зубы. – Это мои слова. Про себя. Не смей ими меня бить!

– Я говорю, как есть. Лучше честно сказать сейчас, чем имитировать ещё десять лет.

– Честно? Тогда отвечай: когда? Когда это началось?!

– Давно, – пожимает плечами. – Осенью.

– Осенью? Осенью ты был вечно в разъездах. Ты изменял между командировками?

Лёша мажет по мне равнодушным взглядом.

– Я не обязан оправдываться. Решение принято.

– Тобой, – киваю. – Как всегда. А меня достаточно просто поставить перед фактом. Спасибо!

– Ты поедешь на стажировку. Это лучшее, что с тобой могло случиться. Не вздумай отказываться.

– И возвращаться? – Подсказываю я. – А что с нашим браком?

– Разведёмся.

– Быстро ты, – улыбаюсь так, что щёки сводит. – Прямо как на совещании. Пункты, дедлайны, страшная жена. Скажи ещё, что я тебя тормозила, и станет совсем красиво.

– Ты меня тормозила, – соглашается, не моргнув глазом – С тобой нет огня.

– А с ней есть?

– Она не боится жить, понимаешь? Она не забивается в угол, не шепчет себе под нос, что недостойна. С ней я настоящий. А с тобой я просто тихо умираю.

– И кто же она, эта потрясающая женщина, раздувшая в тебе пламя жизни? С которой ты, как грёбаный феникс, из пепла восстал?!

– Неважно.

– Всё важно. Я имею право знать, кого ненавижу.

– Ты никогда никуда не лезешь, Лана, – улыбается криво. – И сейчас не надо. Просто сделай то, что умеешь лучше всего: уйди тихо.

Я делаю вдох, потом ещё один. Слова утыкаются в горло, застревают в нем сотнями острых кинжалов.

Я хотела сказать, что у нас будет ребёнок. Хотела. Но сейчас это прозвучит как просьба. Как верёвка, которой я пытаюсь привязать его к себе.

А я не хочу. Не дам ему права назвать моего малыша аргументом.

– Скажи ещё раз, Лёш. Глядя мне прямо в глаза. Скажи, что не любишь меня. Чтобы я не сомневалась.

Он смотрит в упор. Глаза тёмные, затуманенные.

– Не люблю, Лана. Я тебя. Совсем. Не люблю.

Что-то крошится во мне, как тонкая карамель под острым лезвием ножа.

– Понятно. Я тогда… Заберу свои вещи и останусь у Евы. Улетаю через неделю.

– Хорошо.

Тишина между нами становится тяжёлой, как свинец. Я слышу, как в батареях бежит вода. Тюль шевелится – сквозняк. Даже он знает, что делать дальше: выдувать меня из этого дома подальше.

– Знаешь, – поднимаю голову, – я верила, что мы команда. Что мне можно быть серой рядом с тобой, а тебе – высоким и ясным рядом со мной. Что так и рождается семейная геометрия. А ты… ты выбрал самый лёгкий путь.

Иду в спальню, в чемодан скидываю вещи: свитера, джинсы, зарядку, щётку, паспорт. Движения машинальные, как будто это всё уже было, и я просто повторяю за кем-то. В прихожей останавливаюсь, отстранённо глядя на свои сапожки, аккуратно стоящие рядом с ботинками мужа.

Вот и всё.

Наш брак закончился…

– Ключ оставлю здесь, – бросаю в ключницу. Перекидываю через локоть пальто.

Лёша прислоняется плечом к дверному косяку. Смотрит, как я обуваюсь. Молчит, однако, когда моя ладонь ложится на дверную ручку, всё же спрашивает:

– А вторая?

– Что? – Не оборачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом.

– Ты сказала, у тебя две новости. Какая вторая?

«Я беременна» – стучит в голове, но язык словно прилип к нёбу. Не даёт сказать правду.

Да и не достоин Лёша этой правды. Больше нет.

– Да так, – отмахиваюсь. – Не бери в голову.

Выхожу.

В подъезде пахнет чужой едой, из-за соседской двери доносится визг ребятишек и громкие голоса взрослых. Праздник какой-то отмечают… Большая семья у них.

Прижимаю ладонь к животу и шепчу едва слышно:

– Теперь мы только вдвоём.

Иду вниз, шаг за шагом, туда, где начинается моя другая жизнь.

Глава 3

Пять лет спустя.

Лана.

В зале тихо и царит тот самый музейный полумрак, в котором краски на холстах кажутся ещё глубже, чем при дневном свете. Пахнет лаком, старым деревом и чем-то терпким, чуть пряным – то ли полировка мебели, то ли чьи-то духи, застрявшие в складках тяжёлых портьер.

Отмечаю карандашом в блокноте: растрескалась левкасная грунтовка, есть следы поздней подкраски.

– Мам, а что это? – Тянется тонкий голосок, отрывая меня от работы.

Опускаю глаза.

Соня стоит, запрокинув голову, и рассматривает пейзаж с зимней дорогой.

– Это картина, которую художник написал очень-очень давно.

– Сто тыщ миллионов лет назад?

– Ну, не настолько давно. Просто сто лет назад, если округлить.

– Сто лет… – шепчет Сонька заворожено. – Это когда ты в садик ходила?

С улыбкой киваю, взглядом отыскиваю вторую непоседу – Тоню. Она в другом конце зала, держит музейный буклет и делает вид, что читает: губы шевелятся, брови серьёзно сведены. Меня копирует.

– Мам, – оборачивается, – тут длинное слово какое-то… Что тут написано?

– Тут написано «предположительно».

– Это значит, что вы сомневаетесь?

– Это значит, что мы честные, – киваю ей. – И не делаем вид, будто знаем всё на свете.

Кнопки мои переглядываются – две одинаковые ямочки, одинаковые яркие искры в карих глазах, две косички набок и бесчисленное количество веснушек на двоих.

Они очень похожи. А ещё, они безумно похожи на Одинцова…

Эту мысль я настойчиво отгоняю подальше – ни к чему сейчас думать о человеке, что так вероломно предал мои чувства.

Владелец коллекции опаздывает. Менеджер из приёмной извинялся три раза, обещал «вот-вот». Мне не спешно. Я умею ждать.

Пять лет училась терпению.

Пять лет назад я уехала.

Сначала – Париж. Стажировка. Потом работа при фонде, ночи в хранилищах, бесконечные каталоги, пыль и радость, когда из-под слоя реставрационной краски проступает настоящий мазок, живой. Потом Лондон. Рим. И снова Париж.

Я впитывала всё, что могла, работала как одержимая. И вернулась домой лишь два месяца назад, когда меня позвали в один частный московский музей. Им нужен был куратор по европейской живописи и атрибуции. Хороший контракт. Высокий гонорар. Свой отдел. Право голоса и график, который я могу выстраивать сама.

У меня прекрасная квартира в центре, приличная машина и два главных шедевра в жизни – Соня и Тоня. Я больше не та Лана, что стояла в прихожей, молча глотая чужие обвинения. Теперь я знаю, сколько я стою. И знаю, как дорого стоило мне это узнать.

– Мам, а можно мы побегаем? – спрашивает Соня, уже косо поглядывая на дальний зал.

– Нет, – бормочу машинально, но близняшки синхронно делают шаг назад… и исчезают за ширмой, перешёптываясь и давясь смешками.

Вздыхаю.

Пускай. Всё равно мы ждём владельца коллекции.

Обхожу зал, фиксируя в блокноте состояние рам, полотен, штампов. На мне чёрные брюки-палаццо и белая блуза с мягким, но глубоким вырезом. Кожа моя загорелая после майских – мы с девчонками ездили на Бали на пару недель. Каблуки легко постукивают по наполированному до блеска паркету, браслет на запястье тихо позвякивает в такт моим движениям. Волосы сегодня я распустила – мягкие медные волны падают на плечи.

Я знаю, что выгляжу хорошо. Даже отлично. И это не самодовольство – это долгожданное ощущение контроля над собой и своей жизнью.

Телефон вибрирует в сумочке. Это Фабьен.

– Да? – Шёпотом. Отхожу к окну.

– Ланочка, mille excuses. Я в… как вы говорить… пробка, – со своей фирменной бархатной «р». – Буду через двадцать минут. Ты ещё в коллекции?

– В зале. Владелец опаздывает, так что ты в графике.

– Parfait. Я забрал бумаги для опеки Нико, надо будет взять подпись у нотариуса… И потом кофе с девочками? По два эклэр на каждую, я помню правила, – смеётся.

– Посмотрим, как пойдёт, – тоже улыбаюсь. – Езжай аккуратно.

– Toujours. До тебя, ma chérie.

Возвращаю телефон в сумку.

Фабьен – мой друг из Парижа.

Мы подружились на стажировке: ругались у Моне, мирились у Сезанна. Сейчас он открывает в Москве филиал фонда и пытается оформить опеку над племянником, и без долгосрочного статуса здесь всё вязнет в бумагах и бюрократии.

Мы договорились о браке: юридически удобно ему, предсказуемо – для меня. Без розовых очков, без обещаний, с уважением и ясными правилами. Он знает про девочек, любит их по-взрослому. Я ему благодарна, и этого достаточно.

А сердце – в сейфе, код которого знаю только я.

Дверь в зал открывается беззвучно.

Сначала я вижу только тень. Потом – его.

Он входит, как всегда, медленно, будто даёт глазам привыкнуть к свету, а всем в комнате – привыкнуть к его присутствию.

Лёша.

Всё тот же, но совсем другой.

Виски чуть тронуты серебром, чуть глубже морщинки в уголках глаз. Но в этих глазах…

Шок. Узнавание. И что-то ещё.

Одинцов смотрит на меня жадно. Скользит взглядом по изгибу моей шеи и без стеснения ныряет в ворот блузки, так, словно всё ещё имеет на это право.

Поднимаю подбородок, делаю шаг навстречу – деловой, уверенный.

– Здравствуйте, – вытягиваю ладонь для рукопожатия. – Вы, видимо, и есть владелец коллекции?

– Видимо, да, – отвечает он, и уголки его губ едва заметно вздрагивают.

Чёрт.

Не мог он что ли сказать, что его сюда сквозняком занесло?

Судьба-злодейка снова раздала карты, и козырь, кажется, не в моих руках.

– Что ж… Тогда приступим, – разворачиваюсь к ближайшей картине, делая вид, что вся эта сцена не перевернула мой день с ног на голову. – У вас прекрасная подборка, но есть вопросы к состоянию некоторых полотен.

Он подходит ближе. Слишком близко. Обдаёт облаком до боли знакомого парфюма.

– Лана… Ты… Ты очень изменилась.

– Прошло пять лет, – бросаю, не глядя на бывшего мужа. – Было бы странно, если бы я осталась прежней.

– Я… – он делает паузу, – не думал, если честно, что мы снова когда-то встретимся. А ты?

– А я о вас не думала вовсе, – вру безбожно.

Потому что не было ни дня, чтобы я не вспоминала Одинцова.

Как иначе, когда рядом со мной всегда две его маленькие копии?

Ох, блин…

Девчонки где-то поблизости носятся. И если Лёша заметит их, а не заметить этих маленьких шилопопых торнадо крайне сложно, то у него наверняка возникнут вопросы о том, кто же является отцом. А мне меньше всего хочется сейчас объясняться и оправдываться перед бывшим мужем.

– Пройдёмте в другой зал, там есть полотна, по поводу которых у меня возникли сомнения, – взмахиваю рукой, указываю Одинцову на дверь в соседнее помещение, чтобы увести его подальше отсюда.

Иду впереди, однако пятой точкой чувствую этот прожигающий, вкручивающийся мне между лопаток взгляд. Он медленно сканирует меня, задерживаясь особенно долго на бёдрах, вырисовывающих в воздухе восьмёрку.

– Вот, взгляните.

Я всё показываю: здесь – подновление, тут – поздняя подпись, на этом пейзаже – явно чужая рука.

Лёша слушает внимательно, с тем же выражением, с каким когда-то слушал мои рассказы про Рубенса. Только тогда это всё происходило на кухне, в три ночи. Я тогда могла забраться на кухонный подоконник и натянуть его футболку на колени. А он без конца подливал кипяток в остывший чай…

Отгоняю картинку, как назойливую муху.

– А этот портрет? – Спрашивает Одинцов, наклоняясь над холстом, и мы оказываемся близко.

Слишком.

Запах его кожи бьет в нос, кружит голову. Мои губы помнят вкус его губ.

Делаю полшага в сторону.

– Портрет хорош, – киваю. – И рама родная, что редкость. Только лак пожелтел. Но это лечится.

– Всё лечится? – Взгляд в упор.

– Не всё. Но многому можно помочь, если вовремя отдать в руки мастера.

Тишина натягивается, как струна. Кажется, ещё секунда, и она оборвётся, оставив нас среди звенящего вакуума.

– Лана, – он снова произносит моё имя как что-то слишком личное, почти интимное. – Ты давно вернулась?

– Два месяца назад. Вот на этой картине…

– Ты занята сегодня вечером?

– Это вас не касается и к делу отношения не имеет. Итак, на чём мы остановились?

– На том, что ты не ответила, свободна ли ты вечером.

– Я не…

Закончить не успеваю – дверь с грохотом распахивается, и две мои молнии врываются в зал.

Несутся наперегонки. Рыжие волосы развеваются, щёчки пылают.

Господи! Может, пронесёт?! – Думаю с робкой надеждой.

– Мама! Мамочка! – Два тракторёнка стирают эту надежду в пыль. Буквально бросаются на меня, обвивая ноги. – Мам, там собака из камня, у неё нос холодный! Мы потрогали!

Лёша застывает в ступоре. Взгляд падает сначала на одну мою дочку, потом на вторую.

– Мама? – Повторяет глухо.

Поднимаю глаза. И вижу, что мир в его голове только что перевернулся.