Анна Сергеевна демонстративно села на край дивана и указала Елене Евгеньевне на центр. Та приосанилась и вышла вперед. Глаза у нее были подозрительно красные.
– Ребята, нам с вами нужно прежде всего выбрать председателя совета отряда! – фальшиво-задорным голосом произнесла она. – Это очень большая ответственность, так что к выбору следует подойти максимально… гм… ответственно.
Она бросила быстрый взгляд на строгую педагогиню, но та сидела и безмятежно улыбалась.
– У нее ляжки жирные, – громко прошептала на ухо соседке Коровина. Явно с расчетом на то, что услышит весь отряд.
– Может быть, кто-то хочет предложить свою кандидатуру сам? – голос вожатой заметно подрагивал. – Или выдвинуть своего товарища?
– Ой, слушайте, ну мы же не в первый год все вместе, – возмутилась Коровина. – Председателем всегда была Шарабарина, зачем мы тут опять эту тягомотину устраиваем?
– Между прочим, Коровина, у нас много новеньких в этот раз, – подал голос Прохоров. – И Шарабариной твоей нет.
– И много эти новенькие понимают в нашем отряде? – Коровина дернулась и картинно скрестила руки на груди. – Ирка Шарабарина всегда была, и в этот раз будет!
– А что это ты раскомандовалась, может я тоже хочу быть председателем? – Мамонов цедил слова медленно, и сидел, развалившись и широко расставив колени.
Все заржали.
– Ой, не придуривайся, Мамонов, какой из тебя председатель? – взвился пронзительной нотой голос Самцовой. – Товарищи, я предлагаю свою кандидатуру! – все снова заржали, теперь уже довольно зло. – Между прочим, не вижу ничего смешного.
– Товарищи, давайте не будем ссориться, – неуверенно попыталась вклиниться в спор вожатая. Но остановить гвалт у нее не получилось. Все заголосили разом, принялись размахивать руками и я почти сразу же запутался в том, кто и что доказывает. Елена Евгеньевна беспомощно посмотрела на Анну Сергеевну, но та молчала и загадочно улыбалась.
Тут поднялся высоченный Прохоров и грохнул об пол какой-то книгой. Гвалт сразу же стих. Все уставились на него.
– У нас в этом году олимпиада, между прочим, – сказал он авторитетно. – Значит спорт должен стать очень важной частью нашего отряда. Тем более, что у нас первый отряд… такой… Надо не только не ударить в грязь лицом перед этими выскочками, которые наше место заняли, но и посрамить их. Так что председателем буду я. За, против, воздержались? Вопрос решен, продолжайте, Елена Евгеньевна.
– Эй, ты обнаглел что ли?! – заорала Коровина.
– А Шарабарина твоя, как приедет, будет моим замом по воспитательной работе, – веско возразил Прохоров. – Ее же все равно нет, кто рапорт на линейке пойдет сдавать? Кентервильское привидение?
Коровина сжала зубы и замолчала.
– Молодец, Прохоров, – сказала Анна Сергеевна. И снова вернулась к созерцанию потолка.
– Ребята, кто за кандидатуру Артема Прохорова? – сказала вожатая.
– Ой, ну и зачем вот эта вся чепухня? – опять встряла Коровина. – Понятно же, что Прохор председатель, проехали!
– И все-таки давайте проголосуем! – чуть громче сказала вожатая. – Может кто-то еще хочет высказаться или у кого-то есть возражения…
– Ой, да лааадно! – Коровина скривилась. – Ну давайте проголосуем! Кто за Прохорова?
Она первой подняла руку. Большая часть остальных подняли вслед за ней. Даже Мамонов из своей позиции полулежа приподнял руку в знак, так сказать, всеобщего единства.
– Крамской, а ты чего не голосуешь? – развернула в мою сторону главный калибр Коровина. – Тебе особое приглашение надо? Быстро поднял руку!
– А можно всех посмотреть? – пробормотал я, злясь на себя, что влез в дурацкий конфликт на ровном месте.
– Что ты там бормочешь? – Коровина угрожающе подалась вперед.
– Я только хотел сказать, Коровина, что принцип выборов не в том, чтобы угрозами заставить всех поднять руки, – сказал я. – А в том, чтобы каждый мог выразить свою позицию.
– Ой, еще один умник, вроде Цицероны! – Коровина бросила злой взгляд на мою соседку по автобусу.
– Между прочим, Оксана, он совершенно прав, – сказала вдруг Анна Сергеевна. – Молодец, Крамской. Ты хочешь предложить другую кандидатуру председателя совета отряда.
– Нет, Анна Сергеевна, – сказал я. – Я за Прохорова. Но это не потому что Коровина так приказала.
Я поднял руку и показал Коровиной язык. Она дернулась, отвернулась и принялась что-то шептать на ухо своей соседке. Да уж, выпендрился. Умею я заводить себе друзей…
Не очень тихий час покатился дальше. Нам нужно было выбрать людей еще на пару должностей и придумать название отряда с девизом. Совершенно неожиданно, взрослые пионеры довольно ловко справились с обсуждением. На рабочих совещаниях иногда больше бреда творилось, чем в этой разношерстной компании подростков. Больше я не встревал, только слушал. К обсуждению названия подключилось больше ребят, предложений выдали около десятка, включая приколы, вроде «Мамонтов» (Олег Марчуков, это рыжий подпевала Мамонова) и «Рваных кед» (белобрысый парень со сломанным зубом, фамилию его я не запомнил). В качестве девиза «Мамонтов» записной отрядный хохмач предложил «Гром гремит, кусты трясутся – это мамонты несутся!» А для рваных кед девиз придумал Прохоров – «Даже если дырка в кеде, все равно бежим к победе!»
Но в финал вышли два названия, между которым разгорелась нешуточная баталия. «Апельсин» и «Прометей». Прометей, кажется, предложила Чичерина.
Проголосовали, «Прометей» победил с перевесом на пару голосов. Снова поспорили, но уже скорее убеждая несогласных, что «Апельсин» – это для самого старшего отряда как-то неавторитетно. А вот «Прометей» звучит стильно, сильно и серьезно. И оригинально, вряд ли кто-то еще так назовется. А то были бы, мол, как инкубаторские, «Миру мир, войны не нужно, вот девиз отряда дружба».
Честно, я даже ушам своим не верил. Буквально в самом начале сбора все выглядело так, будто договориться эти подростки никогда не смогут. Будут гнуть свою линию, или прогнуться под напором какой-нибудь Коровиной или Прохорова. Ну, то есть может кто-то и прогнулся и отсиделся, но активных участников обсуждения хватало, точки зрения аргументировали, и аргументы были вполне достойные, а не уровня «дурак – сам дурак». Интересно, это мне так повезло, или пионерская организация и правда как-то ловко дрессировала из подростков договороспособных людей?
Правда, как только все организационные решения были приняты, все вернулось на круги своя.
Марчуков отобрал у Самцовой панаму, напялил ее на голову и принялся ходить, виляя задом. Коровина зло сверкала глазами то на вожатую, которая вроде приободрилась и больше не выглядела испуганным кроликом перед стаей удавов, то на меня. И активно шепталась с подружками.
А я пытался запомнить соотрядников, но лица их пока никак не укладывались в голове. Коренастый очкарик со скобкой на зубах, кажется, Кузин. А рыжая девчонка с двумя хвостиками и щелью между передними зубами – Аникина. Они сидели рядом, не то сложившаяся парочка, не то друзья с детского сада. Белобрысый толстячок, рядом с которым я стоял на построении – Сережа Татьянин. У него довольно противный писклявый голос.
К моменту торжественной линейки ощущение шпиона в чужой стране достигло какого-то критического значения. В форме я чувствовал себя как в маскарадном костюме, девушки в коротеньких юбочках, белых рубашках, галстуках и пилотках смотрелись, будто чья-то ожившая эротическая фантазия. В форме как по мановению какой-то волшебной палочки (барабанной, не иначе!) даже вальяжные разгильдяи, вроде Мамонова со свитой, как-то приосанились и перестали ходить как авторитеты «на раене». Прохоров деловито ткнул пальцем в кудрявого высокого парня и скомандовал ему бежать в ленинскую комнату за знаменем. Тот отсалютовал и умчался. Кажется, что все, кроме меня, точно знали, что нужно делать.
Так что я старался просто не путаться под ногами, стоять с одухотворенным лицом и думал о коллективном разуме.
Когда первая паническая волна «Я шпион! Сейчас меня разоблачат и сдадут в КГБ» отпустила, и я смог соображать здраво, я понял, что коллективный разум тут, конечно же, ни при чем. Просто имеют место воспитанные и вбитые за много лет привычные действия. Они же с первого класса строевую подготовку тренируют. По команде «Отряд, стройся!», они даже если спали, моментально выровняются в идеальную линию и расправят спину.
Прохоров прошелся перед строем, уперев руки в бока.
– Значит так, ребят! – сказал он веско. – Я тут посмотрел на тех парней из спортотряда. Это настоящие звери! Чтобы их победить, нам придется очень сильно постараться. Так что на зарядку все как штык, тренировки не пропускать! А теперь на первый-второй рассчитайсь!
– Первый!
– Второй!
– Первый!
Вот уж не думал, что мне вообще когда-нибудь в жизни пригодится стровая после армии. Пришлось по-быстрому вспомнить, какие действия требуется совершить при команде «В две шеренги стройся!»
Левой шаг назад, правой – вправо, смотреть в затылок номера первого. Сейчас это оказались две косички, сложенные каральками и украшенные белыми бантами.
А еще мне постоянно хотелось проверить, не сползла ли эта дурацкая пилотка. Но я крепился. Шагал, стараясь по возможности попадать в ногу. С одной стороны, я помнил, как ходить строем, с другой… Да блин! Когда Советский Союз рухнул, хождение строем стало чуть ли не мемом, этаким маркером, означающим ужас тоталитарного режима и уравниловку. И сейчас, шагая левой-правой, мне приходилось продираться через это вот сопротивление. Внутренний голос орал что-то неразборчивое, будто я не на праздничное открытие смены пионерлагеря шагаю, а, как минимум, в однополой оргии собираюсь поучаствовать.
Потому что я не же не просто шел строем. Я шел строем в Советском Союзе! А это же… Это… В общем, объяснить себе, что «это» я не мог. Исподтишка поглядывал на остальных, но было не похоже, чтобы этот чеканный шаг в ногу вообще хоть кого-то напрягал. Некоторые сбивались, некоторые ловили ворон, глазея по сторонам. Для них это была очень естественная штука.
Наверное из-за того, что голова моя была занята всей этой неожиданно выползшей из подсознания пургой, я прослушал речь директора лагеря – высокой и худой пожилой дамы с такой высокой и объемной прической из рыжих волос, что казалось, что ее тонкая шея должна вот-вот сломаться. Очень уж большой казалась ее голова над узкими плечами.
Я прослушал имена инструктора по физкультуре, по плаванью, старшей пионервожатой, еще каких-то должностных лиц, которые стояли в рядочек перед трибуной. Попытался вспомнить, как называется в лагере место для проведения линеек, но в голове почему-то крутилось только слово «плац», но его явно так не называли.
Чуть не забыл поднять руку в салюте, когда два вызванных к флагштоку пионера взялись тянуть за трос, и красное полотнище поползло вверх под тревожную барабанную дробь. Если бы мой сосед меня в бок локтем не ткнул, я бы и не вспомнил.
На ужин давали тушеную капусту, мясо с подливой, ватрушку и компот. В других обстоятельствах я может даже скривился бы от разваливающейся в кашу капусты, но тут придираться не хотелось, так что слупил все до крошки и даже был готов попросить добавки. Но в этот момент поднялся Прохоров, подошел к торцу стола и навис над нами всем своим немаленьким ростом.
– Значит так, отряд! – он уперся кулаками в бледно-голубую поверхность столешницы. – После ужина не разбредаемся, нам с вами надо выбрать актив и начинать готовить завтрашнее выступление отряда. Новенькие! Если вы поете, танцуете, играете в шахматы или футбол, бегом ко мне и доложить. Да не сейчас, торопыги! В отряд вернемся, там я сяду в свое председательское кресло, и доложите!
– А у нас в отряде нет кресла! – крикнул очкарик со скобкой, как его там… Кузин.
– Значит тебя на четвереньки поставлю и сяду сверху, – заявил Прохоров. – А Шубина сзади поставлю… Хотя нет, Шубин костлявый, неудобного будет. Татьянина лучше.
– Эй, а что сразу Татьянин?! – раздался писклявый голос Сережи.
– Так, все, прекратили балаган, доедаем, посуду сдаем и бегом в отряд!
Шагая от столовой к отряду, я понял, что у меня перегруз. Слишком много впечатлений, хотелось смыться куда-то хотя бы на пару часов, чтобы отдохнуть от общества. Не могу сказать, что мне кто-то конкретно здесь не нравился, разве что Верхолазов вызывал какие-то неприятные чувства. Остальные, включая Мамонова с его верными миньонами и агрессивную халду Коровину были более или менее понятны. А вот такого типа, как Верхолазов, я встретил, кажется, впервые в жизни.
А еще надо было посмотреть, что там за записи в тетрадке, но это можно было и отложить.
Я по-быстрому переоделся и собирался тихо улизнуть за угол корпуса, но вездесущий Прохоров ухватил меня за футболку как раз в тот момент, когда я почти скрылся.
– Крамской, ты куда? – грозно спросил он.
– Я… эээ… в туалет! – быстро придумал я стопроцентную отмазку.
– Слушай, я тут вот что подумал, – сказал он, подтаскивая меня ближе к себе. – Ты так хорошо про демократию и выборы выступил. Может мы тебя в совет дружины заседать отправим? Там нужны такие подкованные, которые могут, если что, свое мнение отстоять.
– Ээээ… Ну… – я начал приплясывать, всем собой показывая, что мне сейчас не до разговоров.
– Ладно, беги в свой тубзик, – Прохоров меня отпустил. – Но про совет дружины подумай, я точно говорю, тебе там самое место!
Я быстро свернул за угол и понял, что на самом деле добежать до туалета не самая плохая идея. Видимо, уловив знакомое слово, организм включил рефлексы, и мне реально туда захотелось. Я приметил деревянное зданьице на шесть дверей, которое не могло быть ничем другим. И припустил туда.
Туалет был сколочен из никак не обработанных досок, дверь, конечно же, подвисала, чтобы закинуть крючок в петлю, требовалось эту самую дверь слегка приподнять. Пахло еще не убийственно, конечно, глаза не резало, конечно, но уже вовсю ощущалось, что этим сортиром пользовались. Конструкция была проста, как три копейки – деревянный пол, в котором круглая дырка, а под ним яма. На стене над этой самой дыркой на уровне глаз висел нарисованный от руки плакат, гласивший: «Будь аккуратнее, дружок! Попадай в кружок!»
Пожелание оказалось настолько неожиданным, что я заржал и чуть было не промазал.
Кстати, интересно… Получается, что я как-то автоматически не обращаю внимания на тексты на многочисленных растяжках, баннерах и транспарантах. Как будто срабатывает привезенный из двадцать первого века адблок. А совершенно зря! Это же целый культурный пласт, можно сказать. Отдельный жанр в искусстве!
Я толкнул скрипучую дверь и вышел из сортира, пообещав себе с этого момента читать все буквы, которые увижу. В целях, так сказать, повышения идеологической грамотности. А то она у меня прихрамывает. На все три ноги.
Ноги сами понесли меня вглубь леса. Особенно далеко уйти не получится, до забора тут всего ничего. Но мне далеко и не надо. Просто хотелось спрятаться за какой-нибудь куст, собраться немного с мыслями и все такое.
Я пробрался за густой куст шиповника, плюхнулся на траву и привалился спиной к покрашенной в зеленый решетке забора и вытянул ноги. Прутья неудобно врезались в ребра, но было все равно. Сейчас я немного посижу тут, послушаю беззаботный щебет птичек, попялюсь бездумно в косые вечерние солнечные лучи мягкого медового оттенка. За жучком с отливающим голубым перламутром спинкой понаблюдаю. Вдох-выдох.
Я закрыл глаза. Пахло летом. Настоящим, звенящим и беззаботным. Таким, каким кажется детское лето с высоты прожитых лет. Расплавленной смолой на коре сосен. Свежей травой. Какими-то цветочками, каждый из которых наверняка имеет свое умное название и описание в ботанических справочниках, но тебе все равно, потому что это сейчас просто часть общего аромата. Пахло близкой рекой, с ее мокрым песком, илистыми омутами и плакучими ивами, макающими свои серебристо-зеленые ветки в темную воду… Жужжали крылышки, птички чирикали… И раздавались еще какие-то звуки. Как будто тихое поскуливание, или…
Я открыл глаза и встал. Приподнялся на цыпочки, отодвинул рукой ветку какого-то куста. У самого забора, буквально в паре метров от меня сидела, обхватив колени, Елена Евгеньевна. Пилотка валялась на траве рядом с ней, плечи вздрагивали. Это она скулила. Точнее, конечно же, не скулила, а плакала.
– Елена Евгеньевна, – я осторожно коснулся ее плеча. Она вздрогнула, шарахнулась и подняла на меня заплаканные глаза.
– Что ты здесь делаешь, Крамской? – срывающимся голосом спросила она. Было слышно, что она пытается придать словам твердость и уверенность, но всхлипы свели ее усилия на нет.
– Что случилось, Елена Евгеньевна? – наверное что-то в моем голосе было такое, что помешало ей сказать то, что она сначала собиралась. Наверняка там должно было быть что-то вроде «немедленно иди в отряд!» или «как ты смеешь подсматривать за вожатыми?» Я не люблю, когда девушки плачут. Когда-то моя бывшая жена просекла эту фишку и довольно долго буквально вила из меня веревки и пускала на фарш. Пришлось как-то научиться отличать фальшивые манипуляции от слез настоящих. И весь мой жизненный опыт сейчас кричал, что сейчас я вижу как раз настоящие. И мне хотелось немедленно что-то сделать, чтобы милые глаза нашей юной вожатой высохли. Чтобы она улыбнулась. Ну или хотя бы просто успокоилась для начала.
– Да вот, соринка в глаз попала… – ответила она. Если бы не непроизвольный всхлип в середине фразы, я бы может и поверил. Нет, конечно. – Иди в отряд, Крамской, не смотри на меня с красными глазами.
– Давайте сделаем так, Елена Евгеньевна, – я сел рядом с ней. Не вплотную, просто рядом. Навалился спиной на забор и запрокинул голову, чтобы смотреть на небо сквозь сосновые ветки. – Я не буду на вас смотреть. А вы представите, что это не я, а ваш психолог, например.
– Психолог? – даже было слышно, как она дернулась. – Я что, похожа на психичку?
– Эй, я же сказал не психиатр, а психолог! – сказал я, обругав себя за то, что забыл, какой сейчас год. – Психов лечат психиатры. Смирительными рубашками там всякими и прочими… электрошоками. А к психологам обычные люди ходят жаловаться на жизнь. Ну, то есть не только жаловаться. Психологи помогают разобраться в проблемах и все такое.
Тут я немного почувствовал себя идиотом. Сам я никогда у психолога не был, а повальная мода на «походы к терапевту» в двадцать втором году двадцать первого века нередко приводила меня в ярость. Особенно, когда мужики этим козыряли. И вот теперь я зачем-то ляпнул слово «психолог». Молодец какой…
– Я ерунду какую-то сморозил, Елена Евгеньевна, – признался я. – Просто читал недавно научную статью о пользе психологии, вот и вырвалось. Давайте как будто сначала начнем. К кому бы вы пошли в первую очередь пожаловаться?
– Ни к кому, – буркнула она. – Это слабаки всякие жалуются, а я вожатый и комсомолка!
– Знаете, в той же научной статье говорилось, что если обиду и какую-то проблему держать в себе, то она никуда не денется, будет бурлить, разъедать изнутри и в конце концов сделает как раз слабее. А вот если выговориться и выпустить ее наружу, то дальше пойдешь с легким сердцем.
– Не читала никогда подобных статей, – всхлипов в голосе вожатой больше было не слышно. – Я учусь на педагога и знала бы, если бы все было, как ты говоришь.
– Тогда не надо жаловаться, – согласился я. С плачущей женщиной не надо спорить. – Но я, как пионер, просто обязан подставить плечо товарищу в трудную минуту. А раз человек плачет, значит минута точно трудная!
Ох и странно же я чувствовал себя, произнося эти слова! Как же фальшиво они для меня звучали! Сейчас она залепит мне пощечину, чтобы я не издевался…
Но совершенно неожиданно для меня она расслабилась.
– Крамской, ну зачем они так? – грустно сказала она. – Я же не сама хотела занять место их обожаемого Игоря, меня сюда назначили. Ой… Я не должна тебе этого говорить, потом же меня засмеют!
– Я никому не скажу, Елена Евгеньевна, – серьезно произнес я. – Давайте представим, что у нас тут пространственно-временной континуум, и все, что о чем мы здесь говорим, никогда наружу не просочится.
– Это же что-то из фантастики, да? – заинтересованно спросила она.
– Ага, – я кивнул. – Такое отдельное место вне времени и пространства.
– Мои родители не хотели, чтобы я поступала в пединститут, – вожатая вздохнула. – Отправляли меня на эконом, чтобы я стала бухгалтером. А я всегда хотела быть учителем. Работать с детишками. Чтобы сюда поехать, даже сессию досрочно сдала. А теперь получается, что… Получается… Что ничего не получается. Анна Сергеевна сказала, что я безынициативная мямля, и что если я не возьму себя в руки, вы меня живьем сожрете.
– Анна Сергеевна уж просто забыла, что не родилась сразу в очках и с указкой, – я усмехнулся. Вожатая тоже хихикнула. – Все у тебя… в смысле, у вас, получается, Елена Евгеньевна. А на Коровину не обращайте внимания, она просто хамка трамвайная.
– Спасибо тебе, Крамской! – она пружинисто встала. – То есть, Кирилл. Ты же Кирилл, верно?
– Пожалуйста, Елена Евгеньевна, – я перевел взгляд с покачивающихся вершин сосен на ее лицо. Глаза уже были почти не красные. Так, чуть припухшие, может быть. – Вы идите, а я чуть-чуть еще посижу. А то нас вместе увидят, начнут сплетничать. Вы же нас уже знаете, живьем сожрем.
Вожатая засмеялась, протянула мне руку, и я серьезно ответил на рукопожатие. По-товарищески. Потом она поднырнула под низкую ветку и скрылась среди листвы.
Я посидел еще минут пять, откровенно кайфуя от тишины, одиночества и случайного причиненного добра.
Громкие голоса я услышал еще до того, как зашел в отряд. Вроде бы кто-то с выражением читал стихотворение на гекзаметре, а потом все громко засмеялись. Я на цыпочках поднялся на крыльцо и заглянул на веранду.
В центре стоял голый по пояс Прохоров. В шортах, но с обмотанным вокруг бедер полотенцем. Другой парень, имя которого я еще не запомнил, сидел на диванчике и громко хохотал. Одет он был тоже странно – в простыню, перекинутую через одно, правда, поверх футболки и шорт.
Еще были Коровина с безымянной прилипшей к ней девицей, двое парней, которых я не запомнил и неожиданно – рыжий миньон Мамонова, Марчуков. И еще одна девушка, которая и стояла в центре с листочком. Судя по всему, она именно с него читала тот заунывный текст, на котором я зашел.
– Ну что вы смеетесь, я же не виновата, что гекзаметр так и должен звучать!
– Надо так и оставить, пусть лучше ржут, чем засыпают!
– Что-то это как-то скучно. Получается, что у нас все представление – это нотация Зевса… Кстати, а бороду мы из чего будем делать?
– Надо Калинину позвать на роль гарпии!
– Там не гарпия, а орел, умник!
– А давайте не Зевс будет, а богиня.
– Какая еще богиня?
– Ну, какая-нибудь. Там же много было богинь, мы в пятом классе проходили. Геката, Афродита…
– Афродита – богиня любви. Подходит к Прометею и говорит: «Ай-яй-яй, ты плохой, мамочка тебя не любит!»
– Где Цицерона? Она точно Древнюю Грецию наизусть знает.
– Ушла Цицерона. Сказала, что у нее законное личное время, и принимать участие в общественной жизни она будет, когда полагается.
– Афина! Афина – богиня мудрости, у нее еще щит и копье!
– Щит… Из чего бы сделать? О, надо у тети Шуры крышку от котла попросить…
– Слушайте, а нам обязательно вот эти унылые стихи читать?
– Согласен, сдохнуть же можно! Давайте у нас будет как будто греческих хор, только песни современные. Та-та-та был плох, барабанщик – бог… Синий-синий иней…
– О, точно! Весь отряд в греческих… этих… как их… Ну, вот что там на Антохе сейчас.
– Тога.
– Точно, тога. Короче, они стоят в тогах и поют строчки из песен… так, Коровина, ты пишешь?
– А что там насчет богини?
– Да подожди ты с богиней со своей!
– Так, я не поняла, мы сценарий пишем или что?
– Значит, Цицерона сказала, что Прометей украл на олимпе огонь, отдал прозябающим людям, а его за это наказали. И пионер потом приходит к скале, этим огнем прогоняет гарпию…
– Орла! Там орел! У орла клюв, а у гарпии – старушечье лицо! Как она старушечьим лицом печень будет клевать?
– Ну может это просто гарпия с клювом…
– Так, всем молчать! Пионер огнем в клюв тыкает, гарпия… ну, в смысле, орел, крылышками бяк-бяк-бяк. Пионер срывает с Прометея цепь, и они гордо держат огонь вместе. По-моему, отлчино!
– А богиня?
– Ну пусть они вместе с Зевсом наказывают. Антоха встанет с правой стороны сцены, а ты – с левой. Ему молнию из картона с фольгой забабахаем, а у тебя крышка от котла…
– Прохоров, ты издеваешься, да?
– Коровина, ты уже определись, ты хочешь богиней быть или нет? Если да, то тебе полагается крышка. Ну, в смысле, щит.
Я присел в сторонке на самый край дивана, чтобы, в случае чего сказать Прохорову, что я тут уж час сижу, просто они были заняты, творческому процессу мешать нельзя, и все такое. Но слушать и правда было интересно. Спрашивать, что конкретно они тут сочиняют, я не стал, но по контексту понял, что завтра вечером в клубе будет мероприятие, где каждый отряд должен будет выйти на сцену и рассказать, какой он прекрасный, замечательный и талантливый. И вот за рождением сценария этой самой презентации я как раз и наблюдал.
Повисла небольшая пауза, на лицах участников креативной команды отразилась работа мысли. Но тут вскочил Марчуков.
– Нет, надо не так! – для убедительности он забрался на диван и сел на спинку. – Короче, этот Прометеус стибрил у богов огонь и хиляет. Видит, стоит такой прикинутый америкашка. В джинсе, ковбойской шляпе и все дела. Он ему говорит: «Хочешь огонь?» А тот ему: «Ноу, отвали, вере аре ю фром?» Ну, Прометей, тогда, говорит: «Ладно!» и дальше идет. А тут ему навстречу француженка. Такая вся на марафете, шарман-фанфан. Он ей такой: «Огонь надо?» А она ему: «Фи, отвянь-завянь!» и в зеркальце зырит. Короче, дальше такой Прометей пошел, а тут ему навстречу я, типа юный пионер! Он мне: «Эй, пацан, у меня огонь есть, хочешь?» А я ему такой: «О, отлично, давай сюда, сгодится!» И мы хиляем вместе с огнем такие к хору в простынях, а вы такие простыни скидываете, галстуки быстро завязываете, и мы все хором поем: «Взвейтесь кострами, синие ночи!» А?
– Марчуков, завянь, а? – Коровина скривилась. – Вечно ты чепухню какую-то придумываешь!
– Эй, а что сразу чепухню? – Марчуков насупился. – Отличная сценка получится! Современная, Мамонов отлично америкашку сыграет, у него и джинсы, и шляпа есть!
– Еще Мамонов… – простонала Коровина.
– Подожди, Коровина… – Прохоров пошевелил бровями, потом посмотрел на Марчукова. – А ты голова! Мне нравится! Так, все поняли, будем делать, как он говорит!
– Так борода мне не нужна, получается? – парень в простыне почесал подбородок.
Тут Прохоров увидел меня.
– О, Крамской! Ты где был?!
– Тут сижу, просто мешать не хотел.
– Так! Коровина! Составишь список популярных песен… ну, остальные тоже подключайтесь! Сейчас я с Крамским кое-что обсужу и вернусь.
Прохоров ухватил меня за футболку и потащил на улицу. Прямо как был, полуголый, в шортах и полотенце поверх. Посмотрел направо, посмотрел налево. Кивнул в сторону синей скамейки неподалеку от корпуса. Заорал на двух младших девчонок, которые остановились рядом с квадратной беседкой и глазели на него
– Ну что вылупились, влюбились, да?
Те захихикали и зашептались. Прохоров сел на скамейку, похлопал рядом с собой ладонью.
– Слушай, Крамской, – начал он тоном заговорщика. – Нам в совете дружины свой человек нужен, понимаешь? Туда Коровина рвется, но во первых, если я ее назначу, то меня Марина Климовна потом зажарит и в речке утопит. И правильно сделает…
– А Марина Климовна – это кто? – спросил я.
– Старшая пионервожатая, ты не знаешь, разве? – Прохоров толкнул меня плечом.
– Я первый раз же здесь, не запомнил всех еще, – я пожал плечами.
– А, ну да, точно, – он хлопнул ладонями по коленям. – Значит, вот какое дело. Совет дружины утверждает мероприятия и занимается их подготовкой. Актив там небольшой, и если тебе на открытом заседании получится втереться к ним в доверие, то тебя тоже примут. А если мы будем узнавать, к чему надо готовиться, то у нас будет больше шансов обойти олимпийщиков. Потому что на спортивных состязаниях они нас точно сделают. Там тигры вообще…
– А это разве честно? – спросил я.
– Что честно? – Прохоров свел брови.
– Ну, получается, что ты меня в совет дружины как какого-то засланца-шпиона что ли отправляешь… – я криво усмехнулся.
– Эй, что еще за шутки! – возмутился Прохоров. – Ты не так меня понял! Нужен человек, который сможет после заседаний совета внятно рассказать мне, что там происходило! Нигде не написано, что это тайна. И вообще-то для этого каждый отряд в совет дружины человека и отправляет…
Звучало так, как будто он оправдывается. Честно говоря, я уже довольно плохо помнил, что там за совет дружины такой, но весь этот разговор напоминал шпионскую конспирацию, что меня очень веселило. Прохоров врать совершенно не умел. Ну, точнее, наверное умел. Просто не любил. И явно испытывал по этому поводу почти физическое неудобство. По его лицу казалось, что у него или зубы болят или колени разнылись, как у старика перед дождем.
Я слушал его отрывистую речь и пытался придумать какой-нибудь убедительный аргумент, чтобы отказаться. Совет дружины… там же все наверняка знают всякие законы пионеров. И еще там не строй, за которым можно спрятаться, а я понятия не имею, какие там принято соблюдать ритуалы. Может там на входе нужно вскидывать руку в салюте и произносить какую-нибудь клятву. Или еще что-нибудь…
С другой стороны, а зачем отказываться? Я всегда могу сказать, что у нас в Горьком было так не принято, а здесь я первый раз. Блин, дурацкое название – Горький. В Горьком, в кислом… Надо сказать, что я в другом городе жил. В Кондопоге, например. Вряд ли тут кто-то был когда-нибудь в Кондопоге, чтобы меня разоблачить…
– Да я понял, понял, Прохоров, можешь не уговаривать, – сказал я, перебив нашего ответственного председателя на полуслове. – Я с тобой полностью солидарен и сделаю все, чтобы наш отряд стал лучшим. И чтобы этих выскочек из спортшколы уделать в финальном зачете.
– Точно? – Прохоров прищурился.
– Да точно, точно, – я подмигнул. – Ты отлично придумал. Ну и да, Коровину туда нельзя отправлять.
– Отлично, я рад, что в тебе не ошибся! – Прохоров вскочил, полотенце упало на землю. – Да что ж такое! Так себе набедренная повязка из полотенца, а если оно на сцене так?! В общем, я пошел, а то они там без меня сейчас насочиняют!
Председатель подхватил полотенце, отряхнул с него налипшую хвою и за пару длинных скачков скрылся внутри корпуса. «А где расписание этого самого совета дружины-то узнать?» – хотел спросить я, но не успел.