Czytaj książkę: «Рим, проклятый город. Юлий Цезарь приходит к власти», strona 5

VIII
Мясник

Восточное побережье срединной части Испании

Проконсульское войско Помпея

75 г. до н. э.

Помпей был в ярости. Он не мог снести унижения, постигшего его в Лавре: видеть, как пылает город, верный оптиматам, и не иметь возможности его спасти стало жестоким ударом по самолюбию полководца. А на оскорбление Помпей привык отвечать жестоко и безжалостно. Недаром он получил прозвище «молоденький мясник» за свои зверские повадки и беспощадные расправы над популярами в Африке, в Италии и на Сицилии, когда шла гражданская война и ими предводительствовал Марий. В те времена казнили даже старейших консулов, а сам Помпей не был даже сенатором, поскольку едва достиг двадцатипятилетия.

После дерзости Сертория, помощника Мария, Помпей готов был напомнить популярам, бесчинствовавшим в Испании, что Мясник вернулся: пусть он сделался старше, но все так же дик, неудержим и безжалостен. К тому же он воодушевился, получив известие от Муции Терции, своей новой жены, с которой вступил в брак после смерти Эмилии, падчерицы Суллы: та сообщала о рождении еще одного потомка. На этот раз она родила сына, а не дочь, как пару лет назад. Мальчик воплощал в себе силу, решимость и будущее. Девочка не воплощала ничего. У Цезаря была дочь. А у него, Помпея, отныне был сын. Это придало ему сил для ответного наступления.

Он изучал карты местности.

Ему нужна была легкая цель: достаточно большой город, при этом без мощных укреплений, плохо защищенный. Предстояло одержать громкую победу, которая не слишком истощит его войско.

– Валенция²¹ подойдет. – Геминий ткнул пальцем в одну из карт, разложенных на столе походного претория. – Быстрорастущий торговый город, скоро станет оживленнее Сагунта, однако расположен посреди равнины, и его не защищают стены. Можно без труда идти на приступ.

Помпей склонился над картой. Когда он выпрямился, город был обречен.

Войско Сертория в Испании

Долина реки Турии

Перперна остался командовать войсками вместе с Гереннием и другими начальниками, Серторий же поспешно отбыл на юг, в Новый Карфаген, чтобы встретить корабли Митридата с деньгами за наемников.

– Он разрушит Валенцию, – сказал Геренний, наблюдая, как Помпей осаждает непрочные стены этого города, стоявшего на равнине возле устья реки Турии. – Там нет военного снаряжения, чтобы дать отпор, и, в отличие от Сагунта, расположенного на возвышенности, город лишен естественной защиты. Если мы ничего не предпримем, Помпей пронесется по Валенции, как квадриги над упавшими людьми во время гонок в Большом цирке.

Картина была жестокой, но соответствовала действительности: именно так и предполагал Перперна, который тем не менее хранил молчание.

– И мы ничего не предпримем? – в отчаянии спросил Геренний. – Поступим так же, как Помпей с Лавром? Неужели мы тоже бросим союзников, не явившись к ним на помощь?

– Помпей добивается крупного столкновения, а Серторий настаивает на том, чтобы мы всеми силами избегали битвы. И, – Перперне было нелегко произносить эти слова, – пусть мы не вмешаемся и дадим Помпею напасть на Валенцию, что приведет к разрушению союзного нам города, но я согласен с Серторием: прямого столкновения надо избегать, по крайней мере до тех пор, пока сам Серторий не вернется с войсками, разбросанными по всему этому краю. Бросить на неприятеля силы, которыми мы располагаем сейчас, означает навлечь на себя страшное бедствие.

На этом разговор закончился.

Кровь кипела в их жилах, бездействие было невыносимо, однако Геренний и другие начальники понимали, что Перперна прав. Следовало дождаться возвращения Сертория.

Валенция

75 г. до н. э.

Помпей двинулся на Валенцию с севера по Геркулесовой дороге²². Ничто не могло остановить его. Валенция была основана в те времена, когда римляне уже властвовали над этими землями и не ожидали серьезных нападений. Город предназначался для торговли, был скорее открытым, чем защищенным, готовым принимать у себя гостей, а не оказывать сопротивление неприятелю. Он был построен для купли-продажи товаров и мало походил на крепость, оборудованную для войны.

Правители города пытались договориться со всемогущим проконсулом и все объяснить: соглашение с Серторием не означает, что они поддерживают популяров или разделяют их убеждения, более того, они даже готовы пересмотреть договор, распахнуть ворота Валенции и впустить грозного посланника оптиматов. Его войску они предложат зерно, вино, масло – все, чего он пожелает.

Но Помпей остался глух к их мольбам и обрушил на северные ворота всю свою мощь. Он построил осадные орудия, в которых не было нужды; тем не менее камни, выпущенные из катапульт, усилили панику среди осажденных.

Видя, с каким ожесточением проконсул пошел на приступ, городские власти решили оказать посильное сопротивление, поскольку догадывались, что, оказавшись внутри городских стен, вождь оптиматов будет неумолим. Они поставили лучников на северной стене, попытались укрепить ворота, которым предстояло выдержать приступ, но толку от этого было мало. Помпеянцы, построившись черепахой, подошли вплотную к крепостным стенам, забросили лестницы и принялись поспешно взбираться наверх, в то время как их сотоварищи подожгли городские ворота. Этот пожар предвосхищал другой, еще более грозный и разрушительный, который вскоре должен был охватить город.

– Ворота уничтожены, – доложил Геминий начальнику; удобно устроившись в тылу, оба наблюдали за приступом.

Помпей не ответил; отвернувшись, он высматривал вдалеке войска Перперны, как недавно делал у стен Лавра. Однако популяры не осмеливались напасть из-за недостатка сил и средств: основную часть повстанческого войска Серторий увел с собой.

– Войдите в город, во имя Юпитера! – приказал проконсул, не сводя глаз с серторианцев, застывших далеко на западе. – Войдите и сотрите его с лица земли!

– Весь город? Уничтожить все? – уточнил Геминий, памятуя о том, что Серторий спас храмы Лавра от разрушения, а также пощадил его обитателей.

– Весь, – подтвердил Помпей.

– А с людьми… что делать? – Геминий хотел получить точные указания, чтобы передать их легатам и военным трибунам.

– Всех, кого застанете с оружием в руках, убейте. Остальных закуйте в цепи и продайте в рабство. Вождей, вступивших в сговор с Серторием… тех, кто…

Он умолк, слова повисли в воздухе.

– Каких? И что с ними делать, проконсул?

– Пощадите, – проговорил Помпей, и Геминию стало ясно, что правителям было бы куда лучше, если бы проконсул приказал их умертвить. Но оставался еще один важный вопрос.

– Кого мы поставим во главе города?

Помпей задумался.

– Луция Афрания, – сказал он наконец. – В его преданности я уверен. Теперь надо поглядеть, умеет ли он быть достаточно жестоким. Для похода против Сертория мне нужны люди, которые, не дрогнув, расправятся с врагом и не падут духом на передовой.

Войско Сертория, в пяти милях от Валенции

Марк Перперна видел, как пламя поглощает город, выросший в последние годы на берегу Турии. Скоро от этой колонии ничего не останется, понимал он. Помпей явно выбрал Валенцию, чтобы предостеречь соседние города, которые хранили верность популярам и Серторию.

Валенция

Луций Афраний вошел в город через северные ворота, охваченные огнем и пробитые снарядами катапульт. Затем он свернул с Геркулесовой дороги, двинулся по кардо, одной из двух главных улиц, шедшей с севера на юг, и отдал своим людям приказ стереть город с лица земли, уничтожив вооруженных мужчин и схватив остальных жителей, включая женщин и детей. Очень скоро городским термам, святилищу Эскулапа и большому главному амбару, где хранилось зерно, суждено было исчезнуть в огне.

Жители в отчаянии метались по городу, тщетно пытаясь спастись от этого праздника уничтожения, огня и крови. Легионеры Афрания убивали каждого встречного, кроме тех, кто падал на колени и показывал, что в его поднятых руках нет оружия; при малейшем сомнении его также казнили без раздумий. Как только сопротивление было сломлено, начались грабежи и изнасилования. Афранию пришлось навести порядок. Даже бойня должна быть упорядоченной. Он разрешил грабежи, но позволил овладевать женщинами лишь после того, как город сгорит дотла. Он не желал, чтобы легионеры забылись, предаваясь утехам, отвлекавшим от конечной цели: мятежному городу предстояло исчезнуть с лица земли. Затем он напомнил, что те, кто облечен властью, должны быть взяты живыми, чтобы предстать перед ним и Помпеем. Только потом он уступит им женщин – пусть тешатся с ними, сколько душе угодно.

Все бросились разыскивать правителей Валенции, гражданских и военных, и вскоре схватили их на форуме, недалеко от храма Эскулапа, в котором бушевало пламя: сам храм был выстроен из камня и мрамора, но солдаты подожгли ткани и предметы обстановки. Дым поднимался из каждого уголка святилища и из всех окружающих домов, отчего в этом районе города стало невозможно дышать. Легионеры вытащили из храма четырнадцать человек, управлявших городом, и поволокли к Афранию и Помпею – в квартал, где дышать, не кашляя, еще было можно.

Геминий наблюдал, стоя за спинами центурионов и опционов.

– Вот они, – сказали легионеры, державшие пленных. – Прятались в одном из зданий форума, рядом с храмом Эскулапа.

Задержанных толкнули в спину, заставив встать на колени перед легатом Афранием и проконсулом Помпеем.

Первый отошел в сторону, чтобы начальник мог пройтись среди несчастных, которые изо всех сил старались сохранять достоинство и не молили о пощаде, молча сдерживая слезы, хотя их город был разрушен, женщины схвачены, друзья убиты, а дети смертельно напуганы.

– Это вы заключили соглашение с мятежником Серторием? – спросил Помпей в отсветах бушующего пламени.

– Да, – кивнул один из правителей, крайний в ряду коленопреклоненных.

Помпей приблизился к нему, довольный тем, что у него появился собеседник.

– Итак, вы решили договориться с ним до того, как я войду в город, – обратился он к несчастному, сложив руки на груди и надменно глядя на него сверху вниз. – Может быть, ты хочешь сказать еще что-нибудь?

– Мы ошиблись, связавшись с Серторием… – пробормотал задержанный в последней попытке пробудить в Помпее хоть сколько-то жалости. – Не заставляй весь город расплачиваться за нашу ошибку. Прикончи нас, если хочешь, но не обрекай остальных на смерть или рабство.

Помпей присел на корточки, чтобы взглянуть собеседнику в глаза. Осужденный все еще стоял на коленях со связанными за спиной руками, рядом были легионеры проконсула.

– Твое имя, – потребовал Помпей.

– Гай Требоний… проконсул, – ответил задержанный.

– Видишь ли, Требоний, – заговорил Помпей, положив руку ему на плечо, точно другу или близкому родственнику, – ты всегда и всюду опаздываешь. Мне пришлось проложить новую дорогу через Альпы, чтобы обойти стороной дикие галльские племена, сразиться и победить саллувиев близ Массалии, пересечь Пиренеи, миновать города, которые, подобно вашему, были верны повстанцам, наконец оказаться здесь и стать свидетелем того, как Серторий поджигает Лавр, колонию союзников Рима, единственного и неповторимого Рима, а не того, который зависит от поддельного сената, созданного предателем, задурившим вам голову. Но всему этому пришел конец. Стирая Валенцию с лица земли, я не просто уничтожаю важнейший город на побережье срединной Испании, но шлю предупреждение другим городам, которые по-прежнему верны этой крысе Серторию. Вот почему, Требоний, Валенцию сожгут дотла, разграбят и навеки сотрут с лица земли и из анналов истории: я сожгу все здания, убью всех вооруженных людей и многих гражданских, которые сотрудничали с вами, а остальных мужчин, женщин и детей продам в рабство. Что же касается вас… – Он убрал руку с плеча Требония и снова поднялся на ноги. – Вас… – повторил он, – я казню… Но вы будете умирать медленно. – Он посмотрел на Афрания, Геминия и остальных начальников. – Разрубите их на куски, но без спешки, и сотворите с ними все самое ужасное, что сможете вообразить. А затем, не вкладывая им в рот монету, бросьте останки на съедение крысам.

– Не-е-е-ет… – завыл Требоний, но его стенания заглушили пинками.

Помпей двинулся по кардо, окруженный пламенем пожаров, пожиравших город, и покинул гибнущую Валенцию, уничтоженную в знак предостережения остальным колониям, верным Серторию. Пройдя мимо полуразрушенных крепостных стен, он достиг берега Турии. Он слышал, что на кельтиберском языке «Турия» означает «белая вода»; теперь ее, возможно, придется переименовать… На берег приводили сотни связанных людей и перерезали им горло над кристально чистой гладью реки. Убитых было столько, что вода покраснела.

Валенция всю ночь пылала за спиной Помпея. Пока не сгорела дотла.

На рассвете легионеры все еще бродили по городу, высматривая, что можно украсть, но больше ничего не осталось. Как ни странно, сохранилась часть мацеллума, овощного рынка в одном из городских кварталов, рядом с тянувшимися вдоль реки огородами, которые до того рокового дня кормили горожан, ныне убитых или обращенных в рабство.

Легионеры, не останавливаясь, проходили мимо лотков, где все еще блестели свежие овощи, покрытые каплями утренней росы²³.

IX
Снова Македония

Фессалоника, римская провинция Македония

75 г. до н. э., за двадцать пять дней до срока уплаты выкупа

Лабиен пребывал в отчаянии: море казалось вечным, время же текло и медленно, и стремительно. Медленно, потому что корабль, казалось, никогда не достигнет места назначения – Фессалоники. Стремительно, поскольку он все еще не раздобыл деньги для выкупа, а из срока, назначенного пиратами, уже истекло двенадцать дней. Почему Цезарь не выговорил себе больше времени? Стоя на носу корабля и все сильнее печалясь с каждым пролетающим часом, каждым уходящим мгновением, Лабиен то и дело проводил рукой по лбу, а плавание все не кончалось. Он не достал ни одного таланта из пятидесяти обещанных, ни одной драхмы из трехсот тысяч, которые предстояло собрать. Триста тысяч драхм, или миллион и двести тысяч сестерциев. Безумие.

Тит вздохнул, глядя на горизонт.

Чтобы почувствовать себя хоть сколько-нибудь полезным, он старался неукоснительно следовать указаниям Цезаря и после высадки в столице Македонии первым делом обратился к римским властям с просьбой доставить личное письмо Цезаря, предназначенное для его семьи, чтобы те как можно скорее послали его в Рим по государственной почте. Он подкупил почтовых чиновников и попросил отправить письмо незамедлительно, пообещав, что, если оно дойдет, их ждет дополнительное вознаграждение: Тит был уверен, что мать Цезаря заплатит тут же.

«На случай, если дела пойдут плохо», – сказал Цезарь, передавая ему письмо; в нем он обрисовывал сложившуюся обстановку и на всякий случай прощался с Корнелией, Аврелией, маленькой Юлией и остальными.

Передав письмо чиновнику, Лабиен не стал обращаться к новому наместнику – вернее, к его помощнику, поскольку Курион отправился в военный поход на север, за пределы Фракии. Вместо этого Тит связался с местной знатью. Даже если бы Курион оставался в городе, у Лабиена имелось предельно точное указание Цезаря: «Не ходи к наместнику». Лабиен понимал причину его настойчивости: Курион никогда бы не стал помогать патрицию из партии популяров.

Пердикка, македонский вождь, отправившийся пару лет назад в Рим, чтобы через Юлия Цезаря подать иск против Гнея Корнелия Долабеллы, продажного наместника провинции, достиг немалых успехов и сделался образцом для македонской знати. Он принял Лабиена весьма любезно. К ним присоединилась Миртала, молодая женщина, обесчещенная Долабеллой и ставшая супругой Пердикки. Вскоре она покинула зал, оставив мужчин обсуждать дела, но само ее появление было знаком того, что Пердикка желал выразить римлянину свою признательность.

Лабиен был встревожен и украдкой поглядывал по сторонам. Несмотря на гостеприимство, даже сердечность хозяев, он понимал, что им не хватает денег – того, в чем он больше всего нуждался. Дом был просторным, удобным, с внутренними дворами, большими и уютными, – в одном были даже портик и колонны, – но убранство выглядело скудным, мозаики кое-где обветшали, а фрески поблекли от сырости. Как и повсюду в Македонии, это свидетельствовало об упадке некогда могущественной знати, которая много веков назад, при Александре Великом, властвовала над всем миром, от Греции до Индии.

Он перешел к делу и быстро рассказал о похищении Цезаря. Пердикка слушал внимательно. Архелай, его близкий друг, сопровождавший Пердикку во время поездки в Рим, чтобы свидетельствовать о преступлениях Долабеллы, сидел рядом и с таким же неподдельным любопытством прислушивался к словам гонца, присланного защитником, который некогда помогал македонянам, даже устроил им бегство из Рима, когда все обернулось против них.

– Я прекрасно тебя понимаю, – ответил Пердикка, как только Лабиен завершил рассказ о событиях последних недель, – но, хотя многие из нас весьма сочувствуют Цезарю, – он покосился на Архелая, и тот кивнул, – мне будет непросто выполнить твою просьбу. По крайней мере, полностью. Но прежде чем ты меня перебьешь, – (Лабиен уже открыл было рот), – позволь кое-что объяснить. Нет необходимости напоминать, что мы в долгу перед Цезарем. Думаешь, я забыл, как он сделал все возможное, чтобы римский суд удовлетворил наш иск против Долабеллы? Как мы вместе, плечом к плечу, сражались с наемниками этого гнусного преступника на улицах Рима в те бурные дни? А когда римские власти разыскивали нас после смерти Долабеллы, именно Цезарь предоставил в наше распоряжение корабль, чтобы мы могли тайно и без всякой опасности для себя покинуть город. Нет, мой друг – позволю себе называть тебя именно так, ведь именно так я бы обратился к самому Цезарю, – я ничего не забыл, но ты видишь, как скромно я живу. Да, меня уважают в Фессалонике, но ты человек наблюдательный и наверняка заметил признаки нехватки средств в моем доме и в моей семье, как и у всех прочих македонцев. Долабелла обирал нас, присваивал наше имущество и довел нас до полного оскудения. Следующие наместники не были такими же продажными и не стремились с таким же бесстыдством наживаться за наш счет, но они не снизили налоги. В довершение ко всему нынешний наместник Гай Скрибоний Курион начал поход против дарданцев и мёзов за пределами Фракии и потребовал, чтобы мы оплатили очередное военное предприятие римлян. Снабжение своих войск он возложил на фракийцев, однако Македония также обязана внести свой вклад. Поэтому мы едва держимся на ногах. Ты просишь меня внести сто пятьдесят тысяч драхм из трехсот тысяч, которые требуют пираты, но я не могу собрать такую сумму, не обратившись ко всем городским аристократам, которые, подобно мне, благодарны Цезарю.

Лабиен снова сделал попытку заговорить, но Пердикка поднял руку, призывая его к молчанию, и продолжил свою речь:

– Знаю, знаю, ты хочешь сказать, что Цезарь обещает вернуть нам не только те деньги, которые мы уплатим, но и сумму, равную этой, так что помощь в его выкупе будет выгодна для нас. Не совсем понимаю, как он собирается это сделать, но не сомневаюсь, что раз он предлагает такой уговор, то непременно придумает, как сдержать слово. Тем не менее его обещание не меняет сути. Мы просто не соберем столько денег, тем более за несколько дней, ведь ты не можешь ждать долго – тебе надо вернуться к пиратам и доставить выкуп. Вот как обстоят дела, мой друг.

Лабиен понимал, что нет смысла выпрашивать деньги или признаваться, что Цезарю пришлось покинуть Рим, помимо прочего, именно из-за ссоры с оптиматами и иска против Долабеллы. Его собеседник ясно сказал, что может и чего не может сделать: он был бы рад помочь Цезарю, да нечем.

– Сколько вы сможете собрать, скажем, за два-три дня, прежде чем я снова отправлюсь в плавание? – осведомился Лабиен, стараясь говорить прямо и деловито.

Пердикка и Архелай переглянулись.

– Возможно, шестьдесят тысяч драхм, – сказал первый.

– Пожалуй, – кивнул второй.

Лабиен покачал головой, но его беспокойство только усилилось: это означало, что в следующем городе ему придется просить не сто пятьдесят тысяч драхм, а двести сорок.

По правде сказать, изначально он рассчитывал на Фессалонику больше, чем на Митилену.

Но в Фессалонике он потерпел неудачу.

Все шло наперекосяк.

Сопровождаемый матросами и слугами, Лабиен понуро зашагал по улицам города к порту, чтобы вернуться на корабль и дожидаться там денег, обещанных Пердиккой и Архелаем.

Они пересекли оживленную площадь, запруженную торговцами. Движимый врожденным любопытством, Лабиен пытливо озирался: это был невольничий рынок. Работорговля процветала при любой погоде и в любые времена, как виноградарство или выращивание оливковых деревьев. У работорговцев водились деньги, но они никогда не давали взаймы.

– Ты, придурок, поднимайся, – приказал один из работорговцев какому-то человеку с цепями на запястьях и лодыжках, который был выставлен на продажу, но, похоже, отказывался подчиняться и показывать себя во всей красе.

Лабиен заметил, как проницателен взгляд раба, продолжавшего сидеть на земле вопреки приказу работорговца.

Хлыст свистнул в воздухе и со звоном хлестнул непокорного. Один, два, три, четыре удара… Наконец раб поднялся. На его теле виднелись многочисленные следы от ударов плетью: на груди, руках и ногах. Видимо, только это заставляло раба подчиняться.

– Непокорный, но крепкий, как дуб, – объяснял работорговец. – В нем чувствуется прирожденный боец, прекрасный гладиатор, главное – его приручить.

Рабы, гладиаторы… все это не волновало Лабиена. У него имелись более важные дела – например, убедить власти Митилены выдать ему двести сорок тысяч драхм… Он повернулся, чтобы продолжить путь к гавани, и внезапно столкнулся с человеком, неслышно стоявшим у него за спиной.

– Простите, – пробормотал он.

Человек ничего не сказал, смерил его презрительным взглядом и, не приняв извинений, двинулся к торговцу, чтобы переговорить с ним.

Лабиен посмотрел вслед незнакомцу. Он не знал, что перед ним Лентул Батиат, ланиста, наставник гладиаторов из бойцовской школы в Капуе, путешествующий по восточным провинциям в поисках бойцов с редкостными качествами.

– Этот мятежник, возможно, подойдет мне, – заговорил Лентул.

– Его зовут Спартак, – отозвался торговец. – Сколько ты предлагаешь?

Деньги, вечные деньги.

Лабиену был безразличен их торг. Его волновало нечто гораздо более важное, чем заурядная купля-продажа раба, презренного существа, воспринимавшегося в римском мире только как товар.

Внезапно он подумал, что если вернется в Фармакузу, не собрав выкуп, то сам станет рабом, станет никем.

Они жили в безумном мире, где все в одно мгновение превращалось в ничто, а жизнь – в смерть.