Czytaj książkę: «Алый медальон: Искра в степи»

Алый медальон: Искра в степи.

Глава 1. Красный медальон.

г. Фивы, Древний Египет, 524 год до н. э.

Напротив древнего города раскинулось море военных шатров. Ревели верблюды, ржали кони. Палящий зной плавил воздух, и лишь редкие пальмы дарили приятную прохладу уставшим от перехода воинам.

— Позовите Дария, моего личного копьеносца! — Персидский царь Камбиз в пурпурном платье с золотой цепью на шее возлежал в шатре и вкушал с золотого блюда виноград.

Внутрь вошёл молодой мужчина с завитой чёрной бородой.

— Приветствую, мой царь! — произнёс он.

— Присядь рядом. Отведай этих яств, выпей со мной вина, а после поговорим о важном.

Дарий возлёг напротив правителя и поднял кубок, мгновенно наполненный стоявшим рядом чёрным мускулистым рабом. Некоторое время они вкушали яства, прерываясь на краткие беседы о походе по завоеванию Египта. Наконец царь, насытившись, подал знак рабам, и те спешно покинули шатёр, оставляя их вдвоём.

— Дарий, сын Гистаспа, ты проявил себя хорошим воином и талантливым командиром. У меня есть для тебя особое поручение. Слышал ли ты об оазисе Аммона, что в десяти днях пути отсюда, в глубине египетской пустыни?

— Да, мой царь.

— А известно ли тебе, что Оракул храма Аммона не поддержал моё правление Египтом?

— Известно.

— И ты понимаешь, что подобного я не прощаю?

— Да.

— Я отправляю в оазис пятьдесят тысяч воинов. Ты поведёшь их. Принеси мне голову жреца и сожги там всё дотла!

— Воля твоя будет исполнена, повелитель.

— Выступайте завтра!

Войско шло уже седьмой день. Пятьдесят тысяч пехотинцев, всадников, погонщиков верблюдов, обозных слуг — вся эта людская река текла по раскалённому сердцу пустыни, поднимая тучи красной пыли, видимые на много парасангов. Дарий, сын Гистаспа, личный копьеносец царя Камбиза, ехал в авангарде на крепком нубийском жеребце и щурился от нестерпимого блеска песков.

Цель — оазис Аммона. Приказ — смерть жрецам и огонь.

Он помнил взгляд Камбиза, когда тот отдавал повеление: тяжёлый, налитый гневом пополам с безумием. Царь не прощал непокорства даже богам. Вернее, особенно богам. Дарию, тогда ещё молодому, но уже отмеченному доверием командиру, это казалось опасной затеей, но не ему было спорить с владыкой.

На восьмой день горизонт почернел.

Сначала это была лишь тонкая полоска на юге, на которую никто не обратил внимания — мало ли пыльных вихрей гуляет по пустыне. Но к полудню полоска выросла в стену. Тёмно-бурую, клубящуюся, с багровыми проблесками молний внутри. Ветер стих, как бывает перед ударом, и наступила неестественная, звенящая тишина. Верблюды заревели, кони захрапели, прядая ушами в сторону надвигающейся тьмы.

— Укрыться! — закричал Дарий, разворачивая коня. — Буря! Все в низину!

Он видел, как передние ряды засуетились, как забегали погонщики, пытаясь уложить верблюдов на песок и прикрыть их тюками. Но было поздно.

Стена ударила.

Мир исчез. В один миг день превратился в ночь, воздух стал плотным и горячим, как кипящее молоко, а каждый вдох — мукой. Песок забивался в ноздри, в уши, под сомкнутые веки. Дарий успел лишь спешиться, натянуть на голову край плаща и прижаться к боку коня, чувствуя, как дрожит от паники огромное животное.

Вой ветра заглушал всё: крики воинов, ржание, хрип умирающих. Он шёл стеной, перемалывая плоть и камень. Дарий ощутил, как что-то сильно толкнуло его в спину, и он упал на песок, инстинктивно перекатившись и прижавшись к какой-то каменной гряде. Конь исчез — то ли сорвался, то ли был унесён ветром. Мысли путались.

«Ахурамазда, за что?» — успел подумать он, прежде чем потерять счёт времени.

Очнулся он уже один, в серой полумгле. Буря всё ещё ревела, но словно бы отдалилась: её вой доносился приглушённо, как из другого мира. Дарий поднялся на ноги, отплёвываясь от песка, и осмотрелся. Он стоял у входа в пещеру — точнее, в расщелину, открывшуюся в скале.

Видимо, ветер содрал пласт мягкой породы, обнажив то, что веками было скрыто.

Узкий проход уводил в темноту. Выбора не было: снаружи его убило бы за час. Дарий подобрал валявшийся рядом смоляной факел — один из тех, что несли в обозе, — высек огонь и шагнул внутрь.

Пещера оказалась рукотворной. Слишком ровные стены, слишком правильный свод. Гробница. Пахло древностью, сухой пылью и ещё чем-то — горьким, похожим на ладан, но с тошнотворным оттенком гниения. Вдоль стен стояли каменные сосуды с истлевшими подношениями, а на полу лежали скелеты животных — жертвы, принесённые, должно быть, ещё при фараонах.

В центре, на возвышении, покоилась мумия.

Она была не похожа на аккуратно запелёнутые тела, что Дарий видел в храмах Мемфиса. Пелены истлели, обнажив иссохшую, похожую на пергамент кожу, натянутую на выступающие кости. Рот оскален в посмертной гримасе, жёлтые зубы обнажены, тёмные провалы глазниц, казалось, следили за каждым его движением. И на шее у мертвеца, прямо на груди, лежал медальон.

Круглый, размером с ладонь. Каменный. И он был алым — глубоким, насыщенным цветом, словно вобрал в себя всю кровь, когда-то пролитую в этой гробнице. Под слоем пыли он слабо мерцал, реагируя на свет факела.

Дарий замер. Инстинкт воина и придворного, пережившего не один дворцовый заговор, подсказывал ему: не трогай. Но другое чувство — голодное, жадное любопытство и внезапно проснувшееся желание, в происхождении которого он не успел разобраться, — толкало вперёд.

Он протянул руку и сжал пальцы на медальоне.

Камень был тёплым. Не от жары — от чего-то иного, живого, пульсирующего глубоко внутри.

И в этот миг мумия открыла глаза.

В пустых глазницах зажглись два зелёных огонька, а костлявая рука с нечеловеческой скоростью метнулась вверх и вцепилась в его запястье. Хватка была как стальной капкан.

— М-о-ё-ё! — проскрипела-прошептала тварь, и её дыхание — сухое, как песок за стеной, и холодное, как лёд с гор, — коснулось его лица.

Страх плеснул в груди ледяной волной, но Дарий не стал бы копьеносцем царя, если бы поддавался панике. Свободной рукой он выхватил стальной меч и рубанул наискось, целя в то место, где у живого человека была бы шея. Клинок с хрустом рассёк сухие позвонки, и голова мумии откатилась в сторону. Но тело не остановилось. Вторая рука вцепилась в его плащ, подтягиваясь ближе, и Дарий увидел, как отрубленная голова медленно поворачивается к нему лицом, разевая рот.

Он рубил и рубил, уже не целясь, вкладывая в удары всю силу и весь ужас. Кости трещали, пыль стояла столбом, а тварь всё шевелилась, скребла когтями по каменному полу. Тогда Дарий, вспомнив наставления магов из Вавилона, выхватил факел и прижал его к сухим останкам.

Плоть вспыхнула с неожиданной жадностью, словно была пропитана маслом. Зелёное пламя взметнулось до потолка, и по пещере разнёсся пронзительный, сверлящий визг, от которого заложило уши. Огонь пожирал мумию, кости и даже каменную крошку, на которую упали первые капли жидкого пламени. Дарий отшатнулся, прижимая медальон к груди, и смотрел, как корёжится и исчезает в зелёном костре то, что едва не убило его.

Через несколько минут всё было кончено. На возвышении осталась лишь горстка пепла, да обугленный камень. Дарий сполз по стене, тяжело дыша, и только теперь заметил, что на поясе у мертвеца, уцелев среди истлевших покровов, висит кожаный футляр. Внутри лежал свиток.

Он развернул его дрожащими руками. Письмена были незнакомы — ни персидская клинопись, ни египетские иероглифы, ни даже древневавилонская вязь. Но Дарий, проведший юность среди учёных писцов, обладал редким даром: он понимал языки, интуитивно угадывая смысл. А этот язык, казалось, сам ложился в голову, проступая сквозь строки, как сквозь мутную воду.

«Возжелав исполнения сокровенного, подари каплю крови и частицу души этому медальону. Но не проси слишком многого — чем больше желание, тем большую часть своей бессмертной души ты отдашь тьме».

Внизу шла ещё одна строка, нацарапанная торопливо, почти неразборчиво, явно не тем, кто писал основной текст: «Я, Хети-ка, жрец Амона, заплатил всем, что имел. Не повторяй моей участи. Но если ты уже здесь — значит, иного пути нет».

Дарий перечитал свиток трижды. Буря за стенами пещеры всё не стихала. Запасы воды, что остались в его бурдюке, таяли с каждым часом. А выходить наружу было равносильно смерти. Он оказался в ловушке. И в руках у него была лишь одна надежда — гладкий, тёплый камень красного цвета.

На третий день жажда стала невыносимой. Губы потрескались, язык распух, мысли ворочались медленно, как камни. Дарий подполз к выходу из пещеры, но ветер швырнул ему в лицо пригоршню песка, и он отступил обратно. Тогда он понял, что выбора нет.

Острым краем меча он надрезал ладонь. Кровь закапала на медальон, и камень мгновенно впитал её без остатка, став из алого чёрным. Воздух сгустился. Факел замигал, словно кто-то вытягивал из него свет.

— Задай вопрос, — прошептал голос из ниоткуда. Он не звучал извне — он родился внутри головы Дария, мягкий, вкрадчивый, с нотками далёкого шипения.

— Я… хочу выжить, — прохрипел он пересохшим горлом. — Я хочу выбраться из этой проклятой пустыни и вернуться к своему царю.

— Это всё? — В темноте перед ним обозначилась тень — высокая, колеблющаяся, с неясными очертаниями звериной морды.

— Всё, — выдохнул Дарий.

— Будет исполнено. Но ты отдашь каплю своей души за эту малость. Справедливая цена, не так ли?

Он не успел ответить. Тело пронзила острая боль — не в раненой ладони, а где-то глубже, внутри, за грудиной. Словно невидимая рука сжала сердце и, поколебавшись мгновение, вырвала из него крошечный, невесомый кусочек. Боль была короткой, но ощущение потери осталось. Дарий вдруг понял, что чего-то лишился навсегда — какого-то тёплого, светлого воспоминания из детства, лица матери или первой любви. Он не мог вспомнить, чего именно.

Тень исчезла. Медальон снова стал алым, но теперь в его глубине пульсировал живой, злой огонёк. И Дарий вдруг понял: буря утихнет завтра на рассвете. Он выйдет на восток, найдёт русло высохшего ручья, по нему — колодец, а там — остатки рассеянного войска. Он выживет.

Он поднялся на ноги. Свиток он сжёг — незачем кому-либо ещё знать эту тайну. Медальон повесил на шею, спрятав под доспехом. И улыбнулся впервые за много дней.

Когда спустя месяц он стоял перед разгневанным Камбизом и рассказывал о чудовищной песчаной буре, погубившей армию, он лгал легко и вдохновенно. Ни слова о красном камне. Ни слова о том, что в ночь перед возвращением в лагерь он испробовал медальон второй раз, попросив для себя толику власти и влияния, и тень снова взяла свою плату — на этот раз память о погибшем друге.

Царь выслушал. Поверил. Велел готовиться к новому походу.

А Дарий, вернувшись в свой шатёр, долго сидел в темноте, сжимая в кулаке маленький алый диск, и слушал тихий, убаюкивающий голос, который больше не покидал его: «Ты далеко пойдёшь, копьеносец. Очень далеко. Я покажу тебе дорогу…»

Снаружи ревели верблюды, и ветер носил по лагерю запах горелой серы.

Глава 2. Совет тьмы.

г. Персеполь, строящаяся столица, 519 год до н. э.

Одна из сокровищниц за Стоколонным залом.

Дарий, сын Гистаспа, шёл по коридорам своего ещё не достроенного дворца быстрым, размашистым шагом, и стража едва поспевала за ним. Факелы в бронзовых кольцах выхватывали из темноты барельефы крылатых быков и профили воинов в чешуйчатых доспехах. Царь не смотрел на них. Его правая рука то и дело тянулась к груди, где под пурпурным кафтаном покоился тёплый камень.

Он вызвал демона трижды за эту неделю. Трижды платил воспоминаниями. Сегодня платить придётся снова.

У входа в сокровищницу он резко остановился и повернулся к начальнику стражи:

— Никто не входит. Что бы вы ни услышали.

— Повелитель...

— Что бы ни услышали, Артабан. — Дарий вперил в него взгляд, и тот отступил, низко поклонившись.

Массивная дверь из ливанского кедра, обитая медными полосами, закрылась за царём с глухим стуком. Звякнул засов. Дарий остался один среди своей казны.

Зал был огромен, но свет единственного масляного светильника, который он зажёг, выхватывал лишь малую часть богатств. Сундуки с золотыми дариками, амфоры с благовониями из Аравии, кипы драгоценных тканей, груды серебряных блюд, отнятых у мятежных сатрапов, — всё это мерцало в полутьме грудой сокровищ, ради которых любой смертный пошёл бы на убийство. Дарий смотрел на них без всякого интереса. Ему нужно было другое.

В центре зала, среди этого великолепия, стоял низкий столик из красного дерева, инкрустированный слоновой костью и самоцветами. На нём лежал лишь один предмет — небольшой алый диск, похожий на каплю застывшей крови.

Дарий приблизился. Сел на резной табурет напротив стола и несколько мгновений просто смотрел на медальон. Тот слабо пульсировал, словно вторя биению сердца. Или предвкушая его.

— Ты голоден, — произнёс царь вполголоса. — Я чувствую. С тех пор, как тот сак появился в лагере, ты не находишь себе места. Боишься? Или злишься?

Камень молчал. Но воздух вокруг него едва заметно завибрировал, как над раскалённой жаровней.

Дарий достал из-за пояса короткий кинжал с рукоятью в виде головы грифона. Лезвие было острым настолько, что рассекало волос, упавший на него. Царь закатал рукав, обнажив левую руку, — вся она, от запястья до локтя, была покрыта сеткой тонких белых шрамов. Следы прежних сделок.

Он не колебался. Короткий, точный надрез наискось через ладонь — и кровь закапала на камень.

Первые капли впитались мгновенно, без остатка, словно диск был не полированным минералом, а иссохшей губкой. Дарий сжал руку в кулак, выдавливая ещё, и смотрел, как алый цвет медальона наливается чернотой. Ладонь саднило, но боль была привычной, почти дружеской.

Воздух над столешницей сгустился. Задрожал. Из ниоткуда потянуло холодом — не зимней стужей, а могильным холодом, от которого деревенеют пальцы и иней выступает на коже.

Светильник замигал, затрещал. Тени по углам сокровищницы зашевелились, поползли к центру, словно змеи, и начали сплетаться в одну — высокую, колеблющуюся, с неясными очертаниями звериной морды.

— Ты долго не звал меня, царь, — прошептала тень. Голос её рождался не снаружи, а где-то внутри головы Дария, мягкий, вкрадчивый, с нотками далёкого шипения. — Я уж решил, что ты нашёл себе другого советника.

— У меня есть вопросы, — оборвал его Дарий.

— Конечно, есть. — Тень колыхнулась, и в глубине её, там, где у живого существа были бы глаза, зажглись два зеленоватых огонька. — У тебя всегда есть вопросы. А у меня всегда есть цена. Но сегодня... сегодня ты нервничаешь. Я чую твой страх, Дарий, сын Гистаспа. Это так... вкусно.

Царь сжал зубы и рывком поднялся с табурета. Он обошёл столик кругом, и тень повернула голову вслед за ним — беззвучно, как сова.

— Расскажи мне о саках! — бросил он, останавливаясь. — Где их слабые места? Как их разбить?

— О, саки... — прошелестела тень с оттенком удовлетворения. — Тебе нужна победа любой ценой? Или тебе нужна победа, которая не опустошит твою казну и не положит половину твоей армии на корм степным стервятникам?

— Не играй со мной. Говори.

Тёмная сущность приблизилась вплотную — Дарий физически ощутил, как холод коснулся его щеки, его уха. Зашептала:

— Их земли лежат за Яксартом, у моря Арал. Семь племён, каждое выставляет до десяти тысяч всадников. Поклоняются богу солнца Митре и Священному Мечу. Языки их различны, но обычаи схожи. Все важные решения принимают сообща, в кругу вождей.

— Это я знаю! Ближе к делу. — Дарий резко развернулся, оказавшись нос к носу с колеблющейся тьмой. Та не отшатнулась, лишь втянула воздух, словно пробуя его на вкус.

— Ближе к делу? Ты нетерпелив сегодня. Неужели та маленькая искра на востоке так тебя напугала?

Дарий замер. Пальцы его сжались в кулаки.

— Ты знаешь.

— Я знаю то, что знаю. — Тень повела плечами, и её очертания на мгновение стали почти человеческими — высокий, сутулый жрец в истлевшем балахоне. — А ты знаешь мою цену. Но я сегодня добр. Я отвечу на первый вопрос без дополнительной платы — просто потому, что мне любопытно, что ты будешь делать. — Зелёные огоньки мигнули. — Итак. Пеших копейщиков у массагетов нет. Их бронзовые мечи-акинаки коротки и непригодны для рубки с коня. Против обученной пехоты им не устоять. Но главная их слабость... — Тень выдержала паузу, и светильник мигнул снова, — они просты и бесхитростны. Они доверяют. Дождись конца лета: в поисках пастбищ они сами разбредутся по степи. Побей сначала одних, затем переодень своих воинов в их одежды и напади на остальных. Они примут твоих солдат за союзников и не успеют взяться за оружие.

Дарий медленно выдохнул. Он представил себе эту картину: резня в ночи, крики на чужом языке, лошади, мечущиеся среди шатров. Это было подло. Это было именно то, что нужно.

— Ты коварен, демон, — произнёс он негромко. — Я рад, что ты не служишь никому другому.

— Я привязан к камню, — ответила тень, и в голосе её почудилась тоска. — Не ты первый, кому я служу, и не ты последний.

Дарий снова остановился. Вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел его обдумать:

— А что случилось с прежними хозяевами?

Тень развернулась к нему всем телом. Зелёные огоньки вспыхнули ярче — и в них мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Это новый вопрос, царь. Ты знаешь цену.

Дарий выдержал её взгляд. Мгновение. Другое. В висках застучало: он знал, что демон потребует ещё одно воспоминание, ещё один кусок его души. Глаза сами собой метнулись к шрамам на левой руке — свежему порезу и старым, побелевшим.

— Нет, — произнёс он твёрдо, и слово это далось с трудом, словно невидимая рука сжимала горло. — Это всё. Уходи.

Тень не шелохнулась.

— Уходи, я сказал!

Светильник вспыхнул с последней, отчаянной яркостью — и погас, погрузив сокровищницу в кромешную тьму. Но тьма эта длилась лишь мгновение. Когда пламя масляного фитиля занялось снова, в зале было пусто. Лишь удушливый запах горящей серы плыл в воздухе, тяжёлый и липкий, оседая на золоте и самоцветах грязным туманом.

— Я ухожу, царь, — раздался шёпот уже откуда-то издалека, из глубины камня. — Но будь осторожен. На востоке зажглась искра, которую тьма не может поглотить. Я не вижу её. Не чую. Но я её боюсь. Прощай — пока ты снова не позовёшь меня.

Дарий стоял один в окружении своих сокровищ. Левая ладонь всё ещё кровоточила, капли падали на пол, разбиваясь о каменные плиты. Он не замечал этого. Он смотрел на медальон — снова алый, безмолвный, пульсирующий слабым, злым огоньком в глубине.

«Искра, которую тьма не может поглотить», — повторил он мысленно. И впервые за много лет царь царей почувствовал нечто, что почти забыл.

Надежду. Или страх. Он уже не различал их.

Резким движением он сорвал со стены плащ, замотал кровоточащую руку и направился к выходу. Тяжёлая дверь содрогнулась под его ударами.

— Открывай! — крикнул он страже.

Снаружи, в коридорах недостроенного Персеполя, ревели верблюды, и ветер носил по каменным залам запах горелой серы, который ещё долго не могли выветрить даже сквозняки с гор.

Глава 3. Буря.

Пыльная буря не утихала уже неделю, гоня над степью горячий позёмок и клубящуюся стену бурого песка. Молодой скотовод Абай плотнее подоткнул полог из двойного стёганого войлока, заменявший дверь в его низкую юрту, и подкинул последние лепёшки сушёного кизяка в едва тлеющий очаг. Тонкая струйка дыма поднялась вверх и исчезла в круглом отверстии в своде.

Зашевелилась и закашляла старенькая мать, закутанная в тёплые шкуры, что-то тихо бормоча во сне.

Отхлебнув прокисшего кумыса из кожаного бурдюка и слушая стук песчинок по войлоку, юноша задумался.

«Ручей засыпало песком. Даже овец не напоить, коня — тем более». Он с трудом проглотил внезапно ставшую вязкой слюну. «Через неделю закончатся последние запасы. Воды почти нет — ту малость, что осталась, отдам матери, а сам буду допивать этот вонючий кумыс. Буря и не думает стихать. Что делать? Попробовать пройти вдоль ручья к истоку, набрать воды? А если не найду путь назад? Затеряюсь в красных песках и оставлю мать одну».

Год назад такая же буря полностью засыпала большой караван из страны желтолицых, шедший в Персию с шёлком и фарфором, уничтожила пастбища и много скота, заставив общину откочевать на новое место. Но и здесь стихия застала их врасплох. Основная часть рода ушла далеко на север, к тучным весенним пастбищам, а ему пришлось остаться из-за резко приболевшей матери. Абай был младшим и единственным, кто уцелел из пяти её сыновей — остальные сгинули в набегах на сатрапии или в межплеменных войнах.

Когда здоровье матери пошло на поправку, из пустыни налетела эта проклятая буря. Он успел лишь загнать небольшое стадо овец в ближайший каменный распадок, укрыть старыми кошмами, привязать коня с наветренной стороны юрты и тоже укрыть. За несколько дней половина отары погибла, задохнувшись от пыли и жажды. Остальных пришлось поместить в юрту, поделившись драгоценной водой; теперь они тихо лежали у входа, тесно прижавшись друг к другу.

Умирать не хотелось. И смотреть, как угасает от жажды родная мать, — тоже.

Юноша посмотрел на затихших овец. «Топить очаг больше нечем. Придётся опять питаться сырым мясом», — понурив голову, подумал он.

Сквозь завывания ветра со стороны распадка донёсся дикий, злобный визг. За стеной ему вторило конское ржание, овцы зашевелились и заблеяли, теснее прижимаясь друг к другу.

«Что там такое?!» — Абай вскочил, схватил тяжёлый кожаный бич со свинцовым шариком на конце и с трудом выбрался наружу. С наветренной стороны низкое жилище, стоявшее на открытом месте, уже засыпало песком почти наполовину. Дальше сотни шагов ничего не было видно, хотя стоял полдень, — тусклый диск солнца едва пробивался сквозь бурую пелену. Прикрывая лицо куском ткани, Абай обошёл юрту и осмотрел коня. Тот всё не успокаивался, испуганно дёргая привязь и мелко дрожа.

— Тише, тише, родной! — прокричал он, стараясь перекрыть вой ветра, и ласково погладил жеребца по голове и шее.

Конь затих и лишь прядал настороженными ушами, косясь в сторону распадка.

«Надо проверить. Может, кому помощь нужна». Абай стал спускаться навстречу ветру в расщелину. Снизу снова раздался визг, и донёсся стойкий запах мертвечины.

«Дохлых овец песком занесло, трупного запаха быть не должно!» — удивился он, крепче стиснув бич. Прошлой зимой этим бичом он на скаку проломил череп наглому волку, напавшему на отару. Теперь толстая серая шкура зверя грела зимними ночами мать.

Абай замедлил шаг, всматриваясь в пелену пыли. Впереди послышались возня и обиженное рычание. Наконец он приблизился настолько, чтобы разглядеть происходящее. На месте оставленных овец зияла глубокая воронка, а на её дне над грязным трупом овцы боролись две тощие, голые и лысые человеческие фигуры.

«Гули!!! — с ужасом осознал Абай, пятясь. — Нужно бежать!»

Спотыкаясь, он вернулся в юрту, сжимая в ладони оберег — потемневшую бронзовую фигурку носорога из далёких земель Чёрного континента, доставшуюся от прабабки, а той — неведомо от кого.

«Пока буря не закончится, мне не откопать юрту, не двинуться следом за общиной. А когда твари дожрут овечьи трупы, придут сюда — сначала за конём, потом за нами».

Он стал лихорадочно вспоминать всё, что рассказывали белоголовые аксакалы долгими зимними ночами. «Гуль — очень ловкая и быстрая, но не особо сильная нежить. Они бежали на север из пустошей страны персов, где по указу царя Кира принялись нещадно истреблять всю нечисть во славу Ахурамазды. Охотятся чаще стаей из двух-трёх особей. Питаются гнилой мертвечиной, разрывая могилы или подбирая падаль, но в голодные дни могут напасть на одинокого путника, задрать широкими когтями и либо сожрать на месте, либо утащить в логово — подождать, пока мясо протухнет. Плохо видят в темноте, но обладают отменным нюхом и слухом. Убить гуля можно только одним точным ударом в голову — от второго удара рана затягивается, и он оживает. Кожа его тверже сухого дерева, даже сильные удары мечом не всегда оставляют раны. Насытившись, гуль становится неповоротливым и спешит в логово, где впадает в спячку на две-три недели, пока снова не проголодается».

Абай крепко задумался. Как одному справиться с двумя, а то и с несколькими тварями? Только застать врасплох и немедля убить, не дав всей стае напасть разом. Из оружия у него была лишь тяжёлая камча да небольшой острый кинжал в простых кожаных ножнах — подарок отца на пятнадцатилетие. Отцовские же меч и лук пришлось обменять на лекарственные травы для матери.

Приняв решение и стараясь не разбудить мать, он полностью разделся и куском ткани принялся натирать кожу оставшимся кумысом, перебивая запах давно немытого тела. Зачерпнув из остывшего очага горсть чёрной сажи с пеплом, он густо смазал влажное тело. Одежду и сапоги оставил в юрте, нацепил только меховую набедренную повязку с притороченным кинжалом, повесил оберег на шею и взял бич.

Всю дорогу до расщелины ветер, казалось, только крепчал. Мелкие песчинки больно жалили кожу, а пыль забивала прищуренные глаза. Оставшийся путь Абай преодолел на четвереньках, стараясь не шуметь, — ветер всё равно уносил звуки и запахи назад, в сторону юрты.

Над краем воронки он приподнял голову и всмотрелся вниз. Гули уже перестали драться и увлечённо терзали вторую овечью тушу; от первой остались лишь разбросанные косточки да клочья шерсти. Насытившись, твари с трудом взобрались по противоположной стенке и, переваливаясь с боку на бок, засеменили вдоль русла, порыкивая друг на друга. Абай тенью двинулся следом, держа дистанцию, но вскоре они скрылись за стеной пыли, и только следы на песке не дали ему потерять ориентир.

Глава 4. Курган.

Чёткие отпечатки лап среди барханов привели к большому каменистому холму, густо поросшему кривым кустарником. Следы, петляя, уходили в глубокую узкую нору у подножия. Юноша выждал ещё немного и пополз в темноту. Проход был тесным, но вскоре расширился, так что можно было стоять в полный рост, лишь чуть пригнувшись. Впереди посветлело, и через несколько десятков шагов Абай осторожно вышел в просторную пещеру. Сверху, несмотря на пыль, сквозь широкое круглое отверстие в своде виднелось красное небо.

«Курган! Это же курган древнего вождя, а не пещера!» — с удивлением понял он, когда глаза привыкли к темноте и различили в центре на возвышении каменную резную гробницу, украшенную золотом и самоцветами. Повсюду на полу были рассыпаны костяки и черепа разных размеров, встречались и почти целые тушки степных животных. У основания гробницы, скрючившись, лежала особь покрупнее, вторая помельче свернулась чуть поодаль.

«У меня будет только один удар!» — мысль билась в голове, лицо вспотело, по телу разлился холодок, а сердце застучало быстрее. Напасть он решил сначала на крупного трупоеда — с мелким будет проще. Чуть отступив от стены, Абай раскрутил над головой хлыст и мощным импульсом сверху вниз послал свинцовое грузило в лоб спящей твари.

Нежить высоко подскочила и неуклюже рухнула навзничь, суча лапами и хрипя. Абай потянул рукоять на себя, но грузило намертво застряло в костях черепа. Мелкая тварь уже ворочалась, разбуженная предсмертными хрипами вожака. Дёрнув ещё пару раз и убедившись, что быстро освободить оружие не получится, он бросил бич на пол и выхватил кинжал.

Тварь уже летела на него, занося когтистую лапу для удара в горло. Абай на пределе возможностей отскочил в сторону, в темноту, и затаился, пригнувшись и спрятав лезвие за спиной. Гуль, промахнувшись, упал, перекатился через спину и, широко расставив лапы, принялся озираться. Но человек, вымазанный чёрной сажей, сливался с тёмной стеной, стоя беззвучно и не шевелясь. Тварь принюхивалась, тихо порыкивая и дёргаясь из стороны в сторону, но не могла его обнаружить. Едва она повернулась к нему спиной, Абай разбежался, запрыгнул ей на спину, обхватил ногами поясницу и одним резким движением вонзил широкое лезвие отцовского кинжала чуть ниже затылка, перерубая толстые позвонки и рассекая жилистую шею.

Два сцепившихся тела покатились по каменному полу и застыли.

Спустя некоторое время Абай тяжело поднялся и, прихрамывая, побрёл к выходу, сжимая окровавленный кинжал. Он не заметил полупрозрачную фигуру, стоявшую у каменной гробницы в центре кургана.

— Достоин! — едва слышно прошептали призрачные губы древнего воина.

Ветер наконец стих, небо начало очищаться от бурой пыли, а далеко на востоке вставало весеннее солнце.

— Сынок, это ты? — донёсся голос матери, когда он вошёл в юрту.

— Да, мама.

— Проснулась — тебя нет, только овцы перепуганные… — приподнимаясь на лежаке, сказала она.

— Я уходил в степь. Были дела, — ответил он, накидывая меховую жилетку и пытаясь скрыть чёрное от сажи, перемазанное кровью тело.

— Сынок, помоги выйти, мне уже легче. Хворь прошла, только слабость в теле осталась, — женщина протянула руку.

В полумраке она плохо видела, но когда, поддерживая её, Абай помог выбраться под утреннее солнце, мать разглядела сына и испугалась.

— Что с тобой? Ты такой грязный! Это кровь? Ты поранился? — забросала она его вопросами, чуть не плача.

— Нет, мама, это не моя кровь. — И он кратко рассказал о случившемся.

— Надо быстрее уходить из этого дурного места.

— Скоро уйдём. Нужно накормить и напоить скот, откопать юрту и повозку, сделать запас чистой воды. Путь неблизкий.

— Хорошо, сынок. Только давай не задерживаться тут долго, как бы ещё какой беды не вышло.

— Постараюсь всё сделать быстро.

Абай вспомнил оставленный в глубине кургана бич и слова одного старейшины: «Если удастся убить эту тварь — сожгите тело дотла. А голову можно выгодно обменять у наших жрецов или у чужеземцев. Купцы тоже дают хорошую цену».

Серебро им с матерью точно не помешает: овец осталось всего шесть, запасов еды — на неделю, да и не мешало бы выкупить оружие отца. Вдоль реки, по которой они двинутся на север, стояло несколько зажиточных поселений земледельцев, и там у него наверняка купят эти две страхолюдные головы.

Тело зачесалось от запёкшейся крови, живот свело от голода. Накормив мать и оставив её у входа наслаждаться свежим воздухом после стольких дней в затхлой юрте, он наскоро перекусил холодной бараниной и пошёл к ручью отмываться.

Текучая вода уже немного очистила русло от песка, унося его вниз по течению. Вдоволь напившись ледяной воды, Абай принялся песком и глиной оттирать с тела корку сажи, грязи и крови. К тому времени, как он вернулся в юрту, солнце достигло зенита и начинало припекать всё сильнее.