Главное на сегодняшний день – это продуктивный обмен опытом и знаниями. Те ребята, которые будут в дальнейшем обучать нас с вами на протяжении месяца, они словно из моего детства. Такие же простые и свои в доску люди. Но стоит им заговорить о своем деле, как они превращаются в настоящих, в тех, кто мы есть сегодня – в людей, способных смотреть шире и глубже на простые вещи в современном мире.
Я смотрю на них, и на вас; и я вижу красоту. Я вижу…
Тут его уверенная речь оборвалась на мгновение, потому что он заметил меня. Он утратил дар речи, и на несколько недолгих секунд в зале повисла тишина.
–…Я вижу связь между всеми нами, и она неслучайна… – Он как-то сконфузился, потер лоб ладонью, и на его лице заиграла легкая улыбка. – Вообще, это удивительно, когда события опережают тебя на столько, что ты иногда просто теряешь дар речи. Когда ты вдруг останавливаешься, и смотришь вокруг себя; оглядываешься по сторонам, в попытке заметить нечто, что ускользает из-под твоего чуткого внимания. И ведь иногда можно заметить совсем маленькую, но очень важную деталь.
Мы сделали это… Сделали это для вас. Чтобы вы имели возможность узнать об этом, и передать это знание по всему миру.
Спасибо! Мы продолжим через десять минут!
Он бросил взгляд в мою сторону, и я приметил в нем недовольство. Он отошел к своим помощникам, и о чем-то стал переговариваться вместе с ними.
Наверняка, речь шла обо мне. Не стоило в этом сомневаться.
Играла музыка. Все снова предались общению друг с другом.
В очередной раз я подхватил с разноса бокал с игристым напитком.
Али спустился со сцены и подошел ко мне.
–Крайне вдохновляющая речь! – сказал я ему. – Успех делает свое дело. Помню, когда мы познакомились, из тебя и слово трудно было вытянуть.
–Как и из тебя, – ответил он мне. – Мы оба были дикарями, если помнишь.
–Я бы так не сказал. Скорее, у нас был иной жизненный опыт, нежели, чем у остальных.
–Теперь все по-другому. И мы соперники. Я не хочу этого говорить, но мне совсем не нравится, что ты здесь находишься.
–Вижу, вы, ребята, сильно взволнованы моим появлением. Не стоит паниковать. Мне всего лишь нужна информация. Без нее я не уйду.
–Нам всем нужно знать что-то. Но не всем из нас это дано.
–Философствование – слабая защита.
–Что тебе нужно?
Его терпение лопнуло. И я пошел напролом.
–Я доберусь до ячейки, – говорю я. – Сегодня же. Этим вечером, или ночью. Вскрою ее, возьму то, что мне принадлежит, и уйду туда, откуда пришел. С твоей помощью или без нее.
–У тебя ничего не выйдет. Слишком поздно. Ты опоздал.
–Не забывай о своей дочери, Али. И о супруге тоже.
–Не смей вмешивать в это мою семью!
–Никто их не тронет. До определенного момента.
–Я знаю тебя, Айдын. Ты можешь только угрожать. Играть на чужом чувстве страха. Все те слухи, что ты, якобы, отморожен на всю голову, ничего не стоят. Меня ты запугать не сможешь. Потому что я знаю, к действиям ты не перейдешь.
–Мы можем проверить это сегодня же.
–И что ты сделаешь? – Он прыснул. – Убьешь их?
–Я могу сделать это. С меня не убудет. Я ненавижу семейственность. Так что, думаю, что смогу испытать немалую долю извращенного удовольствия, когда буду насиловать твою жену на глазах у маленькой девочки; перед тем, как покончить с ними.
–Твоя проблема в том, что тебе еще никто и никогда не мстил. Ты еще не знаешь, насколько холодным может быть это блюдо.
–Я не буду с тобой спорить. Когда-то мы были хорошими друзьями. Не нужно думать, что я забыл то время. Только вот вышло так, что наши пути разошлись. Вот и все. Ничего личного.
Теперь твое дело – это телефонные звонки, встречи с клиентами и управление людьми. Твоя мечта сбылась. Это факт. Стабильная жизнь обычного человека с невнятным прошлым.
Рано или поздно, придется с этим попрощаться.
–Как ты узнал про ячейку?
–Этого я тебе не скажу.
Мы прекратили диалог. Наступило молчание. У нас словно была передышка между раундами. Я допивал шампанское. Он смотрел в сторону.
Теперь было важно то, что он скажет. Мне не нужно было его подталкивать. Он сам найдет слова.
–Посмотри вокруг, – говорит он. – На этих людей. На обстановку. Пропитайся общим настроением. И скажи мне, что ты чувствуешь.
–Отвращение.
–Ты ответил слишком быстро. Это самообман.
–Хорошо. Только из уважения к тебе, я скажу правду. Мои ощущения таковы, что я нахожусь в чуждой мне атмосфере неприкрытого карьеризма. Ты, и тебе подобные, только и можете, что собираться на своих закрытых вечеринках, и обсуждать новые способы достижения цели, и того, как бы заработать еще больше деньжат. Вам всегда мало. Вы ненасытные. Больше всего во всем этом меня раздражает то, что вы забираете к себе людей, подобных мне. Свободных людей. Независимых людей. Вы превращаете их в свою программу. Делаете из них новый элемент своей прекрасной системы.
Между мной и вами черта. Абсолютно четкая и видимая. Мы чужаки друг для друга. Мы из разных стран.
Вот, что я чувствую.
–Тогда уходи. Мирно. Пусть эта черта станет более ощутима.
–Хорошо. Я передам привет твоим домашним.
Я поставил бокал на столешницу и собрался уходить.
–Ключ от ячейки в доме у старика, – сказал мне Али. – В ящике его рабочего стола.
–Отлично! Я знал, что ты сделаешь правильный выбор!
–Мир меняется, Айдын. Сомневаюсь, что ты сможешь приспособиться в нем.
В его голосе улавливались нотки сочувствия.
–Это будут мои личные проблемы, – ответил я ему.
–Собираешься попасть в дом к старику старым способом?
–Только через дверь, братан. Только так.
–Там непростой замок. Приготовься попотеть.
Я прикладываю указательный палец к виску, и, прощаясь, отдаю ему честь…
…Опыта по открыванию чужих замков у меня гораздо больше, чем думает Али. Поэтому с замком я справился быстро. У меня не было сомнений по поводу отключенной сигнализации. Я знаю, что старик включает ее только в том случае, если отправляется в длительный отъезд. Сейчас был не тот случай.
В квартире было темно и тихо.
Однажды я уже бывал в апартаментах старика. Помнится, в тот момент мне приходилось скрывать свое волнение; мое лицо краснело, и на смуглой коже это было особенно заметно. Мой возраст тогда приближался к пятнадцати годам, и я только начинал свое знакомство с миром, дверь в который открыл мне этот ворчливый и строгий мужчина-инвалид, передвигающийся в кресле-каталке.
Гектор. Это его имя. Перед ним пасовали многие. Что уж взять с подростка, вроде меня, оказавшегося дома у своего вечно чем-то недовольного учителя?
С тех пор прошло шесть лет. Я снова здесь, в этих стенах. Но у меня было ясное ощущение того, что здесь ничего не переменилось. В то время как внутри меня несколько раз перевернулся весь мир. От этого резко почувствовалось мое нынешнее положение: мой возраст, мой жизненный опыт, мое взросление.
Я копаюсь в памяти.
Кажется, здесь шесть или семь комнат. Две просторных студии, и спальни. Где находится кабинет старика, я точно не помнил.
Пришлось включить интуицию.
На секунду мне показалось, что в квартире есть кто-то еще. От этого я снова почувствовал себя взволнованным мальчишкой, каким был раньше. И при этом возник небольшой пробел, на месте которого находилась связь между моим волнением и этим местом. Все это удивляло меня, но не могло отвлечь от главного.
Я заглянул в одну комнату. Спальня. Прошел через коридор, открыл еще одну дверь. Уборная. Просторная комната; душевая кабина, ванна и биде.
Двинулся дальше, стараясь не напороться на что-нибудь в темноте и не наделать шума. Ощущение того, что я здесь не один, не покидало меня.
Зонирование холла и кухни высокой стойкой. За ней, – за диваном, и парой кресел, и невысоким столиком, – две двери. Подошел к ним, и открыл ту, что справа; увидел комнату, похожую на кабинет. Вошел.
На рабочем столе нашел лампу, нащупал круглый выключатель, и немного повернул его. Появился тусклый свет.
Увидел по паре выдвижных ящиков справа и слева.
Потянулся к тому, что был ближе, и услышал за спиной женский голос:
–Кто вы такой?
Обернулся, и увидел девушку.
Невероятно красивую девушку…
Я весь замер, и не мог пошевелиться.
Место пробела занял четкий образ…
Я уже видел ее. Именно в тот день, когда впервые оказался в этой квартире. И в тот момент все вокруг меня остановилось, перестало существовать. Ни до, ни после не повторялось со мной подобного. Только тогда.
И вот теперь, – снова.
Нужно было запомнить ее образ. Унести его вместе с собой. Оставить его в себе. Я не понимал смысла этого неожиданного желания. Но, по какой-то причине, я ему доверился беспрекословно.
Я постарался разглядеть цвет ее глаз, блестящих в темноте. Но почему-то она не смотрела на меня. Ее стеклянный взгляд падал куда-то мимо.
Вдруг я ощутил волну страха, исходящую от нее, и это вызвало во мне разочарование, которого я не мог позволить себе выказать.
Нарушив нависшую над нами тишину, она сказала:
–Вы не мой отец. Только он бывает в своем кабинете. Остальным тут делать нечего, так он говорит. Все, кто к нам приходят, ожидают его появления при входе. И не в такой поздний час. Я повторю свой вопрос: кто вы? Назовите себя!
Она проявляла напористость, хотя было ясно, что для нее это было непривычно: ее голос заметно дрожал.
Я онемел.
Ее красота обезоруживала.
Я переступил через себя, и ровным тоном ответил:
–Я возьму то, что мне нужно, и уйду.
Но я не хотел уходить.
–Вы работаете на моего отца? Хотя, нет… У вас добрый голос. У большинства людей, работающих на моего отца, голоса несколько заискивающие. С вами другое.
Она хотела воззвать к моей доброте? Или это была неожиданная честность, которую подогнал испуг?
Я не мог позволить себе солгать ей.
–Я не работаю на вашего отца.
–Конечно, нет… Жаль, я не могу видеть вас.
Теперь я понял причину сосредоточенной отстраненности ее взгляда. Она была слепа. И я был невидим для нее.
–У меня странное чувство, – сказала она, – будто мы с вами уже раньше встречались. Когда-то давно. Мы не знакомы?
–Сказать откровенно, у меня тоже подобное чувство.
Снова повисла пауза. Мне трудно было говорить. Хотелось наслаждаться молчанием.
Я думал, как мне унести все это с собой: свой трепет, и колотящееся сердце, и тепло, разлитое внутри. И я не находил в себе сил поднять этот груз. Одному это сделать было слишком тяжело.
–Вам нужны деньги? – спросила она.
–Нет. – Во рту у меня пересохло. – Нет, мне не нужны деньги.
–Тогда что же вам нужно забрать?
–Просто вещь. Неприметная мелочь.
–Звучит, как загадка. Дайте какую-то подсказку. Иначе, – слишком расплывчато.
Я вынужден был переключить свое внимание к изначальной цели.
–Это ключ, – сказал я.
Выдвинул первый из четырех ящиков.
–Для чего он вам?
–Он поможет мне получить кое-что важное для меня…
Открыл второй, – бумаги, металлические коробочки с сигареллами.
–Важное для вашего отца…
Следующий ящик, – … Вот оно! Ключ-карта для нужной мне ячейки!
Поиски заняли немного времени.
–Важное для всех нас.
Я пригляделся: ярлычок на карточке с верным номером ячейки. Бинго!
–Даже боюсь предположить, какого рода важность вы имеете ввиду, – сказала она.
–Для меня всегда было важно увидеть мир, под иным углом, воочию, – сказал я, убирая ключ в свой карман. – Это бесконечно будоражит мой разум.
–Весьма глобально. – Она покачала головой, не скрывая сарказма. – Как же жаль, что мужчин никогда не волнует любовь.
Она сделала наигранный вдох.
–Почему же? Это тоже занимало меня. Только раз.
Она добилась своего. Мы перешли на светскую беседу.
–Ах, – она вздохнула, – наверняка, это была несчастная любовь. Ваш неудачный опыт. Или нечто схожее. И, скорее всего, вы до сих пор сожалеете…
–Почти, так оно и есть. – Я заметил, как на моем лице заиграла улыбка. – Я видел ее лишь однажды. Мы даже не общались. Но мне хотелось этого, как никогда раньше.
–И… – Она сконфузилась. – И почему же вы с ней не заговорили?
–Мы оба были еще детьми, к тому же из разных социальных слоев. Как понимаете, нас окружало множество условностей.
–Наверняка, все еще можно изменить! – Она была полна альтруизма. – Вы знаете, где она теперь? Что с ней стало?
–Знаю…
Все это время я приближался к ней. Так, чтобы ей был слышно, и чтобы это не стало для нее неожиданностью. Я вышел из-за стола, и сделал несколько нескорых и коротких шагов в ее сторону. Теперь мы были близки. Я почти чувствовал ее горячее дыхание.
–Боже! – сказала она, и впервые ее глаза моргнули. – Что со мной?
–Вам нехорошо?
–Я не знаю…
–Вы такая красивая!
Ее лицо покраснело, а глаза заблестели от слез. Я еще никогда не видел такого искреннего счастья в чьих-то глазах. Благословление в темноте. Слепота и внутренний свет. Вот, что сейчас с ней творилось.
–Зачем вы говорите это? – спросила она.
–Потому что не могу молчать, – ответил я.
–Вы нашли ключ?
–Да, я нашел его.
–Именно тот ключ, который был вам нужен? Вы не ошиблись?
–Я не ошибся…
–Мне придется рассказать своему отцу о вас.
–Надеюсь, что он услышит только самое лучшее.
Она улыбнулась. Мне хотелось поцеловать ее. И мне казалось, что она этого хотела тоже.
–Я ждала вас там, в своей комнате, за запертой дверью. Слышала, что в квартире кто-то чужой. Я думала защищаться. Надо было мне остаться там, и не высовываться…
–Теперь вы сожалеете?
–Да! Конечно, я сожалею! Отец не оставит вас в покое! Он вас найдет! И, быть может, отнимет вашу жизнь… Я больше не встречу вас…
–Это вряд ли, – успокоил я ее. – Мы с вашим отцом старые знакомые. И он всегда относился с уважением к нашим отношениям.
–Вот как… – Ее возбужденное сознание начало успокаиваться. – Возможно ли, что я когда-нибудь снова смогу услышать ваш голос?
Все внутри меня сжалось, скукожилось, и проснулась такая скорбь, какой я не чувствовал, кажется, еще никогда.
–Мне нужно идти, – сказал я, и сделал несколько уверенных шагов.
Вдруг она спросила:
–Как вас зовут?
Я снова застыл.
Она выглядела, как обнаженный нерв. Как натянутая струна. Как каменное изваяние, скорбящее об утраченной любви.
–Айдын, – сказал я. – Это мое имя.
–Хорошо. – Она сделала глубокий вдох. – Марьяна. Так нарекли меня при рождении… Вы запомните мое имя?
–Я унесу его с собой…
Уже далеко за полночь. На вокзале пусто. Редкие сонные лица проходят мимо. Где-то тихо играет музыка.
Я целенаправленно иду в секцию с камерой хранения. Я почти схватил удачу за хвост. Осталось немногое.
Бегло осматриваю ячейки, и нахожу среди них нужную. Достаю прокси-карту и подставляю ее под сканер. Металлический щелчок, и замок открывается.
Как и всегда, пульс у меня ровный. Но внутри меня мальчишеское ликование, и мне это не совсем нравится. Я на грани. Мне хочется радоваться, как домашнему псу, которому выдался шанс побывать на природе.
Я открываю дверцу.
Ячейка пуста.
–Не может быть.
Мне не верится в то, что я вижу.
Я ощупываю стены ячейки в попытке отыскать тайник. Все безуспешно. Здесь ничего нет.
Что-то здесь не так.
Я был полностью уверен…
Вдруг за моей спиной, в вокзальной тишине, раздается старческий голос.
–Цель достигается разными способами, – говорит он. – Но таким, как ты, всегда приходиться прибегнуть к умопомешательству.
До того, как обернуться, я уже знаю, кому он принадлежит. Я узнаю этот голос в любом возрасте, сколько бы времени не прошло с того момента, как он говорил со мной в последний раз.
–Тебе не догнать этой черепахи, Ахиллес, – говорит он.
Гектор. В своем механическом кресле-каталке.
Вот его фронт: дорогой костюм, чаще всего кремового оттенка; пепельного цвета седина; такая же борода, которой он редко уделяет внимание, и поэтому она больше выступает атрибутом мужественности, нежели показателем изысканности; заметные кольца на руках; золотистые часы с круглым циферблатом на кисти.
За фронтом: уставший, затянутый пеленой, взгляд; грубость в голосе; высокомерный тон.
Когда я снова вижу все это, моей злости не находится предела.
–Как ты узнал? – спрашиваю я. – Никто не мог тебе сказать что-то. Или…
–Я живу гораздо дольше тебя, Айдын. По своему опыту могу сказать, что информацию не обязательно выбивать из людей силой. Не обязательно переходить на угрозы или совершать противозаконные действия. Информация находит меня сама, хочу я того, или нет. Так я устроил свою жизнь.
–Ты что-то не договариваешь, старик!
–Возможно, ты прав. – Он надавил на рычажок на подлокотнике, и кресло приблизило его ко мне на пару метров. – Но разве сейчас это имеет какое-то значение? Задумайся об этой минуте. Момент поражения. Тебе не хочется добиться правды самому? Неужели тебе нужно, чтобы я вывалил ее к твоим ногам, как пакет с мусором? Для чего? Чтобы ты мог покопаться в этом, и ощутить запах гнили и фекалий? И не узнать ничего, кроме разочарования? М? Скажи мне.
–Ты никого и никогда не мог чему-то научить. Не нужно и сейчас стараться сделать это.
Тень разочарования касается его лица. Во время короткой паузы, он оглядывает пустынный зал ожидания. Кроме нас здесь пара бодрствующих людей, уткнувшихся в свои мобильники, и столько же дремлющих, раскиданных по разным скамейкам.
–Поезда уходят и приходят, Айдын, – говорит он. – Но станция всегда одна. Та станция, где твое сердце. Твоя станция. Скажи мне, где она, и я укажу тебе дорогу к твоему дому.
–Нет такой остановки, где мне хотелось бы сойти, – отвечаю я. – И нет того вагона, на котором мне хотелось бы от всего сбежать. Это пустой разговор, старик.
–Мы не пересекались с тобой уже долгое время. Но мне все еще трудно забыть тот момент, когда я впустил тебя в свою жизнь. Видишь ли, я открыл перед тобой двери, и ничуть не сожалею об этом.
–Ты ни капли не изменился.
–Мы оба не изменились. Я вижу на твоем лице ту же пустоту, что и раньше. Она все еще в тебе, в твоих глазах.
К чему он ведет?
–У всех есть своя станция, Айдын. Не стоит отрицать очевидное. Сегодня ты сошел на ней. На короткое время. Твой мир перевернулся. Многое, из того, что ты знал, больше не будет таким, как прежде. Не нужно убеждать себя в обратном, сынок.
Моя станция…
–Марьяна – это единственное, что ищет твое сердце. Единственное, чего желает твоя душа.
–Не смей! – Я вдруг становлюсь зол.
Неужели он нащупал мое слабое место?
–Всем нужна любовь, – продолжает он. – Без нее мы умираем.
–Я не боюсь смерти!
–Тогда бойся жизни! Бойся пустоты! Той пустоты, которую заполняет другой человек!
–К чему ты клонишь, черт тебя возьми?!
–Возвращайся! Будь снова с нами! Будь с теми, кого ты любишь, и кто любит тебя по-настоящему!
–Хватит нести чушь!
–Возвращайся! И это будет твой самый правильный выбор за всю твою жизнь, – прошлую и будущую! Только глупец отказывается от очевидного!
–Ты рехнулся, Гектор!
–Я желаю для тебя только лучшего.
–То, что я думаю, не может быть правдой.
Он замолкает. Дает мне передышку. Дает время на раздумья.
Но я не хочу выбирать. Здесь не о чем думать.
–Нет… – говорю я себе. – Нет…
–Я понял, что Марьяна нужна тебе, как воздух, когда вы были еще совсем детьми. Какие-то подростки, ничего более. Молоко на губах не обсохло. Подумать только, вам обоим тогда было по пятнадцать лет… Но если бы ты только мог видеть себя со стороны, Айдын. Когда ты увидел ее, в одно мгновенье ты превратился из мальчика в мужчину. Я увидел в тебе готовность отдать жизнь за женщину, которую ты любишь!
–Ты специально подстроил все это, верно? Не было никакой ячейки. Ты предупредил своих людей, и вы разыграли передо мной весь этот спектакль, чтобы только я смог увидеть ее.
–Вот ты и отыскал свою правду, сынок. Без моей или чьей-то помощи.
–Но ты использовал ее! Как ты мог использовать свою дочь?!
–Я подарил ей минуты счастья! – Он ткнул указательным пальцем в мою сторону. – Точнее, ты подарил! Ты, и только ты, Айдын!
–Чертов сумасшедший старик!
–Когда-то давно я бы сказал, что моей дочери не достоин такой тип, как ты. Даже больше, – я бы сказал, что ее вообще никто не достоин. Теперь же я понимаю другое. Вы предназначены друг для друга. Как земля и небо.
–Замолчи! Заткнись!
–Бедная девочка! Всю жизнь провела в темноте! Разве тебе не жалко этого несчастного человека? Ее горе в ней же самой, и она неспособна простить себе все в одиночку. Ей нужен кто-то, кто сможет отыскать для нее свет во тьме.
–Она справиться сама, – говорю я. – Она умная…
Невероятно! Ты используешь ее, как и всех, кто попадает в твою орбиту!
–Я желаю для своей дочери только счастья! Ты – ее счастье! И даже не вздумай это отрицать! Если бы я не устроил весь этот фарс, твоя душа так и не смогла отозваться на что-то в этом мире. Ты так и продолжал бы натыкаться на пустоту.
В дальнейшем ты мог бы вспоминать этот вечер, как маленькое приключение. Или как прогулку перед сном.
Но ты не сможешь. Твой мир треснул, и ты уже никогда не станешь таким, как до этого.
Вспомни эти слова, когда поймешь, что старик был прав! Прав так же, как и всегда!..
Жестокость, которую я причиняю людям, возвращается ко мне порой в причудливых формах. Я не сторонник веры в то, что все поступки оборачиваются вспять: добро – добром, зло – злом, и так далее.
Суть не в том, что я не верю в это. Суть в том, что для меня не существует оттенков. Я всего лишь делаю то, что считаю нужным делать. Вот и все.
И, все-таки, на чьей же стороне я действую? На стороне добра или зла?
Определенно, я не гуманист. Это я понял уже давно.
Проявлять сожаленье я не умею. Это факт.
Некоторое время Нелли сидела молча. Она положила подбородок в свою раскрытую ладонь; локоть упирался в подлокотник; одна нога лежит на другой. Могло показаться, что это поза скучающего человека. Но я уже знал, что в ее случае, – это больше поза мыслителя.
В таком положении она провела последние пять минут моего монолога (говорил я гораздо дольше, и она, как опытный психолог, выбрала нужный момент, чтобы не прерывать меня; по обыкновению, лишняя информация всегда отфильтровывается).
Сделав глубокий вдох, она сказала:
–Да… Признаюсь, некоторые моменты меня тронули… Здесь необходимо немного вербализации – мне хочется расставить акценты, если ты не против.
Я кивнул: не против.
–Ты продолжаешь чувствовать себя уверенно в разных социальных ролях, и, если я правильно поняла, это со временем превратилось для тебя в некую забаву. Никакого дискомфорта ты не испытываешь.
–Нет, – сказал я. – Абсолютно никакого дискомфорта. Мне доставляет огромное удовольствие то, как работает мое сознание. Я даже бываю рад этому.
–Хорошо. Теперь следующее. Правильно ли я понимаю, что ты никогда ни о чем не сожалеешь?
–Это верно. Возможно, я ошибаюсь, но сожаление для меня тесно связано с самоедством. Ясно, что в этом нет ничего страшного. Но ко мне это не имеет никакого отношения.
–И нет никаких сожалений по поводу Марьяны?
Мне бы хотелось дать моментальный ответ, устроить рикошет для такой остроумной уловки, – так я обычно поступаю, – но во мне стала звучать музыка, и запели голоса. Имя разбивалось на слоги, на тона, на три уверенных шага к умиротворению. Морские волны. Линия горизонта. Пляжные песчинки на щеках, на губах. На чужих губах…
Нелли, не получив от меня вербальной реакции, продолжила нажим:
–Видишь ли, мой дорогой, эта девушка вызывает в тебе непростые чувства, и теперь ты можешь убедиться в этом сам. Если нужно было подтверждение, то оно перед тобой, – здесь и сейчас. Здесь не может быть никаких сомнений. Ты мог опустить это место в своем рассказе, обогнуть его, оставив, как нечто совершенно постыдное, и не имеющее к тебе никакого отношения. Но ты словно вошел в транс, и мне не хотелось тебя останавливать. Я просто не имела на это права.
Я помолчал еще какое-то время, стараясь со всех сторон разглядеть правду, что предстала передо мной; затем сказал:
–Любовь – это океан. Мне его не переплыть. Я должен видеть берег. Или хотя бы знать, что если нырну, то это будет не последний мой вздох. Через пару десятков метров мне все равно нужно будет вынырнуть. Одним словом, мне необходима суша…
Сожаление? Вряд ли! Я бы не назвал это так. Здесь совсем другое.
–Тогда что же это?
–Это то, что принадлежит только мне. Она всегда будет в моем сердце, даже если я решу выкинуть ее из своей головы…
Даже не верится, что я сказал это вслух…
–Не стоит удивляться себе, – сказала Нелли. – Ты всего лишь в очередной раз подтвердил тот факт, что ты человек. Вот и все.
Человек без сожалений.
Нелли была профессионалом в своей области. Она знала, какие именно вещи ее клиенту нужно услышать из ее уст, даже если он сам имеет о них какие-то смутные представления. Мы оба проговорили мои скрытые переживания, так сказать, станцевали вокруг них быстрый, но четкий, танец.
Внутри меня снова все расстановилось по своим местам.
Надо же! Мне начинало казаться, что я просто изменяю себе, поддаваясь любовной лихорадке!
На самом деле все нормально. Как и всегда.
Скоро эта буря уляжется. И можно будет двигаться дальше к своему предназначению.
–Ну что ж! – Нелли хлопнула себя по коленкам. – На сегодня закончим! Не забывай, что консультационный процесс неисчерпаем.
Я не буду рекомендовать тебе продолжать. Ты проявляешь крайне высокий уровень зрелости, какой обычно не характерен для молодых людей твоего возраста.
Но, Айдын, если тебе будет, что сказать, знай, двери этого кабинете всегда открыты. Будь уверен, в продуктивных рефлексиях нет ничего страшного.
Я понимал, о чем она говорит. Ее тонкий юмор в конце нашей встречи помог мне расслабиться.
За консультацию я благодарил ее молча, кивком головы. Она отвечала мне тем же, не забывая о своей легкой улыбке.
Затем я уходил. Мне нужно было заниматься делами. Они не умеют ждать.
Пытаясь унять дрожь во всем теле, я подкурил сигарету, снова позволяя себе побыть некоторое время слабым.
Позади меня моя разбитая машина. Мне не хотелось смотреть в ту сторону. Вид не из лучших.
После того, как я остался один, на открытой местности, возле дороги, по которой обычно никто не ездит, я присмотрелся внимательнее к своему напарнику. Мне как-то нужно было выбираться из той западни, в которую я угодил, – все еще трудно было шевелить ногами; я застрял, и пережало какой-то нерв. Как только я старался высвободиться, в ногах (особенно в правой) взрывалась болевая граната. Без помощи я не мог обойтись.
Тогда я впервые стал молиться о жизни Макса, своего главного помощника, своей правой руки, который сидел рядом, в пассажирском кресле, пристегнутый ремнем безопасности, с опрокинутой вниз головой. Он будто не дышал…
Точнее, молитва произносилось где-то позади меня, словно нечто над затылком; абсолютно бессловесная, и потому лишенная всякого отчетливого смысла; но я молился, я знаю об этом. По-другому это никак не назовешь.
Конечно, дело было не в том, что я опасался не выбраться в одиночку. Это было пустяком. Дело было в другом…
Я могу пройти сотню километров, истекая кровь, сделать свой последний выстрел, в муках удушья отыскать воздух, и дышать, во что бы то ни стало. Ранение давало мне стимул. Ампутация рождала фонтом, с помощью которого я чувствовал боль, а значит, жил дальше.
Нет, дело было в другом…
Кажется, Максу было не очень хорошо. Мягко говоря.
Я проверил его пульс. Он дышал. Но совсем слабо. Мне казалось, он на пороге смерти. Я не знал, откуда взялось это чувство. Что-то мне подсказывало. Я боялся прикоснуться к нему – вдруг у него был травмирован позвоночник, или еще что…
Нельзя было будить его.
–Я не могу потерять и тебя тоже! – вырвалось у меня.
У Макса не дернулся ни один мускул в ответ на мой срыв. Но я почувствовал его изумление, потому что, как мне кажется, он еще ни разу не видел меня в отчаянии.
Я говорю уже более спокойно:
–Еще одной потери я сегодня не перенесу. Хватит…
О чем это я? В чем же здесь дело?
Ах, да.
Потери.
Прощай, Кирилл! Прощай, братан!..
Иногда мне кажется, что я непобедим. Но именно в эти моменты я осознаю, что лучше бы спуститься с небес на землю, и осознать свою телесность, свою смертность.
Я обычный молодой человек, как ни крути; рано оставшийся наедине с самим собой, побывавший под опекой разных людей, знающий, что значит трансформироваться в нужный момент, и не застревать на одном месте.
Безусловно, я эгоцентрик, и это замечают окружающие. Никто не говорит мне об этом. Я не позволяю этого. Я охраняю свою территорию, как могу.
Недавно, по долгу службы, я впустил в свою жизнь людей, которые назвались мне друзьями. Никогда бы не подумал, что решусь на подобное. Постоянно находясь «аутсайдер», я снимал броню редко, и то в присутствии только пары человек, своих верных подопечных. Невозможно постоянно ходить роботом. Нужно открываться не намного время от времени. Я никогда не планировал дружественных отношений, – от всего этого отдавало пустотой и никчемностью. Оказалось, что все совсем напротив…
Служба – вот моя жизнь. Все мы кому-то служим, в разной степени. Я смог послужить разным людям, и в итоге извлек ценные уроки. Ценный из них: «важно понимать себя; знать, чего ты хочешь на самом деле; знать это точно, наверняка; и только тогда за тобой пойдут люди».
Колодец самопознания неисчерпаем. В нем нет дна. Только лишь огромное ничто, звездное и холодное.
Временами я стараюсь собрать все, что удалось отыскать, на что-то случайно наткнуться, остановиться, разглядеть с разных сторон (бывало, я расставлял заметки, чтобы не забыть этот отрезок пути); но этот титанический, и ничем невосполнимый труд, не вел ни к чему конкретному.
Я состоял из дихотомий. Из разных точек вселенной. Во мне бушевали противоречия и терялись смыслы. Остановиться на каком-то одном жизненном отрезке, и апеллировать несгибаемыми принципами, заведомо виделось мне явным ограничением.
Мужчина должен развиваться. Он не может постоянно оставаться ветреным юнцом.
Что сможет сделать этот «молодой простак» в дряблой шкуре алкоголика, когда наступит нужный момент? Начнет ли он действовать? Или будет продолжать топтаться на одном месте (как это было обычно)? Кого он убедит в своих интересах? Кто поверит этому типу?..
Нет, мы должны уметь смотреть шире. Жизнь одна. Разгадать эту загадку неподвластно никому. Но у нас есть шанс заглядывать за ширмы. Завоевывать новые земли. Быть постоянными первооткрывателями.
И смотреть при этом в свою бездну без ожиданий того, что там когда-нибудь забрезжит свет.
Весь этот внутренний шторм удовлетворял меня.
Меня разрывало на половины, и я почти поддавался, перевоплощаясь чаще, чем того требовало общество от человека; иногда даже чаще, чем было нужно.
Знатоки отправили бы меня работать в театр. Развлекать публику, примеряя на себя разные образы.
Но меня интересуют совсем другие двери; и я вхож в них.
За ними есть все, что мне нужно.
Я смотрю на Запад, и мне улыбается благо цивилизации; смотрю на Восток – и перед глазами вечная неизменность бесконечности.