Если мы хотим сделать мир лучше для всех, то мы не можем допустить, чтобы эти две идеи соперничали между собой. Мы не должны делать то, что, по утверждению Мак Дональд, сделал Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, и позволить нашим опасениям о последствиях микроагрессии заставить нас несправедливо стыдить ее виновников. Но мы также не должны делать то, что сделала сама Мак Дональд, и позволить нашим опасениям по поводу несправедливого стыда заставить нас отрицать реальность вреда микроагрессии. Балансирование между этими двумя ошибками требует тщательного осмысления моральных аспектов микроагрессии.
Когда микроагрессия впервые стала предметом широкого общественного обсуждения (примерно в 2015 году), я задавалась вопросом: как этот некогда малоизвестный фрагмент академической теории оказался в самом центре культурных войн? По образованию я моральный философ. Мои научные интересы сосредоточены на том, как мы в плюралистических демократических обществах справляемся с моральными разногласиями. Меня поразило, как часто люди, разделяющие мое стремление к цивилизованности и открытому диалогу, осуждают концепцию микроагрессии. Некоторые даже призывали к запрету преподавания микроагрессии на том основании, что такой запрет якобы будет способствовать свободной дискуссии[14]! Мне было очевидно, что в этом споре возникла какая-то ужасная путаница.
Поэтому я и взялась за эту книгу. Я надеюсь, что по мере ее прочтения вы придете к тому же пониманию концепции микроагрессии, к какому постепенно пришла и я, и увидите в ней ценный инструмент для осмысления нашего все еще незавершенного пути прочь от исторической нетерпимости и предубеждений. Это инструмент, который иногда неправильно представляют и часто неправильно понимают, отчасти потому, что стоящие за ним философские вопросы моральной свободы, ответственности и справедливости сами по себе являются сложными вопросами. И именно эти сложные вопросы я и изучаю.
Не так давно я выступала с докладом о микроагрессии перед доброжелательно настроенной группой ученых. Было много кивков и несколько дружеских вопросов. Затем меня спросили: кого я действительно хотела бы видеть среди слушателей? Это был хороший вопрос. Как бы ни было приятно видеть ободряющие кивки от коллег-ученых, по сути, я ломилась в открытую дверь. Я ненадолго задумалась об этом и остановилась на следующем ответе: мое послание направлено прежде всего избегающим конфликтов эгалитаристам. Больше всего я хочу, чтобы эту книгу прочли те, кто мечтает, чтобы все мы поступали друг с другом по справедливости, но надеются, что им не придется повышать для этого голос.
Я сама одна из таких избегающих конфликтов эгалитаристов. Наверное, поэтому прежде я и была скептиком в отношении микроагрессии. Обвинять доброжелательных людей в содействии угнетению просто казалось излишне конфронтационным. Зачем обрушивать на кого-то тяжкие обвинения из-за незначительной ошибки? Почему бы не приберечь силы для борьбы с нетерпимостью со стороны тех, кто действительно этого заслуживает, вроде куклуксклановцев или нацистов? Люди начинают защищаться, когда вы называете их расистами или сексистами. Все это очень неприятно. Разве мы не можем постараться быть милыми, любезными и вежливыми и не бросаться страшными обвинениями?
Проблема избегающего конфликтов эгалитаризма заключается в том, что любезность не всегда добродетель. Некоторые вещи важнее любезности. А иногда мы становимся соучастниками несправедливости, когда из-за соображений любезности закрываем глаза на угнетение. Мартин Лютер Кинг – младший в своем знаменитом «Письме из бирмингемской тюрьмы» 1963 года писал, что он «горько разочаровался в „умеренных“ белых американцах… более преданных „порядку“, нежели справедливости, которые предпочитают негативный мир (то есть отсутствие напряженности) миру позитивному, означающему справедливость»[15]. Пять лет спустя (и всего за месяц до своего убийства) Кинг выступал в средней школе для белых в пригороде Детройта, города, который незадолго до этого пережил одни из самых жестоких расовых беспорядков в американской истории. Вот что он заявил слушателям:
Теперь я хотел сказать кое-что о том, что последние два или три лета мы прожили в агонии и видели, как наши города полыхали пламенем. И я был бы первым, кто сказал бы, что по-прежнему привержен воинственному, могучему массовому ненасилию как наиболее мощному оружию в борьбе с этой проблемой с точки зрения прямого действия… Но мне недостаточно стоять перед вами сегодня вечером и осуждать беспорядки. Было бы морально безответственно с моей стороны делать это, не осуждая в то же время ненужные и невыносимые условия, существующие в нашем обществе. Эти условия и заставляют людей чувствовать, что у них нет другой альтернативы, кроме как участвовать в насильственных беспорядках, чтобы привлечь внимание. И я должен сказать сегодня, что бунт – это язык неуслышанных. И что же не услышала Америка? Она не услышала, что участь негритянской бедноты за последние двенадцать или пятнадцать лет ухудшилась. Она не услышала, что обещания свободы и справедливости не были выполнены. И она не услышала, что широкие слои белого общества озабочены больше спокойствием и статус-кво, чем справедливостью и человечностью[16].
Пятьдесят лет спустя избегающий конфликтов эгалитарист рискует повторить те же ошибки, что и умеренные белые, разочаровавшие Кинга, больше озабоченные спокойствием, чем справедливостью. Да, разговоры о микроагрессии – и о вездесущих предубеждениях, скрывающихся за ней, – нарушают наше спокойствие. Трудно признать, что доброжелательные люди играют невольную роль в увековечении несправедливости. Но все же нужно говорить о вещах, о которых неприятно говорить, потому что сама реальность пока неприятна. Если эта книга снабдит нас языком, который поможет нам в этом нелегком разговоре, значит, она сделала свое дело.
Существует много путаницы вокруг того, как использовать слово «микроагрессия». Некоторые понимают его как синоним любого оскорбления или грубости. Другие ограничивают его применение случаями нетерепимости: расизма, сексизма и т. д. Есть разные мнения относительно того, какие действия слишком велики, чтобы быть «микро», и считается ли намеренное оскорбление. Перед тем как углубиться в этический анализ, нам нужно прояснить само понятие. Мы займемся этим в этой и следующей главах. Эта глава преследует две цели. Во-первых, заглянуть в прошлое понятия микроагрессии – от его появления в 1970 году до современных психологических работ. Во-вторых, ответить на несколько ключевых вопросов о микроагрессии, чтобы предотвратить путаницу и возражения, прежде чем мы перейдем к вопросам моральной ответственности.
К 40 годам Честер Пирс был в Гарварде штатным профессором как медицины, так и педагогики. Он руководил крупным исследованием психологических последствий экстремальных условий окружающей среды и ездил в Антарктиду, чтобы понаблюдать за военными, живущими по полгода в условиях полярной ночи. Он стал ведущей фигурой в психологических исследованиях – нелегкая задача для чернокожего в Америке 1960-х годов[17]. Тем не менее, несмотря на все профессиональные достижения, на занятиях он заметил неприятную закономерность.
Часто после занятия к Пирсу подходил какой-нибудь белый студент с предложениями, как ему перестроить дискуссию, когда проводить дополнительные встречи, даже как расставить стулья в аудитории. Для Пирса эти взаимодействия имели подтекст. Белый студент, возможно сам того не осознавая, сопротивлялся чернокожему, поставленному выше его. Эти просьбы были скрытым напоминанием о том, что, может, Пирс и стоит за кафедрой, но главные все равно белые студенты.
Сохраняя присущую профессиональному терапевту клиническую дистанцию, Пирс размышлял об этих разговорах:
Кто-то может увидеть тут чрезмерную чувствительность, если не паранойю, в отношении того, что не должно быть чем-то необычным в общении между студентами и преподавателем. Я признаю это. Чего я не могу объяснить, но знаю, что каждый чернокожий поймет, так это то, что дело не в том, что студент говорит в ходе этого общения, а в том, как он подходит ко мне, как разговаривает со мной, как он, и это чувствуется, относится ко мне. На меня смотрели свысока. Он как бы говорил мне, или это мое собственное искаженное восприятие говорило, что, хотя я и профессор на двух факультетах престижного университета, для него я всего лишь большой черный ниггер. Меня нужно научить, дать мне указания о том, как лучше ему угодить![18]
В 1970 году Пирс опубликовал статью под названием «Атакующие механизмы», в которой описал психологию, лежащую в основе подобных столкновений. Эта статья и дала нам термин «микроагрессия». Пирсу нужно было слово, которое передавало бы тот факт, что некоторые случаи расового антагонизма могут казаться незначительными, но при правильном понимании становится ясно, что они играют свою роль в крупных системах угнетения. Казалось бы, такая мелочь – белый студент говорит Пирсу, как расставить стулья. Но за этим взаимодействием скрывается нечто гораздо большее – в бессознательном учащегося и в порочных расовых установках общества, сформировавшего это бессознательное.
Вдохновение для своих идей Пирс почерпнул из неожиданного источника – американского футбола. Он предположил, что расовое неравенство частично коренится в агрессивных действиях белых против чернокожих. Чтобы изучить агрессию, он мог провести исследование на лабораторных животных или, например, на радикалах из университетских городков той эпохи. Но он хотел понять, как человека натренировывают, чтобы он стал эффективным агрессором. Поэтому, когда наступила осень, он записался помощником линейного тренера футбольной команды первокурсников Гарварда.
Двадцатью годами ранее Пирс сам играл за Гарвард. В 1947 году, всего через несколько месяцев после того, как Джеки Робинсон преодолел «цветной барьер» в бейсболе, Пирс сделал то же самое в университетском футболе Юга. До этого команды с Севера, отправляясь на Юг, оставляли черных игроков дома. Но когда Гарвард приехал играть с Университетом Вирджинии, тренер Пирса настоял на том, чтобы его старший тэкл вышел на поле. Хотя Вирджиния пошла на эту уступку, а сама игра прошла благополучно (особенно для хозяев, выигравших с разницей в 47 очков), в сегрегированном Шарлоттсвилле возникли некоторые трудности. Пирсу сказали, что он не может зайти в столовую через основной вход. Поэтому вся гарвардская команда настояла на том, чтобы проводить его через служебную дверь[19].
Двадцать лет спустя, тренируя полевых игроков в течение сезона, Пирс многое узнал и как профессор, и как тренер. Эффективное нападение требует «изощренной хитрости и безжалостного коварства», умения скрывать свою игру за дымовой завесой отвлекающих движений, при этом прощупывая защиту противника на предмет слабых мест[20]. Обучение агрессоров предполагает повторение маневров, чтобы в решающий день работали рефлексы – без необходимости останавливаться и думать. Небольшие изменения, такие как отказ от одного вида блока в пользу другого, могут иметь значение для результата.
И, что важнее всего, кумулятивная работа хорошего нападения часто настолько тонка, что почти никому не заметна. Однажды Пирс вместе с главным тренером смотрели, как два игрока отрабатывают блокирующий маневр. В конце игры главный тренер повернулся, чтобы закричать на третьего игрока, который все это время был вне поля зрения. Тренер сказал игроку, что он сделал не так, показал ему более эффективную позицию и снова провел игру. На сей раз это сработало. Пирс был поражен: откуда главный тренер знал, что третий игрок делает не так, в то время как он наблюдал за двумя другими? Тренер объяснил, что ему не нужно смотреть; он может судить, что делал игрок, по тому, где и как он стоял в итоге. Механизм был невидим ни для Пирса, ни для самого игрока, но для такого эксперта, как тренер, его действие было очевидным.
Пирс вернулся к своим исследованиям с такими выводами об агрессии: если осуществлять ее правильно, то это дело тонкое, навык приобретается путем повторения и небольших корректировок, и все происходит незаметно даже для самих исполнителей. Эффективная агрессия – это не громкая демонстрация, как делают животные, грохочущие клеткой. Она действует скрытно и методично, заставая противников врасплох, и те даже не могут точно понять, что с ними произошло.
Эти уроки, решил Пирс, «применимы как к будущему футболисту, так и к будущему школьному задире». Если расизм – это командный вид спорта, то команда белых разработала особенно удачную программу тренировок. «Точно так же, как умелый тренер учит своих подопечных определенным правилам нападения, общество неустанно учит свою белую молодежь тому, как максимизировать преимущества, получаемые от атаки на чернокожих»[21].
Эта мысль позволила Пирсу объяснить, как белые, вроде его раздававшего советы студента, могут совершать жесты белого превосходства, искренне веря в свою невиновность в расизме. Он начал со знакомой психологической концепции «защитного механизма»: люди подсознательно избегают или отделяют себя от нежелательной информации о самих себе, вместо того чтобы честно взглянуть ей в лицо. Не могут ли существовать и «атакующие механизмы» – так же находящиеся ниже уровня осознания и так же нацеленные на сохранение какого-то аспекта самовосприятия человека, но действующие против других людей? Тонко оскорбить, быстро отмахнуться, дать самонадеянный совет – все, что помогает белым бездумно навязывать чувство своего превосходства, привитое им расистским обществом, чернокожим, с которыми они сталкиваются.
Этот последний пункт – ключевой. Как виделось это Пирсу, расизм часто достигает своих целей благодаря урокам тренера-ветерана, игроки которого проводят свои агрессивные маневры с легкостью, приходящей с интенсивными тренировками:
Эта культура делает атакующие механизмы автоматическими и, возможно, почти обязательными для белых. Эти механизмы можно рассматривать как сознательные, бессознательные или предсознательные. Но для чернокожих характерной чертой этих атакующих механизмов является то, что они кажутся автоматическими. Они всегда определяют для белых характер межличностных отношений с чернокожими[22].
Автоматизм предубеждений, по мнению Пирса, объясняет, почему у белых и черных такое разное восприятие расовой реальности. Если превосходство белых является автоматическим, бездумным, то, конечно, белые часто будут не замечать своего собственного соучастия в его достижении. Но жертвы расизма, которые беспрестанно испытывают на себе толчки и пинки микроагрессии, не могут не видеть, во что все это выливается. Мелочи накапливаются, решил Пирс, и понимание чего-то столь значительного, как расизм, может потребовать пристального внимания к мельчайшим личным взаимодействиям. Отсюда новый термин:
Большинство агрессивных действий не являются грубыми или калечащими. Они неуловимы и потрясающе изощренны. Масштабы негативных последствий, которые они вызывают, можно оценить, только если учесть, что эти утонченные удары наносятся непрерывно. Несмотря на то что любое отдельное нападение может справедливо считаться само по себе относительно безобидным, кумулятивный эффект для жертвы и для агрессора невообразимо велик. Поэтому терапевт обязан сформулировать идею о том, что «атакующие механизмы» обычно являются микроагрессией, в противоположность грубой, драматичной, очевидной макроагрессии, такой как линчевание. Изучение микроагрессии белых и черных является необходимым компонентом понимания того, каким образом должен измениться процесс взаимодействия, прежде чем сможет увенчаться успехом какая-либо программа действий[23].
Честер Пирс умер в 2016 году после десятилетий успешной работы в области психиатрической теории. Он продолжал развивать идею микроагрессии в нескольких более поздних публикациях[24]. Но лишь после работ нескольких других теоретиков, опиравшихся на первоначальные идеи Пирса, концепция микроагрессии вышла за рамки академической психиатрии.
Одним из наиболее важных из них была Мэри Роу, эксперт в области организационной психологии, которая десятилетиями помогала университетам и корпорациям обеспечивать честное отношение к их сотрудникам или студентам. Работа Роу началась в 1970-х годах в Массачусетском технологическом институте, где она собрала сотни историй женщин, столкнувшихся с сексистскими препятствиями на пути к карьерному росту. В статьях 1970-х она отдает долг Пирсу, но развивает свою собственную концепцию – «микронеравенство». Микронеравенство – это «деструктивный, но практически не поддающийся юридическому воздействию аспект окружающей среды»[25].
Термин «не поддающийся юридическому воздействию» говорит об интересе Роу к правовым аспектам управления человеческими ресурсами. Вы (как правило) не можете подать иск о микронеравенстве, потому что оно слишком мало или расплывчато, чтобы его можно было задокументировать в соответствии с юридическими стандартами доказывания. Тем не менее что-то может причинять вред, даже если этот вред трудно доказать перед лицом судей и присяжных. Например, Роу обнаружила, что молодых женщин-ученых часто забывают включить в списки приглашенных на обед с влиятельными приглашенными спикерами. Роу не нужно было предполагать, что такая «забывчивость» не совсем случайна. Даже если она действительно была ненамеренной, суть остается той же: систематическое воздействие подобных мелочей затрудняет продвижение женщин в профессиональных академических кругах.
Роу, по всей видимости, рассматривает микронеравенство как более общее понятие, чем микроагрессия; она говорит, что микроагрессия – это разновидность микронеравенства, характеризующаяся оскорбительным или враждебным характером. Но многие из основных идей те же самые. Мы снова можем услышать тревогу Пирса по поводу скрытой агрессии, когда читаем у Роу: «Трудно иметь дело с микронеравенствами, потому что каждое из них само по себе кажется тривиальным. Потому что жертве трудно быть уверенной в том, что произошло. Потому что мы все так к этому привыкли, что не замечаем»[26].
Между взглядами Роу и Пирса есть два важных отличия. Во-первых, Роу не делает никаких утверждений относительно психологии людей, создающих микронеравенства. В отличие от Пирса, она не постулирует бессознательные «атакующие механизмы». Для Роу, неизменно практичного консультанта крупных учреждений, самое важное – сосредоточиться на том, как создать более совершенные институциональные процедуры.
В этом подходе есть огромная ценность, но, конечно, он обходит стороной центральный вопрос этой книги: Роу не интересуется оценкой морального облика тех, кто поддерживает микронесправедливость, потому что ее вообще не интересуют отдельные нарушители как таковые. По этой причине я в основном буду придерживаться концепции Пирса, но было бы серьезной ошибкой упускать из виду вклад Роу.
Во-вторых, работа Роу помогла расширить круг людей, притеснение которых привлекало внимание исследователей микроагрессии. Пирс был почти исключительно сосредоточен на расе и в особенности на опыте чернокожих американцев, страдающих от агрессии белых. Работа Роу начала обсуждение микронеравенства в отношении женщин (особенно темнокожих, но не только). В последующие десятилетия другие исследователи добавят множество других типов в реестр микроагрессии: расовые/этнические предубеждения против латиноамериканцев, азиатов и прочих; религиозная микроагрессия против мусульман и иудеев; микроагрессия против сексуальной ориентации и микроагрессия против людей с ограниченными возможностями[27]. Хотя это направление исследований началось с того, что Пирс сосредоточил внимание на расе, сегодня существует анализ микроагрессии почти для всех видов предвзятости и предубеждений.
После 1970-х годов исследования микроагрессии по большей части отошли на задний план, хотя несколько важных работ опубликовали психологи, правоведы и представители критической расовой теории. Одним из важных примеров является вышедшая в 1989 году в The Yale Law Journal статья Пегги Дэвис под названием «Право как микроагрессия». Дэвис утверждает, что американское право развивалось в первую очередь благодаря идеям белых судей и в большинстве своем белых присяжных, в результате чего правовая система оказалась менее восприимчивой к опыту и проблемам чернокожих граждан. Она цитирует чернокожих присяжных, которые обнаружили, что их белые коллеги «не придают значения конкурирующим взглядам и точкам зрения чернокожих присяжных заседателей. В результате чернокожие присяжные мало влияют на совещательный процесс»[28].
Дэвис ссылается на первоначальные наблюдения Пирса о распределении микроагрессии в обществе. Ее ключевой вклад состоит в указании на то, что правовая система посредством своих формальных процессов может кодифицировать и закреплять расплывчатые предрассудки. Это дает основания некоторым темнокожим сомневаться в беспристрастности самой системы правосудия. Как говорит Дэвис:
Накопительный эффект микроагрессии дает повод для скептицизма. Если существует культурная модель инстинктивного реагирования на чернокожих как на низших и требующих контроля, то маловероятно, что чернокожие будут фигурировать в юридическом дискурсе как часть тех «нас», которые приходят на ум, когда суды рассматривают, как «мы» будем управлять собой и относиться друг к другу… [Т]от, кому ты не думаешь, что надо уступать дорогу на тротуаре, не будет считаться равным партнером при расчете требований правосудия[29].