Czytaj książkę: «Желтый горизонт»

Желтый горизонт

«Африка — это не страна, где можно что-то исправить. Это место, которое

ломает тебя».

Глава 1. Аэропорт Нтамбу

Резина шасси взвизгнула по растрескавшемуся бетону, и турбины затихли, оставив после себя лишь звенящую тишину и сухой жар, сочащийся сквозь щели фюзеляжа. Илья отстегнул ремни, шагнул к открытому рампу и тут же пожалел об этом. Вонь авиационного керосина била в нос вместе со смрадом гниющих фруктов и чем-то приторно-сладким, похожим на паленую шерсть. За бортом АН-12 шевелилось море красно-бурой пыли харматтана. Она оседала на плоскостях, скрипела на зубах. Местные называли этот ветер «дыханием демона». Сейчас демон дышал прямо в лицо, выжигая влагу из кожи.

Илья на секунду зажмурился, давая глазам привыкнуть к этому бешеному свету. Солнце висело над взлетной полосой тусклым медным тазом, выжигая последние остатки кислорода. Температура в тени наверняка перевалила за сорок, а на солнце, где бетон плавился и отдавал дрожащее марево, было все пятьдесят. Он провел ладонью по лицу — кожа уже через минуту стала липкой от испарины, смешанной с красной пылью. Форма, еще пахнущая московской прачечной, мгновенно пропиталась этим адским коктейлем.

Грузовой отсек был забит ящиками с маркировкой «Гуманитарная помощь ООН» — белые прямоугольники с синими буквами, которые выглядели слишком чисто для этого места. Под брезентом угадывались угловатые силуэты — не консервы и не медикаменты. Стволы. Старые советские АКМ из болгарских арсеналов, которые ЧВК «Вектор» выкупала по цене металлолома, чтобы перепродать втридорога местному правительству. Бизнес всегда начинался еще до того, как нога касалась земли. Илья знал это еще по Сирии, где гуманитарные конвои часто везли не муку, а патроны. Он усмехнулся про себя — мораль была роскошью, которую наемник не мог себе позволить.

Илья спрыгнул на бетон. Подошвы тяжелых ботинок подняли облачко красной взвеси, и она тут же осела на штанины, делая их похожими на ржавую броню. Он потянулся, чувствуя, как хрустнул позвоночник после долгого перелета. Откинул капюшон, подставил лицо этому пеклу — на мгновение показалось, что он стоит перед открытой дверцей доменной печи.

— Громов? Кэп?

Голос прозвучал откуда-то сбоку, от облезлого терминала, сложенного из желтого песчаника. Стены здания выглядели так, будто их строили из пересохшей глины и надежды — и надежда давно испарилась. У стены стояла заляпанная грязью белая «Тойота Хайлюкс» с самодельными стальными решетками вместо окон. Капот был перетянут синей изолентой в трех местах, а правое зеркало держалось на честном слове и куске проволоки. Из-за руля махал рукой тощий темнокожий парень в выцветшей бейсболке «Найк». Его улыбка сверкала на темном лице, как маяк в тумане, но глаза — настороженные, бегающие — выдавали человека, который привык выживать в этом аду.

— Муса? От «Плантации»? — уточнил Илья, сканируя взглядом заляпанную грязью белую «Тойоту». Старая, битая, без зеркал — идеальный транспорт для побега.<br>— Он самый, брат, — Муса спрыгнул с высокого сиденья и хлопнул Илью по плечу. Ладонь была жесткой, как терка. — Багаж только ручной? Умно. Шакалы из таможни сегодня лютуют. Если найдут контейнеры, заберут половину себе, остальное переломают просто так. Сказал им, что везем кукурузу для ООН. Не поверили, но конверт забрали.

Муса махнул рукой в сторону терминала, где у входа стояли трое полицейских в мешковатых камуфляжах. Один из них лениво ковырял в зубах спичкой, другой держал на плече старый китайский автомат Тип 56 — ржавый, с погнутым прицелом. Они смотрели на самолет с вялым любопытством, больше похожим на сонное похмелье.

— Сколько дали? — спросил Илья, закидывая рюкзак в кузов «Тойоты». Рюкзак был тяжелым — оружие, рация, сухпай, вода. Все, что нужно для недели в поле.

— Триста долларов. Это на троих, — усмехнулся Муса. — Они взяли и даже не пересчитали. Так что сегодня у нас тихий день. Но подарок, который ты привез, они могли бы унюхать за версту. Поехали, пока эти гиены не решили проверить частную машину.

Муса забрался за руль, завел мотор с третьего оборота. Двигатель чихнул сизым дымом, закашлялся и заработал с натужным ревом, который перекрыл даже гул турбин остывающего Ан-12.

— Двигатель капризный, любит внимание. Как женщина, — Муса покосился на Илью с хитрецой. — Зато если полюбит — везет до конца.

Илья забрался на пассажирское сиденье, захлопнул дверь. Она не закрылась до конца — пришлось дернуть посильнее, и только тогда металлический защелкнулся с глухим лязгом. В салоне пахло бензином, потом и еще чем-то сладковатым — то ли старым манго, то ли разлитой газировкой. Он пристегнулся, проверил автомат — на всякий случай. Старый добрый АК-104 удобно лежал между ног.

Они вырвались с территории аэропорта на главную дорогу столицы. Город Нтамбу казался заброшенной декорацией, которую поленились убрать после конца съемок. Асфальт обрывался резко, сменяясь рыжей грунтовкой. По сточным канавам, журчащим вдоль дорог, плескались голые дети, рядом копались в мусоре тощие козы. Витрины лавок скрывались за ржавыми прутьями. На каждом перекрестке высились баррикады из мешковины, увешанные пучками сухой травы — оберегами от злых духов. Ветер перебирал сухие стебли, и звук напоминал змеиное шипение.

Илья смотрел по сторонам, впитывая картинку. Здесь нельзя было моргать — каждая деталь могла оказаться последней. Он увидел, как из покосившейся лачуги выползла старуха с лицом, похожим на смятую бумагу, и начала что-то выкрикивать вслед машине, размахивая костяной палкой.

— Колдунья, — пояснил Муса, не сбавляя скорости. — Она проклинает всех, кто проезжает мимо ее дома. Говорят, у нее семь проклятий, и каждое сбывается. Но мы сегодня под защитой белого человека, так что не бойся.

— Я не боюсь проклятий, — усмехнулся Илья. — Я боюсь растяжек и гранат.

— Это правильно. Гранаты — они реальные, — серьезно кивнул Муса.

На одном из поворотов движение встало намертво. Причиной была туша перевернувшегося бензовоза. Черная вязкая лужа дизтоплива вытекала прямо в сточную канаву, смешиваясь с нечистотами, и от этой смеси несло так, что у Ильи защипало глаза. А вокруг бензовоза танцевал человек. Голый по пояс, со вспоротым животом, из которого свисали сизые петли внутренностей, он смеялся, кружился в грязи и пел что-то гортанное, бессвязное, похожее на детскую колыбельную, перевернутую с ног на голову. Кровь смешивалась с соляркой, создавая на асфальте радужную пленку. Рука Ильи сама легла на цевье АК. Здесь безумие часто служило приманкой.

— Тив-Тив, — Муса равнодушно обогнал танцора по тротуару, чудом не раздавив лоток с жареными кузнечиками. Продавец выкрикнул проклятия, но водитель даже не повернул головы. — Красного порошка накурился. Беседует с духами трасс. Отличная примета. Значит, люди Алмазного фронта сидят тихо. Суеверные ублюдки считают безумцев вестниками смерти. Тронешь такого — подхватишь его проклятие.

— А если они просто бедняги, которым нечего терять? — спросил Илья, глядя назад, где фигура танцора уменьшалась в облаке красной пыли.

— Тогда они самые опасные люди на свете, — спокойно ответил Муса. — Потому что им действительно нечего терять.

База «Плантация» находилась в сорока километрах к северу. Дорога превратилась в стиральную доску. Зубы Ильи ныли от постоянной вибрации, а шея затекла от попыток удержать голову на весу, когда машина проваливалась в очередную колдобину. Справа тянулась бесконечная саванна — выгоревшая до желтизны трава высотой в человеческий рост, редкие зонтичные акации и скрюченные баобабы, похожие на мертвые корни, торчащие из преисподней. В этой траве могло быть все что угодно — от львов до целого отряда боевиков. Илья смотрел на этот пейзаж и понимал, что Африка не терпит слабости. Она выжигает ее, как харматтан выжигает влагу.

— Давно ты здесь, Муса? — спросил Илья, чтобы отвлечься от боли в позвоночнике.

— Десять лет. Приехал из Мали, когда там начали резать друг друга за воду. Думал, здесь тише. Ошибся, — усмехнулся водитель. — Здесь все то же самое, только комары крупнее. Но люди хорошие, если платить. А если не платить — они такие же, как комары. Кусают и заражают.

— Похоже на правду, — хмыкнул Илья.

Он снова посмотрел на саванну. Где-то там, за этим горизонтом, ждала миссия. Ждали люди, которые уже знали его позывной. А Илья еще не знал, что эта земля уже начала исправлять его.

Машина свернула с основной трассы на проселок, проехала мимо полусгнившего знака «Осторожно, мины!» на ломаном французском, и уперлась в ворота из сетки-рабицы, обмотанные колючей проволокой. Рядом в землю была вкопана старая зенитка ЗУ-23-2 без стволов — ее использовали как грузовую стрелу для подъема тяжестей на второй этаж. Она выглядела жалко и одновременно устрашающе, как старый солдат, который потерял в бою руки, но все еще стоит на посту.

Ворота открыл охранник-славянин с рыжей бородой, закрывающей половину лица. Он был широкоплечий, с выпирающим кадыком и взглядом человека, который привык видеть смерть и не боялся ее. Вместо приветствия он молча ткнул пальцем в сторону длинного жестяного ангара. Над дверью скотчем была приклеена распечатка на принтере: «СКЛАД РТО. НЕ КУРИТЬ. ОСОБЕННО БОЕПРИПАСЫ».

Илья усмехнулся. В этой шутке была половина правды. Во второй половине было то, что курить здесь действительно не стоило, потому что пары смазки и пороха могли воспламениться от любой искры.

Он зашел внутрь. Внутри пахло оружейной смазкой, нестиранными носками и дешевым растворимым кофе. Под потолком гудели три напольных вентилятора, гоняя по кругу густой, горячий воздух. Группа сидела на пластиковых ящиках из-под патронов. Четыре человека, которые поднялись навстречу командиру.

Первым поднялся Якут. Невысокий, жилистый мужик с лицом, выдубленным морозами и солнцем. Его СВ-98 стояла в углу, бережно обернутая в промасленную тряпку. Снайпер был человеком-тенью — он умел исчезать в любой местности, и его появление всегда было неожиданным. — Прибыл, командир, — констатировал он, протягивая широкую ладонь. Рукопожатие было твердым, как доска. В его глазах мелькнула искра уважения — они уже пересекались в Сирии, и Якут знал, что Громов не подведет.

— Докладывай обстановку, — Илья сбросил рюкзак на пол и достал планшет. Он включил его, сверяя координаты с картой, которую они получили перед вылетом.

— Ситуация стабильная, то есть хреновая, — усмехнулся Якут, обнажая металлические коронки. — Правительственные войска сидят в городе, боятся высунуть нос. Народный фронт контролирует алмазные копи на востоке. Картель держит реку и западную границу. Между ними — ничья земля. Наша плантация находится ровно в центре этой задницы. Вчера ночью минометный налет. Один восьмидесятидвух миллиметровый подарочек упал во двор, убил двух местных сторожей. Забор покосило. Мы заварили дыру стальными листами, но это временно.

— Кто стрелял? — спросил Илья, вглядываясь в карту.

— Не знаем. Может, Картель проверял на прочность. Может, просто кто-то сбрасывал старые мины. Здесь так делают — чтобы не везти на склад.

Из подсобки вышел Док. Выглядел он так, словно провел последние полгода в запое и тропической лихорадке одновременно: бледный, худой, с красными глазами. На шее болталась ларингофонная гарнитура, а в руках он нервно крутил старый стальной зажим Пеана — инструмент, которым пережимают сосуды.

— А вот и наша головная боль явилась, — прохрипел медик. — Илья, загляни ко мне через час. Сделаю укольчик от любви к Африке. Малярия здесь цепляется быстрее, чем триппер в портовом кабаке. И таблетки, что тебе дали в Москве — выбрасывай. Это мел. Местные штаммы их давно сожрали и попросили добавки. Я привез нормальный артеметер.

Док был циником, но знал свое дело. Малярия здесь собирала жатву быстрее пуль, если промедлить с дозой.

— Глинтвейн будете, товарищ командир? — пробасили сбоку. К группе подошел Бурят. Огромный бурят-монгол, чьи плечи едва помещались в проходе. Его пулемет Печенег казался в этих ручищах детской игрушкой. Монгол оскалился в улыбке, и на дубленом солнцем лице проступили глубокие морщины.— Зеленый плиточный остался. Настоящий. Из фильтра заварим, горло продерет будь здоров.

— Буду, — коротко ответил Илья. — Седой где?

— Спит, — мотнул головой Якут в дальний угол ангара. — Всю ночь растяжку ставил вдоль периметра. Устал старик.

Подрывник Седой действительно дремал на спальнике, положив под голову коробку с детонаторами. Ему было далеко за пятьдесят — единственный гражданский специалист в группе, ветеран Афганистана. Такие, как он, видели слишком много войн, чтобы бояться новой. Во сне его лицо казалось безмятежным, но Илья знал, что даже во сне этот старик держит руку на детонаторе.

— Что по связи? — спросил Илья, садясь за стол.

— Связь есть, — ответил Якут, указывая на спутниковый телефон. — Рогов обещал связаться сразу после твоего прибытия.

— Время пошло, — пробормотал Илья.

Резкий треск рации разорвал тишину ангара. На экране мигала надпись: ШТАБ (РОГОВ). — Первый, доложи статус. Погода нормальная? Спутник видит вашу пыль, экологи в панике. Илья стиснул тангенту до хруста пластика. Этот стерильный голос из прохладного офиса в Москва-Сити вызывал тошноту. Для них это строчка в отчете. Для него — билет в один конец.

— Прибыл. Акклиматизация началась. Потерь нет. Жду задачу, Юра.

— Брифинг простой, — голос Рогова стал серьезным, деловым. — Двадцать часов назад транспортный CASA C-295 миротворцев зацепил тепловой ловушкой и ушел в штопор. Координаты падения ты видишь на своей карте, квадрат Дельта-четыре. Задача группы: выдвинуться туда пешим порядком, исключить контакт с местными фракциями, найти аварийный регистратор полетных данных. Содержимое черного ящика извлечь, сам ящик уничтожить термическим способом. Данные должны быть у нас через семьдесят два часа. Время пошло, Илья. Пакет с координатами точки эвакуации я скину вечером. Вопросы?

Илья посмотрел на свои руки. Кожа уже начала покрываться мелкой липкой испариной. Он провел пальцем по карте, отмечая квадрат, — точка падения находилась в самой гуще джунглей, где не было ни дорог, ни воды, ни прикрытия.

— Почему мы? — спросил он. — Для такой работы обычно посылают чистых спецов-инфильтраторов, а не нашу штурмовую группу.

— Потому что там уже никого нет, — отрезал Рогов. — Ни спасателей, ни дипломатов. Там джунгли и пара тысяч ублюдков с автоматами. Нам нужен результат, а не красивые рапорты. Выполняй.

Связь оборвалась.

Илья положил телефон на стол, чувствуя, как внутри закипает злость. Он знал, что Рогов посылает их на убой, но контракт есть контракт.

— Семьдесят два часа в зеленке при харматтане... — вздохнул Док, доставая из аптечки шприц-тюбик. — Добро пожаловать домой, мальчики. Кто первый на прививку от смерти?

Он подошел к Илье, и командир закатал рукав. Игла вошла в вену с легким щелчком, и холод артеметера разлился по телу, предвещая жар и лихорадку, которые наступят через час. Но сейчас было не до этого. Миссия началась.

В ангаре повисла тишина. Каждый знал, что эта ночь может стать последней.

Глава 2. Брифинг на пластиковых ящиках

Игла вошла в вену с сухим щелчком — Док ставил уколы так, что жертва понимала, что произошло, лишь когда игла уже выходила из кожи. Медик выдавил содержимое шприц-тюбика, щелчком отправил пустой пластик в мешок для мусора и протер плечо спиртовой салфеткой.

— Артеметер в мышцу — вершина милосердия, — пробормотал медик, разминая шею до хруста позвонков. — Через час начнет выкручивать суставы. Почувствуешь себя так, будто лихорадка уже здесь. Не дергайся, это иммунитет боится химии. К вечеру станешь огурцом. Зеленым и в пупырышках.

Илья кивнул, растирая плечо. Холод от лекарства начал расползаться по сосудам, словно по венам пустили ртуть. Он чувствовал, как препарат проникает в кровь, как печень начинает обрабатывать эту чужеродную субстанцию, и внутри зарождается тупая, вязкая слабость. Час — и начнётся жар. Но час у него есть. Этого достаточно, чтобы собрать группу и выдвинуться.

Он подошёл к столу, снял планшет с крепления на разгрузке, включил экран. Красная точка на карте пульсировала, словно живое сердце, в квадрате Дельта-четыре. Илья ткнул в неё пальцем, будто мог погасить.

— Квадрат Дельта-четыре. Двадцать километров отсюда по прямой. Но прямых дорог тут нет. Якут, докладывай по рельефу.

Снайпер подошёл ближе, опираясь руками о стол, и на его ладонях Илья заметил свежие полосы оружейного масла — Якут только что чистил винтовку, перебирал оптику, проверял каждый винтик. Это был его ритуал перед выходом: он доводил СВ-98 до идеала, чтобы в критический момент не подвела механика.

— Прямая ведёт через «Аллею Слонов», — Якут провёл пальцем по карте, оставляя маслянистый след на глянцевой бумаге. — Широкая просека под ЛЭП. Открытое пространство на два километра. Если Картель или Фронт выставили там наблюдателя с биноклем, нас подсветят ещё на подходе. Миномёты накроют минут за пять. Никаких укрытий, только трава, которую ветер кладёт ровно, как по линейке.

— Значит, лесом? — спросил Бурят, не отрываясь от пулемёта. Он проверял натяжение ленты в коробке, и его огромные пальцы двигались с неожиданной нежностью, словно он гладил кошку.

— Лесом хуже, — отозвался Седой. Оказывается, он вовсе не спал, а внимательно слушал разговор сквозь прищуренные веки. Старик сел на спальнике, хрустнув суставами так, что звук прокатился по ангару, будто переломили сухую ветку. — Там низина. Из-за харматтана влажность упала, трава сейчас сухая, как порох. Местные идиоты жгут её каждую неделю, чтобы выгонять зверье. Сплошной сухостой. Один окурок — и мы окажемся в духовке. Плюс мины-лепестки. Их там после девяностых набросано больше, чем камней. Придётся идти вдоль русла пересохшей реки. Дно каменистое, следы останутся, но хоть не изжаримся заживо. И вода — если вдруг пойдёт дождь, русло мигом заполнится, и мы утонем быстрее, чем нас найдут.

Седой говорил спокойно, даже буднично, но каждое слово было пропитано горьким опытом. Он видел, как хорошие отряды сгорали в таких же сухостоях, как их тела превращались в угли, которые даже некому было собрать.

Илья перевёл взгляд на Якута. Рогов упомянул об исключении контакта. В Африке эта фраза означала лишь одно: если вас увидели — стреляйте первым. Здесь не было места переговорам, допросам или милосердию. Только холодная механика выживания.

— Что со связью?

— Глушат наглухо, — Якут кивнул на разгрузку, где топорщились контуры сложенных антенн. — Военные давят старыми Р-123, партизаны забивают эфир треском детских раций. Наш шифрованный канал живет минут десять, потом нас берут за шкварник. Работаем на ДВ короткими импульсами. Выход в эфир — раз в четыре часа. Молчание означает работу. Никаких трекеров, никакой спутниковой связи без приказа.

— Принял. — Илья развернулся к Доку. — Что по медицине?

Алюминиевый ящик звякнул. Внутри, переложенные хирургической ватой, ждали своего часа ампулы и блистеры с пометками маркера: «Цеф-7», «Кеторолак», «Адреналин».

— Индивидуалки проверил. Промедол скис еще в прошлом году, траванетесь. Цефтриаксон курсом на неделю, обезбол — кеторолак. Главное... — Док выудил увесистый черный брусок размером с мыльницу. — Радиационной защиты нет, спецкостюмов тоже. Держите. Дэта. Советская, концентрат девяносто процентов. Здесь комар несет не только малярию, но и Денге. Укусит — свалитесь с сорока градусами быстрее, чем от дырки в брюхе. Раз в три часа. Лицо, шея, кисти. Прямо поверх одежды. Провоняете химозой, но доживете до завтра.

Док протянул баллончик Илье, и тот машинально встряхнул его. Пахло спиртом, камфорой и чем-то резким, химическим — запах, который врезался в память намертво. В Сирии они пользовались таким же, и тогда это спасло не одну жизнь.

Бурят громко фыркнул, открывая мятую пачку галет. Он прожевал две, запил водой из фляги и ухмыльнулся:

— Главное, чтобы львы не испугались запаха. У меня тушёнка есть, говяжья, воронежская. Две банки. Поделюсь, когда совсем худо станет.

— Тушёнку оставь на крайний случай, — отрезал Илья. — Она тяжелая, а воды на себе много не унесём. Переходим на сухой паёк местного производства. Муса!

Водитель, до этого момента тихо копавшийся в двигателе своей «Тойоты» во дворе, заглянул в ангар, вытирая руки о грязную ветошь. Его лицо лоснилось от пота, а на лбу налипла красная пыль, смешанная с машинным маслом.

— Да, командир?

— Нужна вода. Литров тридцать. И информация. Кто контролирует броды через реку Змеиную севернее плантации?

Муса почесал затылок, сдвигая бейсболку на лоб, и задумался на пару секунд, собираясь с мыслями. Его глаза на мгновение стали отсутствующими — он вспоминал карту, которую носил в голове, как старый штурман.

Броды? — Муса поскреб щетину. — Сейчас сушь, Змеиная пересохла до состояния луж. На колесах пройдете везде, пехом будете скакать по валунам. Северный изгиб держит Мукунда. Тот самый полудурок-полуканнибал. Жарит людей на шомполах от «калаша». Услышите тамтамы — рвите когти, базара не будет. Южнее — Картель. Белые ублюдки обожают ставить «лепестки» на старых ПОМЗ-2. Деревяшек не жалеют. Брат моей жены на прошлой неделе наступил. Теперь правая нога короче левой на ладонь.

— Водитель помолчал, катая желваки. — Хороший был мужик. Быстро бегал. Больше не бегает

— Шесть тридцать. Двадцать минут, и свет вырубят, как рубильником. У вас будет декада сумерек, затем — глаз коли. Занимайте норы до того, как стемнеет.

Африканские сумерки не текут, они обрываются. Щелчок тумблера — и саванна превращается в чан с мазутом. Не успеете до темноты — останетесь висеть на прицеле, как мишени в тире.

Они погрузились в кузов. «Тойота» кашлянула сизым дымом, мотор взревел, и машина тронулась, подпрыгивая на ухабах так, что у Ильи застучали зубы. За рулём сидел человек, который чувствовал эту землю кожей. Муса вёл машину практически вслепую, ориентируясь только по силуэтам мертвых деревьев на фоне багрового неба. Он не сбавлял скорости даже на крутых поворотах, где колесо могло соскользнуть в промоину.

Пыль лезла сквозь щели в дверях, смешивалась с потом и застывала на форме серой цементной коркой. За окном проплывал пейзаж: сгоревшая деревня (только печные трубы да остов мечети), автобус, превращенный решето. Одинокая баба с вязанкой хвороста даже не обернулась на рык мотора. Для местных война давно стала климатом. Просто очень плохая погода.

Страшнее всего было то, что Илья начал привыкать. Ад стал рутиной. Смерть перестала вызывать эмоции.

«Тойота» клюнула носом, гася скорость. Мотор заглох. Тишина придавила плечи бетонной плитой.

— Все, выгружаемся, — буркнул водитель. — Русло за теми баобабами. Пешком до борта — два часа прогулочным шагом. Сорок минут, если рванете бегом. Но вы не салаги, шуметь не станете. Мукунда слышит пердеж муравья за версту.

Илья швырнул ему на колени тугой сверток баксов. Новенькие купюры, пахнущие краской, легли на замызканные штаны.

— Три дня тишины — уезжай.

— Ждать буду сутки, — серьезно ответил Муса. — Дальше бизнес встанет. Храни вас ваш русский Христос. Тут он полезнее железа.

Группа выпрыгнула из кузова. Земля ударила по подошвам глухим стуком — твёрдая, растрескавшаяся, покрытая сетью мелких трещин. Сухое русло реки встретило их запахом гниющих водорослей и влажной прохлады, которая казалась обманчивой после дневного пекла. Небеса над Нгвандой погасли. Западный край горизонта вспыхнул багровым заревом, а через несколько секунд мир провалился в чернильную тьму.

Илья достал прибор ночного видения, закрепил его на шлеме и включил. Мир окрасился в мёртвенно-зелёные тона, резкие, контрастные. Он поднял руку, сжатую в кулак, и группа бесшумно рассыпалась в цепь. Впереди — Якут, за ним — Илья, сзади — Бурят с пулемётом, Док и Седой замыкают.

Миссия началась.

Глава 3. Засада на сорок втором километре

Темнота в Африке не наступает — она падает. Как бетонная плита, которой накрывают яму с грешниками. Илья щёлкнул тумблером ПНВ на шлеме, и мир окрасился в мёртвенно-зелёные тона, резкие и неестественные, как сон, который не хочет отпускать. Контраст стал абсолютным: выжженная до звона земля казалась черной бездной, уходящей в бесконечность, а сухая желтая трава саванны светилась ядовитой флуоресцентной зеленью, словно обмазанная радиоактивным светом. Каждая травинка, каждый камень проступали с пугающей чёткостью — мир ПНВ не прощал невнимательности.