Czytaj książkę: «Время быть собой»

Пролог

Было холодно и сыро. Дождь моросил, превращая воздух в липкую, серую пелену. Катя шла от школы домой, и ей было все равно — ни холода, ни сырости она не чувствовала. Она давно перестала ощущать себя частью этого мира. Все вокруг казалось нарисованным, плоским, лишенным красок и звуков. Как в вакууме.

Звуки были вязкими, приглушенными, словно до нее доносились через толщу воды. Шаги по асфальту — шлеп, шлеп — казались замедленными, с задержкой. Она видела, как капля срывается с козырька остановки, но звук ее падения приходил с опозданием. Воздух был густым, его трудно было вдыхать. Каждое движение требовало усилия, словно она шла сквозь кисель.

Она не чувствовала усталости. Усталость — это когда тело болит, когда мышцы ноют, когда глаза слипаются. А она была просто пустой. Оболочкой, которая движется по инерции. Мозг работал, но как-то отдельно, на автопилоте. Руки, ноги, туловище — все это просто тащило ее вперед, к дому, за забытой папкой.

В голове, как заезженная пластинка, крутился список того, что она сделала за последние сутки. И того, что не успела.

Первое. Вчера она пропустила линейку в школе Алисы. Первое сентября. Марина Викторовна, заведующая бухгалтерией, пожала плечами и сказала: «Катенька, ну ты же понимаешь — квартальный отчет сам себя не сдаст. Остальные написали заявления на отгул первыми, а ты не успела. Да и не все же ушли, не у всех дети в первый класс идут. Просто тебя заменить некем, ты же единственная, кто знает всю базу». Катя кивнула. Что она могла сказать? Что у нее дочь впервые идет в школу? Что она обещала Алисе быть рядом? Марина Викторовна только фыркнула бы: «Ну так надо было раньше думать, а не в последний момент». Алиса в тот день шла в школу с папой. Андрей потом рассказывал, что дочка все время оглядывалась, искала маму глазами.

Второе. Андрей был недоволен. Весь вечер он ходил по квартире, хлопал дверцами шкафов, вздыхал громко и демонстративно. «Ты не могла отказать? — бросил он ей, когда она в десятый раз извинялась. — Не могла сказать, что у тебя ребенок? Нет, тебе же неудобно, тебе же все должны быть довольны. А мне теперь на этой линейке, стоять два часа, выслушивать эти речи. Ты хоть представляешь, как это унизительно — стоять там одному, пока все мамы с детьми?» Катя молчала. Она знала, что виновата. Она всегда была виновата. Она не умела отказывать. Она не умела защищать свои границы. Она просто растворялась, чтобы другим было удобно.

Третье. Сегодня утром она разбудила Алису в полседьмого. Завтракала с ней на скорую руку, завязывала белый бант, который дочь так просила надеть именно сегодня — «как у принцессы». Потом отвела ее до школы, торопилась, потому что к девяти нужно быть на работе. На прощание Алиса обняла ее и тихо сказала: «Мам, ты сегодня меня заберешь?» Катя пообещала, что постарается. И тут же почувствовала, как в кармане пальто вибрирует телефон. Марина Викторовна: «Катенька, забыла сказать — исходники по зарплатной ведомости за август остались у тебя дома. Привези к девяти, пожалуйста. Иначе мы не успеем сдать отчетность».

Четвертое. Она проводила дочь до ворот школы, поцеловала в макушку, развернулась — и пошла обратно. Домой. За исходниками.

А ночью она почти не спала. Совсем. В три часа она только упала в кровать, потому что успела сделать все, что было нужно. Постирала. Налепила сырников — штук пятьдесят, чтобы заморозить и потом просто разогревать по утрам. Переделала отчет, который Марина Викторовна «случайно» скинула ей вчера в девять вечера, и отправила по почте. В шесть утра уже встала, чтобы приготовить Андрею завтрак и отгладить свежую рубашку.

Она валилась без сил. Но никто этого не замечал. Никто не спрашивал: «Катя, ты как? Ты спишь? Ты ешь?» Она была удобной. Она была функцией. Тенью, которая исправно закрывала все дыры.

Она свернула в квартал к своему дому. Мысли путались. Нужно было найти папку с исходниками, потом забежать в офис, потом...

Светофор на пешеходном переходе мигнул зеленым. Катя шагнула на зебру.

Она не услышала визга тормозов. Точнее, звук был, но он дошел до сознания уже потом, когда перед лицом вспыхнул ослепительно-белый свет фар.

Машина летела на красный, срезая поворот на скользкой дороге. Катя видела, как несется на нее массивный черный бампер. И в этот момент произошло нечто странное.

Она не испугалась. Она не метнулась в сторону. Ее первой, парадоксальной мыслью было: «Ой, я ему мешаю. Нужно было подождать. Я виновата, что стою тут».

Она замерла, вжав голову в плечи, инстинктивно сжимаясь, становясь меньше, чтобы не занимать собой чужое пространство.

И тогда мир дрогнул.

Буквально на долю секунды. Катя увидела, как капля дождя, срывающаяся с козырька остановки, повисла в воздухе. Как свет от фар превратился в твердые, осязаемые лучи, в которых застыли пылинки. Как лицо водителя за лобовым стеклом, искаженное криком, превратилось в неподвижную маску.

Тишина. Абсолютная, звенящая, ватная тишина.

А потом реальность рванула вперед. Визг резкий, запах паленой резины, окрик:

— Ты чего, дура, стоишь?! Глаза разуй!

Машина пронеслась в сантиметрах от ее юбки, окатив ледяной водой из лужи. Катя стояла на месте, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце где-то в районе кадыка.

— Извините... — прошептала она в пустоту, машинально одергивая мокрую юбку. — Я виновата.

Она дошла до подъезда только благодаря мышечной памяти. Поднимаясь на лифте, она смотрела на свое отражение в тусклом зеркале. Тридцать два года. Тусклые русые волосы, собранные в небрежный пучок. Серые глаза, в которых не было ни искры света. Бледная кожа. Она выглядела так, словно ее стирали слишком много раз, и теперь она была просто серой тряпкой. Тень самой себя.

Открыв дверь квартиры, она столкнулась с тишиной. Алиса в школе — первый урок, знакомство с учительницей. Андрей на работе. Дом был пуст.

Катя прошла в спальню. Папка с исходниками лежала на тумбочке, где она ее оставила вчера вечером. Катя взяла ее в руки. И вдруг ее пальцы разжались. Папка упала на пол, листы рассыпались.

Это было глупо. Это была всего лишь папка. Но что-то внутри Кати сломалось.

Она медленно опустилась на холодный паркет, подтянула колени к груди и заплакала. Сначала тихо, всхлипывая, стараясь не разбудить тишину пустой квартиры. А потом рыдания стали рваться из горла, болезненные, уродливые, глубокие. Она плакала над рассыпанными листами. Над мокрыми туфлями. Над тем, что сегодня чуть не умерла, и ее последней мыслью было извинение перед тем, кто ее чуть не убил. Над тем, что пропустила первый день школы дочери ради проклятого отчета. Над тем, что Алиса вчера искала ее глазами, а она даже не спросила, как прошел первый день.

Она плакала час. Слез было так много, что казалось, будто она отдает воду, которую копила в себе годами. Каждое воспоминание, каждый раз, когда она проглатывала обиду, каждый раз, когда она говорила «да», хотя все внутри кричало «нет», выходил наружу вместе с этими слезами.

Когда слезы кончились, осталась только звенящая пустота и тяжелая, свинцовая усталость. Катя переползла на кровать, даже не переодевшись, и закрыла глаза. Сон накрыл ее мгновенно, как черное, тяжелое одеяло.

Она стояла в коридоре.

Этот запах... Смесь пыли, старых обоев и резких духов. Квартира ее детства. Прихожая.

Катя понимала, что это сон, но чувства были слишком реальными. Холодный сквозняк из окна, шершавые обои под пальцами.

Из кухни доносился голос.

— Ты опять все испортила! Я же говорила, говорила тебе! Ну что за руки у тебя, Катя? Косорукая! Рукожопая!

Голос матери. Резкий, пилящий, не терпящий возражений. От этого голоса у взрослой Кати, стоящей в коридоре, привычно сжалось все внутри. Старый, хорошо знакомый страх. Желание сжаться, стать невидимой, провалиться сквозь пол.

На кухне, у раковины, стояла маленькая девочка лет семи. В полосатой пижаме, с мокрыми от слез щеками. У ее ног лежали осколки разбитой кружки. А над ней возвышалась мать — высокая, строгая, с недовольно сжатыми губами. Мать работала учительницей математики в школе, и даже дома, в собственной кухне, она сохраняла ту же интонацию, с какой разбирала ошибки нерадивых учеников.

— Извини, мамочка... — тихо, всхлипывая, произнесла маленькая Катя. — Я больше не буду.

— Не будешь! — фыркнула мать. — Ты вся в отца. Такая же бесполезная. Ничего не можешь, ничего не умеешь. Только разбиваешь да портишь. Посмотри на себя, ревешь как маленькая. Руки из жопы растут, даже кружку нормально удержать не можешь!

Маленькая Катя опустила голову. Ее плечи дрогнули. Она уже собиралась убежать, спрятаться под одеяло, чтобы никто ее не видел. Это была ее обычная стратегия. Исчезнуть. Быть удобной. Не отсвечивать.

Но тут маленькая девочка медленно подняла голову.

Она посмотрела не на мать. Она посмотрела прямо сквозь годы, сквозь слои времени, прямо в глаза взрослой Кате, которая стояла в дверном проеме.

И Катя с ужасом и изумлением поняла, что глаза у маленькой девочки были не детскими. В них была вся ее боль, все ее подавленные крики, все ее невысказанные «нет». Это был взгляд ее собственной, плачущей души.

Маленькая девочка смотрела на нее, и ее губы дрогнули.

— Ты правда хочешь так жить дальше? — спросила она.

Голос был тихим, но он прозвучал как раскат грома.

Мать продолжала что-то говорить, ее рот открывался и закрывался, но звука не было.

Катя моргнула.

Мать замерла.

Катя посмотрела на настенные часы. Секундная стрелка стояла на цифре «12». Она не двигалась.

Катя посмотрела на воду, капающую из крана. Капля повисла в воздухе, сверкая, как бриллиант, и не падала.

Пылинки в луче света из окна застыли, словно вмороженные в янтарь.

Время остановилось.