Czytaj książkę: «Винсент Иванович - 2»

Глава 1. Краткое содержание предыдущих серий

Игорь Ковалев снова сидел передо мной и сжимал подлокотники кресла так, будто собирался не просто встать, а разнести этот кабинет к чертовой матери. Костяшки пальцев побелели, челюсть ходила ходуном – классический случай плохо подавляемой агрессии. Только теперь я смотрел на него не глазами петербургского интеллигента в четвертом поколении, а взглядом Винни «Мозгоправа» Ла Руссо, прошедшего школу ньюйоркских улиц 1970х.

Я сделал пометку в блокноте психолога. Но на этот раз нарисовал не сову, чем развлекался раньше, а схему подчинения в мафиозной семье Феррара. Забавно, как много меняется, когда за спиной – опыт выживания среди тех, кто не признает компромиссов.

– Геннадий Иванович, – Надежда Юрьевна, жена Ковалева, теребила кружевной платочек, уже достаточно намокший от ее слез. – Может, хватит на сегодня? Игорь устал, он весь день работал...

Но Игорь ее перебил:

– Я не устал!

А я мысленно усмехнулся. Вероятность выброса отрицательной энергии – девяносто пять процентов? Сейчас она была гораздо ближе к ста!

– Я просто не понимаю, на кой черт мы сюда ходим! Три месяца уже! А толку ноль! – негодовал клиент.

Не буду долго описывать, как за окном моего кабинета на Петроградке играло лучами солнце, в очередной раз бередить рану, вспоминая белые ночи и разводные мосты. Раньше этот вид напоминал мне о прекрасном мире за стенами психологической консультации. Теперь я видел в нем лишь элемент игры – в одном ряду с воспоминаниями о НьюЙорке, где каждый закат мог стать для меня последним.

Впрочем, эти люди мне платили. Хорошо платили. Как говорим мы, в мафии, каждый доллар должен работать на тебя.

– Игорь Владимирович, – я снял очки и протер их краем свитера. Раньше это помогало выиграть несколько секунд на обдумывание. Теперь это был просто жест – я итак знал, что скажу в следующую секунду: – Давайте вернемся к тому моменту, когда вы упомянули секретаршу. Светлана, кажется?

Надежда Юрьевна подавленно всхлипнула. А Игорь Владимирович побагровел и вскочил на ноги.

– Какая, на хрен, Светлана?! Что ты себе позволяешь?!

Метр восемьдесят пять роста, вес килограммов сто двадцать, руки как у грузчика. Раньше я бы сглотнул и инстинктивно прикрыл лицо. Но не сегодня. Теперь я сидел, выпрямив спину и смотрел ему прямо в глаза. В НьюЙорке меня научили одному простому правилу: если показываешь страх – ты уже проиграл.

– Игорь, сядьте, – мой голос звучал твердо, без тени заискивания. – Или, может, предпочитаете, чтобы я вызвал полицию?

Он замер, явно не ожидая такого поворота. Надежда Юрьевна открыла рот, но тоже не издала ни звука.

– Ты издеваешься?! – буйный клиент наконец очнулся и сделал шаг к моему столу. Но я не сдвинулся с места.

– Нет, – я лишь откинулся на спинку кресла, причем сделал это нарочито медленно, демонстрируя буддийское спокойствие. – Я просто предложил выбор. Вы все еще можете сесть и договорить нормально. А если продолжите устраивать здесь сцены, я не стану с этим мириться. У меня нет времени на истерики.

Игорь замер, снова сбитый с толку. Раньше я пытался его успокаивать, переводил внимание на чтонибудь материальное – чай, кофе, не относящийся к делу вопрос. Теперь я играл по другим правилам.

– Что у вас в руке? – спросил я, глядя на бронзовую статуэтку Фрейда, которую он успел схватить со стола. Подарок от коллеги на юбилей. Восемнадцать сантиметров венской бронзы, старик Зигмунд с сигарой. И масса килограмма полтора, не меньше.

– Что у меня в руке?! – клиент потряс массивным артефактом. – Ты три месяца доводишь меня своими вопросами! Лезешь в душу! А теперь еще и про Светку!

Раньше я бы испугался. Начал бы ходить вокруг да около. Теперь я не сюсюкал и не заискивал.

– Положите это немедленно, – мой голос звучал, как в Бруклине, когда я объяснял местным хиппигопникам, что будет, если они не прислушаются к моим словам. – Или я вызываю полицию прямо сейчас. И поверьте, в отделении еще меньше настроены на разговоры по душам.

Он моргнул, все еще не соображая, что происходит:

– Ты что, угрожаешь мне?

– Нет, – я улыбался, но улыбка выходила какой-то жесткой, – это констатация факта. А у вас есть еще секунд пять, чтобы принять решение. Либо мы продолжаем разговор, либо он продолжится в другом месте. Я работаю только с адекватными людьми...

Все это время Игорь сжимал в руках металлическую статуэтку. Словно хрустальную вазу, которая может упасть на пол и разлететься на кучу мелких осколков. Его лицо все еще было багровым от напряжения. Я видел, как он борется с собой: с одной стороны была ярость, с другой – чтото новое, что он вдруг увидел во мне.

– Ну? – я поторопил его с ответом. – Время поджимает!

Победила ярость.

Ковалев метнул в меня бронзовым Фрейдом. Я едва успел среагировать – отпрянул назад вместе с креслом, но все равно ударился спиной о книжную полку. Книги посыпались на пол. А Фрейд разбил стекло мини-бара в том же шкафу.

Затем клиент рванул вперед сам, обеими руками схватил край массивного стола и с силой толкнул его на меня. Я только в последний момент отскочил куда-то вбок.

– Игорь, остановись! – заверещала Надежда Юрьевна.

Но он уже никого не слышал. С диким рыком бросился ко мне через стол. Тогда пришлось вспомнить и Бронкс, и Манхэттен, и немного Куинс. Главное не бояться и использовать инерцию противника против него самого. Потому, когда Игорь нанес размашистый удар правой, я уклонился, чуть развернулся в сторону и тут же сделал подсечку – как научил шустрый ирландец во время подпольных боев в клубе у Константиноса. Ковалев, не ожидавший сопротивления, потерял равновесие и рухнул на колени.

– Ты что творишь?! – снова заорал он, пытаясь подняться.

Но я не дал ему этого сделать. Быстрым движением обхватил сзади за шею, зафиксировал локтевым захватом и слегка надавил – ровно настолько, чтобы обездвижить, но не причинить фатального вреда.

– Успокойся, – тихо, но твердо сказал ему на ухо. – Успокойся и послушай меня. Ты злишься не на меня и не на жену. Ты злишься на себя. Потому что знаешь: ты сам все разрушил. И теперь только ищешь, на кого свалить вину.

Клиент замер, тяжело дыша. И на секунду даже показалось, что он готов подчиниться. Правда, в следующий миг Ковалев рванулся в сторону, высвобождаясь из захвата. Резко развернулся и нанес ощутимый удар в челюсть.

Теперь уже я с трудом устоял на ногах. А в голове пронеслось, что в НьюЙорке за такую оплошность могли бы уже и похоронить.

В ответ я отступил на шаг назад, пригнулся и ответил коротким, четким ударом в солнечное сплетение – не со всей силы, но достаточно, чтобы сбить противнику дыхание. Игорь Владимирович охнул и согнулся пополам. Бой был окончен.

– Полиция! Полиция! – в тот же момент завизжала Надежда Юрьевна, размахивая смартфоном, как будто в ее руках был топор. – Я уже вызвала! Они едут!

Женщина закрывала собой путь к выходу и стояла насмерть. Мы с Ковалевым оглядели разгромленный кабинет: опрокинутый стол, разбросанные книги, Фрейд в осколках стекла. Все это мало напоминало обычный прием у специалиста.

– Ты... ты совсем с ума сошел, – констатировал мой последний клиент. – Ты не психолог. Ты...

– ...Мозгоправ, – закончил я за него. И у самого пробежал холодок по коже.

Тем вечером я окончательно понял, в чем отличие между психологом и Мозгоправом. Петербургский интеллигент Геннадий Рябов остался в прошлом. Слабообразованный качок Винсент Ла Руссо стал моим будущим.

Правда, пришлось еще немного повозиться с формальностями.

– Полиция! Открывайте! – Из коридора послышался топот ног. Затем громкий стук в дверь. И вход без приглашения.

Двое в форме сотрудников российского МВД на самом деле мало отличались от офицеров нашего отделения на Манхэттене. Лениво окинули взглядом поле боя. Поржали над моей подбитой губой и раскрасневшимся лицом Ковалева.

– Что здесь происходит? – строго спросил старший.

– Он напал на него! – воскликнула жена Ковалева и указала куда-то в нашу сторону.

– Это он начал! – перебил Игорь Владимирович, указывая на меня. – Он угрожал мне!

Полицейские перевели взгляды на психолога, то есть на меня. И поначалу как будто не поверили, что в этом достаточно тщедушном теле с интеллигентным лицом в очках может укрываться виновник происшествия.

– Вы оба, собирайтесь, поедете с нами! – отрезал старший. – Разберемся на месте.

Я вздохнул и ударил себя рукой по лицу. В голове мелькнуло: ну вот, прямо как в НьюЙорке 1978го. Хотя за окном тлело слабое питерское солнце и нависало воспетое русскими классиками свинцовое небо. Весь мир – поле битвы, это я уже понял...

Потом мы сидели в «обезьяннике» – тесной камере с зарешеченной дверью, куда уже заселилась пестрая компания из местных отморозков. Парни в спортивных костюмах будто были проездом из 90-х, шумели, ругались, лениво перекидывались какими-то несмешными приколами. Рядом, привалившись к стене, дремал бывалый сиделец со шрамом в пол-лица и наколкой «Не забуду мать родную» на запястье. В углу курили, выпуская дым в вентиляционную решетку.

Я огляделся и внутренне содрогнулся. Все это слишком напоминало ньюйоркские каталажки 70х – тот же запах пота, табака и безысходности, те же лица, в которых смешались наглость и отчаяние. Только вместо итальянских гангстеров –русские гопники.

– Рееебзя, гляньте, – протянул один из них, лысый парень с массивным крестом на шее, – фраера пожаловали...

Его приятель, с гигантской татуировкой в виде славянских рун, хрипло рассмеялся:

– Вот это они попали!

Ковалев весь сжался и опустил глаза. Я же, напротив, выпрямился и посмотрел на сокамерника в упор.

– Слушай, – произнес я твердо, но без агрессии, – мы здесь не по своей воле. И нам не нужны проблемы. Так что давай без этих твоих шуточек.

Татуированный сощурился:

– А то что?

Я выдержал паузу, вспоминая, как в Бронксе учил молодежь уму-разуму.

– Ничего, – ответил я спокойно. – Просто всем будет проще, если мы не будем мотать друг другу нервы. Мы посидим тихо, вы продолжите заниматься тем, чем занимались до этого. Все останутся довольны.

Лысый хмыкнул:

– Слышь, очкарик, ты че, крутой, да?

Я медленно встал, подошел ближе. Не слишком угрожающе, но так, чтобы он почувствовал: я не боюсь.

– Крутые бывают только яйца, – сказал я. – А я человек, который попал сюда по недоразумению. И я очень хочу, чтобы следующие несколько часов прошли спокойно. Для всех.

Лысый рассмеялся.

– Ладно, ладно, мир, – он поднял руки. – Сидите себе спокойно.

Татуированный тоже отвел взгляд.

А я вернулся на скамью рядом с Ковалевым. Тот смотрел на своего психолога с нескрываемым удивлением:

– Ты... ты откуда так умеешь?

Я пожал плечами:

– Жизнь научила.

Но внутри грызло не особо приятное чувство. Я смотрел на этих людей, на Ковалева, на грязную стену камеры – и вдруг осознал: я стал тем, от кого когдато бежал и шарахался. Петербургский интеллигент, семейный психолог Геннадий Рябов, который ни разу даже не повысил голоса ни на одного из своих клиентов, теперь регулярно применял приемы рукопашного боя и огрызался на матерых уголовников.

Я не лучше тех буйных, которых иногда можно было встретить на моих сеансах. Я хуже. Они хотя бы не притворяются нормальными. А я...

Через час дверь камеры снова открылась. Вошел коп. Хотя здесь их обычно называют ментами. Кивнул моему соседу, не мне:

– Свободен!

И добавил, хотя и не обязан был, отвечая на общий немой вопрос:

– За Ковалева внесли залог.

Мой клиент тут же вскочил на ноги. Бросил на меня быстрый взгляд, в котором одновременно читалось как облегчение, так и злорадство. Напоследок процедил:

– Ну, Рябов, видимо, не всем везет так, как мне.

Где-то читал, что в России под залог выпускают примерно в 0,2% случаев. Не то, что в Штатах, где это общепринятая практика. Значит, Игорю Владимировичу действительно повезло. В том числе с Надеждой Юрьевной, которая и внесла за него необходимую сумму.

А я остался сидеть. У меня не было своей Надежды. Я давно в разводе. И даже секретаршу недавно уволил. За какуюто ерунду, которая скорее отражала недостатки моего характера, чем ее.

Вот и все. Психолог без практики, без семьи, без поддержки. И с опытом мафиози, который нафиг никому не сдался. Я даже всплакнул! Впервые, наверное, лет за десять.

Пытался сдержаться, даже отвернулся к стенке. Но слезы текли и текли, и я не мог их остановить.

Что со мной? Почему я плачу? Изза того, что сижу в изоляторе временного содержания? Изза того, что некому внести залог? Или изза того, что стал тем, кем даже в страшном сне не планировал становиться?

Рядом ктото кашлянул. Я поднял глаза – лысый с крестом и татуированный с рунами смотрели на меня как будто даже с сочувствием.

– Эй, – тихо сказал язычник, – ты это... не раскисай. Все норм будет.

Я кивнул и вытер слезы рукавом.

– Все мы там будем, – добавил его приятель и пырнул меня ножом...

Короче говоря, в Питере меня уже ничего не держало.

Я резко сел на скрипучей кровати и еще с минуту хватал ртом воздух. Сердце колотилось так, будто сдавало экзамен в секцию барабанщиков. Пот струился по вискам, рубашка прилипла к спине. В ушах все еще звучали чужие голоса: Ковалева, полицейского, татуированного, лысого...

А потом – тишина.

Не гул полицейского отделения, не голоса уголовников – а просто тишина. И запах. Запах старой штукатурки, прогорклого масла вперемежку с подгоревшим тестом и подзасохшими кружочками пепперони, а также сигаретного дыма, намертво въевшегося в обои.

Я огляделся. Маленькая, грязненькая квартирка в «Маленькой Италии» на Манхэттене. Ноябрь 1978го. Узкое окно, напоминающее средневековую бойницу, за ним глухой двор с мусорными баками. На стене выцветший плакат с изображением Сицилии. На тумбочке недопитая бутылка виски, пачка «Мальборо», пара патронов и фотография Анджелы, перевернутая лицом вниз.