Czytaj książkę: «Узел пустыни»

Пролог

Караван двигался медленно. Верблюды раскачивались в такт невидимому ритму, песок шуршал под их широкими ступнями, и солнце стояло в зените, плавя воздух над барханами. Мне было четырнадцать, и я сидела в седле, сжимая поводья побелевшими пальцами, и смотрела на восток, где за горизонтом остался Ша’Арадд.

Отец отправил меня с дипломатической миссией. Не как наследницу — к тому моменту Лейла уже была любимицей, её дар голоса восхищал советников, а мои волосы называли «грубой силой». Просто как гонца. Как ту, кем можно рискнуть. Я знала это. И всё равно ехала, потому что надеялась: если хорошо выполню задание, отец посмотрит на меня с гордостью. Хоть раз.

Нападение произошло, когда мы проходили через ущелье. Всё смешалось в один миг — крики, звон клинков, предсмертные хрипы. Мой верблюд упал, и я покатилась по песку, ударилась головой о камень, потеряла сознание. Очнулась в темноте. Руки были связаны за спиной, верёвка впивалась в запястья, натирала кожу до крови. В углу чадила масляная лампа, и её свет плясал на грязных стенах шатра, выхватывая из темноты лица.

Я не знала, где я. Не знала, сколько прошло времени. Не знала, ищут ли меня.

Ножницы щёлкнули у самого уха. Холодное железо коснулось кожи, и я замерла, чувствуя, как волосы падают на земляной пол. Один вздох — и они исчезают. Моя сила. Моя гордость. Моё единственное оружие.

— Растут быстро, — сказал кто-то рядом весёлым, с хрипотцой голосом. — Завтра снова будет чем заняться.

— Прекрасно, — согласился другой. Этот голос я узнала бы из тысячи. Низкий, спокойный. Он снился мне каждую ночь потом много лет.

Я не плакала. Я уже научилась не плакать. Пальцы сжали мой подбородок, повернули лицо к свету.

— Смотри на меня, — проговорил второй. Жёлтые глаза смотрели в мои, и в них не было ничего, кроме пустоты. — Смотри и запоминай. Я — теперь твой бог.

Я смотрела. И запоминала.

Потом они ушли. Я осталась одна — голая, с короткими волосами, с кровью на губах. Через дыру в крыше шатра я видела звёзды. Они смотрели на меня, холодные и равнодушные, и я шептала их имена, чтобы не забыть, кто я. Потому что если забыть — они победят.

Глава 1

Город назывался Шаммара. Место, где магия была товаром, а Плетущих терпели только за деньги. Бездарные торгаши и ремесленники не умели завязывать узлы, не чувствовали нитей судьбы. Но они знали цену хорошей услуги. А я умела оказывать услуги так, что клиенты возвращались.

Шаммара стояла на перекрёстке торговых путей, и её стены из белого камня видели больше караванов, чем любой город в пустыне. Здесь не было Цитадели Плетущих, не было башен-игл, уходящих в небо. Вместо этого песок, ветер и люди, которые хотели жить. Они строили дома из глины и камня, торговали шёлком и специями, женились и рожали детей. Обычные люди. Без магии. Без дара.

Я любила Шаммару за её честность. Здесь никто не притворялся лучше, чем был. Купцы обманывали открыто, женщины носили цветастые платки, а дети бегали по улицам босиком, и их смех звенел на базарной площади с утра до вечера.

Утро началось как обычно — с чужих рук на моём теле и запаха пота, смешанного с дешёвыми благовониями. Мужчина рядом со мной спал, раскинувшись на простынях. Светлые волосы разметались по подушке, губы приоткрыты, на щеке след от подушки — красная полоса, которая исчезнет через минуту после пробуждения. Красивый, молодой и недалекий. Его звали Карим. Сын местного торговца тканями, который нанял меня завязать узел удачи для отцовского каравана. Плату взяла деньгами, а в придачу — ночь. И ещё одну.

Я провела пальцами по его плечу. Он зашевелился, но не проснулся. Хороший любовник. Нежный. Внимательный. Но для Узла не подошёл. Жаль.

Узел Пустыни — древняя клятва в верности, которую нельзя разорвать. Не просто связь двух тел, а слияние двух душ. Те, кто завязывал Узел, становились единым целым — чувствовали друг друга на расстоянии, их магия росла, когда они были рядом, а разлука причиняла боль. В старину Плетущие искали своих узловых годами, отказывались от других связей, ждали. Это считалось высшим даром богов.

Я искала свой Узел в каждом мужчине, который оказывался в моей постели. В Кариме — нет. В десятке других — нет. Я почти перестала надеяться. Но продолжала искать, потому что внутри, глубоко под слоями шёлка и стали, жила девочка, которой мать когда-то сказала: «Ты найдёшь свой Узел, дочка. Он будет не таким, как у других, но ты не бойся».

Я устала ждать.

Я встала, и волосы — длинные, тяжёлые, живые — упали на спину тёмной волной до самых колен. Провела по ним рукой, пальцы утонули в прядях, и они шевельнулись в ответ — здоровались. Волосы всегда были моей гордостью и моим оружием. У обычных Плетущих магия жила в нитях, в узлах, в танце пальцев, сплетающих судьбы. У меня — в волосах. Они слушались меня почти всегда. Почти.

Наш народ родился из костей дракона, на котором построен Ша’Арадд. Тысячу лет назад первые Плетущие нашли останки древнего существа и обнаружили, что могут видеть нити судьбы, завязывать узлы, переплетать жизни. С тех пор мы живём в городах, построенных на костях, правим бездарными, плетём интриги и торгуем услугами. Каждый Плетущий видит мир как ковёр. Тысячи нитей — красные, золотые, чёрные — переплетаются, расходятся, рвутся. Каждая нить — чья-то жизнь. Каждый узел — событие. Плетущий может завязать узел покрепче — и брак станет нерасторжимым. Может ослабить — и вражда утихнет. Может разорвать — и человек умрёт.

Но за всё нужно платить.

Мы платим памятью. Чем сильнее узел, тем больше воспоминаний исчезает, растворяется в песке, как вода в пустыне. Старые Плетущие не помнят вкуса детства, не помнят лиц тех, кого любили. У них остаются только узлы. Я не хотела такой судьбы. Я не любила плести узлы — я предпочитала косы. Смертоносные. Но дар оставался при мне. Я видела нити, чувствовала узлы, могла завязать и развязать, если нужно. И это приносило деньги.

В комнате было душно. Запах прогорклого масла из лампы смешивался с сырой штукатуркой стен. Окно выходило на базарную площадь, и оттуда доносился шум раннего утра — торговцы открывали лавки, ослы орали, дети бегали и визжали. Я подошла к зеркалу — треснутому, мутному, в кракелюрах, но всё ещё отражающему. Из него смотрела девушка с тёмными большими глазами, острыми скулами и шрамом на левой щеке — тонкая белая линия от скулы до подбородка. Подарок от собственной косы, когда я ещё не умела с ней обращаться.

Но этот шрам был не самым страшным. Самые страшные шрамы остались там, где их никто не видел.

Я отвела волосы со лба, заправила пряди за уши. На левом запястье тускло блеснул браслет — тонкая кость дракона, оплетённая серебром. Я носила его с рождения, никогда не снимая. Мать сказала, что он хранит женщин нашего рода. Я не знала, верит ли мать в это сама. Да и не то, чтобы верила я, но хоть во что-то верить нужно.

Одевалась быстро, привычно. Короткий льняной топ, оставляющий живот и плечи открытыми — практически прозрачная ткань на свету, но плотная, чтобы не рваться в бою. Широкие шаровары, разрезанные по бокам почти до бедра, чтобы не сковывать движения. Тонкие браслеты из полированного металла застегнула на запястьях поверх драконьей кости — холодный серебристый звон, когда они коснулись друг друга. Пояс с метательными ножами затянула на талии поверх ткани. Ножи были старыми, потёртыми, но острыми — я точила их каждый день. Посмотрела на себя в зеркало. Из него смотрела Плетущая. Без лишних слоёв, без украшений, без узлов, которые носили мои сородичи в Ша’Арадде. Те кутались в шёлк и парчу, пряча силу за тяжестью одежд, носили свои нити как драгоценности — цепочки на шее, браслеты из сплетённых волос, кольца, которые затягивались при малейшем движении.

Карим заворочался, открыл глаза и улыбнулся.

— Уходишь? — сонно спросил он, потягиваясь.

— Дела, — бросила я.

— Увидимся сегодня?

— Если будет время.

Он не спорил. Прекрасно.

Я взяла с комода кожаный мешочек с монетами — плату за вчерашний узел — и вышла. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком.

Улицы Шаммары просыпались. Торговцы вытаскивали товары из лавок — пёстрые ткани, глиняные кувшины с маслом, связки сушёных трав, амулеты из костей верблюдов. Пахло жасмином, верблюдами, жареным тестом и семью сладостей — мёдом и халвой. Женщины в разноцветных платках перекрикивались через улицу, дети бегали между ног прохожих, старик в рваном халате сидел у стены и грыз лепёшку беззубым ртом. Шаммара жила своей жизнью. Ей не было дела до Плетущих, до узлов, до драконьих костей. И мне это нравилось.

Заказчик ждал меня в его доме — огромном особняке из белого камня, с колоннами и фонтаном во внутреннем дворе. Старый купец по имени Азиз с толстыми пальцами, масляными глазками, которые всегда бегали слишком быстро. Он носил только шёлк, но в каждом движении чувствовался человек, который начинал с нуля и знал цену каждой монете.

Азиз встретил меня в гостиной, жестом пригласил сесть на расшитые подушки у низкого столика. На нем стояли чашки с травяным отваром и блюдо с сушёными фруктами — финики, инжир, курага. Я не притронулась. Есть у чужих нельзя — первое правило пустыни.

— Говорят, ты находишь то, что потеряно, — начал он без предисловий, перекатывая между пальцев золотую монету. Её звон был тонким, музыкальным.

— Нахожу, — ответила я, рассматривая его лицо. Морщины вокруг глаз, седина в бороде и золотистый загар как у всех нас.

— У меня украли свиток с заклинанием, которое усмиряет песок. — Он понизил голос, хотя в комнате никого не было. — Без него мой караван не пройдёт через пустыню. Пути засыпает, Сафия. Пески движутся.

Пустыня наступала на города уже несколько лет. Пески двигались быстрее, чем раньше, поглощали торговые пути, засыпали окраины. Караваны пропадали, люди умирали, города беднели. Свиток, усмиряющий песок, стоил целого состояния.

— Покажи, где он хранился.

Азиз поднялся и провёл меня в сокровищницу — маленькую комнату без окон, с железной дверью и кучей замков. Ключи он носил на поясе, каждый на отдельной цепочке. Я слышала, как они звенят при каждом его шаге.

В центре сокровищницы стояла шкатулка из чёрного дерева, окованная серебром, с причудливым узором из песочных часов. Крышка была открыта. Внутри — пустота на чёрном бархате.