Czytaj książkę: «Уважаемые»

Пролог. Причетник Макарий

По окончании воскресной службы казалось, что весь мир растворился в благостном безмолвии, приникнув к Богу единой, просветленной душой.

Так думали все, кроме Макария. Тело его еще находилось при храме, а душа уже брела совсем другой дорогой.

Молодой причетник стоял не у клироса, как обычно, а в стороне, в тени колокольни. Плечи узкие, шея длинная, кадык острый – весь он был какой-то нескладный, точно собранный из разных частей второпях. Ряса висела на нем мешком, из рукавов торчали худые запястья с синими жилками. Макарий вечно сутулился, втягивал голову в плечи, и оттого казалось, что он все время ждет удара.

Пока прихожане расходились в умиротворении, а дьякон, растроганный последним молитвословием, отирал набежавшую слезу, глаза причетника – бесцветные, водянистые – лихорадочно обшаривали толпу. От чепца к шали. От мундира к цилиндру. Макарий украдкой искал кого-то в толпе и до дрожи боялся, что его заметят.

Оттого, быть может, он и вслушивался в чужие разговоры – не из праздного любопытства, а с болезненной чуткостью человека, который привык по обрывкам фраз понимать, откуда ждать беды.

И вскоре сквозь гул просочились голоса двух господ:

– Слыхали? – начал первый. – Старый ротмистр Гриневский совсем плох. Говорят, не сегодня-завтра отдаст Богу душу.

– Надо бы навестить, – ответил второй, – все-таки сосед. Лежит один, как пень в лесу. Неловко будет, ежели помрет, а мы так и не заехали.

– Да уж, – усмехнулся первый. – Лежит… Без мундира, без парика, без всей этой важности, что носил сорок лет. Я его помню – в полковой форме, конь под ним дыбом вставал. А теперь... страшно глядеть, как человек-то меняется.

Макария кольнуло. А что, если старый Гриневский вовсе не желает этих визитов? Что, если он, некогда статный офицер, привыкший сидеть в седле с прямой спиной и встречать каждого твердым взглядом, не хочет, чтобы его видели беспомощным, дряхлым, не способным даже одеяло поправить без чужой руки? Быть может, ему легче умереть в тишине, чем быть экспонатом на смотре и принимать сочувственные взгляды.

А они приходят – и лишают его последнего права: решать, каким его запомнят. И где тогда кончается сострадание и начинается обычай, который исполняют лишь для очистки совести? Причетник знал ответ. Он сам был таким – предметом чужой жалости, которую не просил.

Макарий тряхнул головой, перевел взгляд к березе у церковных ворот – и перестал дышать. По телу прокатилась жаркая волна, от которой ослабели колени и закружилась голова.

У дерева стояла девушка и поправляла серый платок. Катерина. Не красавица, каких на полотнах пишут, но до того ладная, что даже господа засматривались. Цену она себе знала – это было видно по тому, как держала голову, как не спешила уходить, давая всем себя разглядеть.

Девушка подняла голову. Макарий поспешно отвернулся. Он не знал, что делать, если Катерина посмотрит на него, не знал, куда девать руки и как смотреть в ответ. Проще было укрыться за притворным безразличием.

Но, прежде чем Катерина успела его заметить, вмешалась судьба. Из утробы Макария выкатилось долгое, звучное урчание. Настойчивое, протяжное, совершенно неуместное. Оно бесцеремонно вклинилось в величественный колокольный звон.

Макарий дернулся, прижал к животу сухую ладонь и виновато возвел глаза к небесам, словно просил прощения за неприличный звук. Щеки его вспыхнули. Он втянул голову в плечи еще глубже и замер, ожидая, что кто-нибудь обернется.

Однако никому до него все еще не было дела. Село Тихое дышало все той же сытой, устоявшейся степенностью.

Отъехала карета. Следом – еще одна. И когда последний прихожанин исчез за дверцей, Макарий перекрестился – торопливо, криво – и попятился ко входу. Уже взявшись за ручку двери, он замер. Прислушался. По спине его пробежал холодок.

Колокольный гул все еще плыл над папертью – но теперь Макарий слышал его иначе. Не сверху, а откуда-то из-под земли. Торжественность истончалась, уходила, и проступало нечто чуждое, низкое, от чего крепчал холодок под лопаткой.