Czytaj książkę: «Там, где заканчивается бегство»
Глава 1. Искусство быть призраком
За шестнадцать лет я сменила больше домов, чем большинство людей посещают за всю жизнь. Каждая новая спальня была лишь временным пристанищем — чужим, безликим пространством с въевшимся запахом чужих духов, сырости или дешевой краски. Пространством, где мне категорически запрещалось расклеивать плакаты, заводить домашние растения или хоть как-то пускать корни. «Не привыкай, Лив, — повторял отец, даже когда мы только заносили вещи. — Мы здесь ненадолго».
Иногда мне казалось, что единственным настоящим домом — единственной стабильной константой в моем хаотичном существовании — оставался салон нашего старого темно-синего пикапа «Форд». Его потертые кожаные кресла с трещинами, похожими на паутину, помнили меня совсем малышкой. Прожженная сигаретой панель приборов, въевшийся в обивку стойкий, густой коктейль из бензина, горького дешевого кофе и бесконечной дорожной пыли — это был мой личный запах безопасности. Именно здесь, под мерный гул старого мотора, тихо и незаметно прошло мое детство.
Мы снова переезжали.
Я давно перестала спрашивать «куда?».
Перестала уточнять «зачем?».
И, самое главное, больше никогда не задавала вопрос «надолго ли?».
Потому что ответ я знала наперед: ненадолго.
Отец никогда не озвучивал истинную причину нашей вечной гонки с тенью. В детстве он с мягкой, слегка виноватой улыбкой уверял меня, что его работа инженера требует постоянных разъездов. Позже, когда я стала постарше и научилась подмечать детали, версия сменилась: он утверждал, что искал «тот самый» город, где воздух чище, школа лучше, а люди доброжелательнее. Еще позже — обвинял случайности, кризисы и «скверных соседей».
Он врал. Врал плохо, беспомощно, путаясь в собственных версиях и избегая смотреть мне в глаза.
Я окончательно осознала это лет в двенадцать. Полноценная работа не заставляет человека сжигать SIM-карты и менять номера телефонов каждые несколько месяцев. Честная жизнь не требует расплачиваться исключительно помятыми наличными купюрами, хранящимися в тайнике под сиденьем, и панически избегать банковских карт. Она не вынуждает вздрагивать от каждого резкого звука и просыпаться среди ночи в холодном поту только потому, что на парковке у дома слишком тихо затормозила чужая машина.
И главное — честная работа не учит смотреть в зеркало заднего вида так, словно там, за пеленой пыли, неотступно мчится сама смерть.
А мой отец смотрел. Постоянно. Словно этот взгляд стал его главным жизненным рефлексом, неконтролируемым тиком.
Даже сейчас его костяшки пальцев побелели от того, с какой силой он сжимал потертый руль. Взгляд отца каждые пять-семь секунд метко рвал дистанцию, срываясь с дороги и возвращаясь к мутноватому стеклу заднего вида. На челюстях гуляли желваки, а на лбу, несмотря на жару, выступала мелкая испарина.
Я машинально повернулась, глядя назад через плечо. За нами тянулась лишь бесконечная лента раскаленного, абсолютно пустого шоссе. Никаких темных седанов. Никаких преследователей на мотоциклах. Никого, кроме вибрирующего прозрачного марева над горячим асфальтом.
Но отец все равно искал. Он вглядывался в эту пустую вдаль с таким отчаянием, будто точно знал: тот, кого он панически боялся все эти годы, рано или поздно появится на горизонте.
В салоне стояла невыносимая, липкая духота. Кондиционер окончательно испустил дух еще два штата назад, одарив нас на прощание жалобным скрежетом, поэтому стекла были опущены до упора. Горячий, пахнущий сухой травой и выхлопными газами августовский воздух врывался в окна, больно хлестал меня по лицу выбившимися из хвоста прядями волос и забивал легкие мелкой пылью.
За окном бессердечно проносились километры:
Сначала гудящие многополосные магистрали.
Затем серые, унылые промзоны с ржавыми каркасами складов.
Потом бессчетные золотистые поля, сменяющиеся густым, темным хвойным лесом.
Чем дальше мы уезжали от цивилизации, тем реже попадались встречные машины. Я прижалась лбом к прохладному металлическому краю оконной рамы и думала о том, что вся моя жизнь — это вот эта бесконечная полоса асфальта. Всегда только вперед. Никогда назад. Без возможности остановиться, завести настоящих друзей и хотя бы на секунду перевести дыхание, не ожидая ночного приказа «собирай вещи».
На очередной крошечной заправке, затерянной где-то между штатами, отец глухо звякнул ключами зажигания и вышел купить кофе. Но прежде чем сделать хоть шаг к стеклянным дверям придорожного магазина, он замер на месте. Медленно, по-звериному чутко он осмотрел полупустую парковку. Затем — стоящие у дальних колонок грузовики. Подозрительно вгляделся в фигуры случайных прохожих. И только убедившись, что прямая угроза отсутствует, скрылся внутри.
Я тяжело, с гулким хрипом вздохнула, опуская голову на холодный пластик торпеды. Спина затекла, ноги ломило от долгого сидения. Даже когда мир вокруг нас дышал абсолютным спокойствием, отец вел себя так, будто взведенный курок уже был прижат к его затылку.
Через пару минут он вернулся, держа в руках два помятых бумажных стаканчика. От одного пахло дешёвым жжёным эспрессо, от другого — чересчур сладким химическим какао.
— Все в порядке? — спросила я, скорее повинуясь многолетней привычке, чем рассчитывая на искренность.
Отец замер с ключом в замке зажигания. На секунду его усталые, подернутые серой паутиной морщин и давней бессонницей глаза встретились с моими в зеркале.
— Конечно, милая. Всё хорошо.
Это была его самая привычная и самая чудовищная ложь. Ложь, которой мы оба обманывались просто для того, чтобы не сойти с ума.
— Еще минут двадцать, — суховато произнес отец спустя почти восемь часов непрерывной, изматывающей дороги, когда солнце уже начало склоняться к вершинам деревьев.
Я подняла тяжелые, воспаленные веки. Серый, гипнотизирующий гул автомагистрали остался позади. Пикап плавно свернул на узкую двухполосную дорогу, укрытую плотной тенью раскидистых кленов. Солнечный свет пробивался сквозь густую листву сотнями золотистых зайчиков, мечущихся по капоту и асфальту.
У обочины показался потертый деревянный указатель, обросший по краям мхом:
«Добро пожаловать в Милл-Крик».
Я невольно вгляделась в разворачивающийся пейзаж. Городок казался сошедшим со страниц старой открытки или кукольным декорациям к уютному семейному фильму. Аккуратные кирпичные и деревянные дома с ослепительно белыми верандами. Старинные кованые фонари. Небольшие уютные кафе, на террасах которых люди неспешно попивали холодный чай с лимоном. Из местной пекарни доносился головокружительный, волшебный аромат свежевыпеченного хлеба, ванили и корицы. На аккуратных клумбах буйствовали яркие цветы, пожилые супружеские пары гуляли, трогательно держась за руки, а дети со смехом носились по тротуарам с подтаивающим рожками мороженого.
Казалось, в этом изолированном от суеты месте никто и никогда даже не слышал слова «страх».
Я смотрела на жителей Милл-Крик с затаенной, щемящей грусть завистью. Каково это? — думала я, сжимая в кармане ткань старых джинсов. — Каково это — всю жизнь прожить на одном месте? Каждое утро ходить по знакомым с детства улицам, знать всех соседей по именам, хранить детские рисунки в своей собственной спальне и иметь друзей, которых не нужно предавать молчаливым исчезновением среди ночи каждые полгода?..
Наверное, именно это чувство защищенности люди и называют «домом».
Вдруг пикап резко дернулся, заставив меня натянуться на ремне безопасности. Отец резко крутанул руль, сворачивая в узкий, темный переулок. Навигатор на панели молчал — отец намеренно выключил его еще два часа назад.
Я сразу зафиксировала это изменение. Мы проехали прямой поворот к нашему новому адресу. Затем отец сделал плавный круг по соседней тихой улице, где не было ни души. Потом еще один — петляя между одинаковыми аккуратными заборами, словно путал следы или нарезал замысловатые узоры на карте.
— Мы заблудились? — тихо спросила я, хотя уже прекрасно знала ответ.
— Проверяю, — коротко отрезал он. Его голос звучал натянуто, как струна. Он не сводил глаз с зеркал.
— Что проверяешь?
Отец ничего не ответил. Но мне и не нужны были слова. Он проверял, не привезли ли мы за собой «хвост» в этот открыточный рай. Проверял, не станет ли Милл-Крик нашей очередной ловушкой.
Только спустя десять минут хаотичных маневров мы наконец остановились у небольшого двухэтажного дома в самом конце тупиковой улицы, упиравшейся в густой лес.
Здание выглядело пожившим, но невероятно уютным: слегка облупившаяся серая краска на фасаде, аккуратная белая веранда с деревянным плетеным креслом, темные ставни. Перед крыльцом возвышался исполинский старый клен, бросавший прохладную тень на всю лужайку, а у фундамента пышно цвели небесно-голубые гортензии. От этого места веяло таким абсолютным миром, что мне на секунду искренне хотелось поверить: здесь, под этой крышей, с нами наконец-то ничего плохого не случится. Возможно, это и есть финал нашей бесконечной гонки.
Я толкнула тяжелую, слегка заклинивавшую дверь пикапа и шагнула на свежую траву. Меня тут же окутало плотное тепло угасающего августовского вечера. Воздух был густым, невероятно вкусным после пыльного салона: он пах нагретой солнцем древесиной, скошенной травой, сочными спелыми яблоками и далеким дымком пекарни. В траве оглушительно стрекотали цикады, а ветви клена тихо шелестели на легком вечернем ветру.
Здесь было тихо. Неестественно, почти оглушительно тихо.
Мы молча принялись выгружать вещи из кузова. Коробок было катастрофически мало для двух взрослых людей. Когда твоя жизнь умещается в формате вечного побега, быстро усваиваешь суровый урок: любая лишняя вещь, любая памятная безделушка однажды станет невыносимой обузой, которую придется бросить на произвол судьбы.
Я подняла очередную картонную коробку с моей немногочисленной одеждой, шагнула к деревянным ступеням веранды и внезапно замерла.
Вдоль затылка и ниже по позвоночнику пробежал морозный, липкий импульс. Это древнее, нерациональное чувство невозможного присутствия нельзя объяснить логикой — ты просто физически ощущаешь чужой, тяжелый, пристальный взгляд, упершийся тебе прямо в лопатки.
Я медленно, преодолевая сковавшее тело оцепенение, обернулась и посмотрела через низкую изгородь на соседний участок.
На крыльце соседнего дома стояла женщина. Высокая, болезненно худая, в просторном темном платье, спадавшем тяжелыми складками. Ее ярко-рыжие, словно открытое пламя, волосы вспыхивали слепящим золотом под последними лучами уходящего за горизонт солнца. Она не махала нам рукой в знак соседского приветствия. На ее бледных губах не было дежурной доброжелательной улыбки. Она просто стояла, скрестив руки на груди, и неподвижно смотрела.
И смотрела она не на меня.
Ее взгляд был намертво прикован к моему отцу.
Этот взгляд длился слишком долго. Он был напитан не простым обывательским любопытством к новым жильцам, а острой, узнающей, почти враждебной въедливостью. Словно эта женщина до боли в глазах пыталась узнать в ссутулившемся, уставшем мужчине у пикапа кого-то, кого встретила — или потеряла — много лет назад. Кого-то, кто навлек на нее беду.
Я перевела испуганный взгляд на отца.
Он тоже увидел ее. Это переглядывание длилось лишь долю секунды, но эффект был оглушающим. Пальцы отца так сжали края тяжелой коробки, что плотный картон жалобно хрустнул и смялся. На его стиснутых челюстях желваки ходили ходуном, а лицо мгновенно потеряло все краски, став смертельно бледным. А в глубине его глаз — обычно сухих, строгих и усталых — вспыхнуло то самое выражение, которое я ненавидела и боялась больше всего на свете.
Дикий, первобытный, животный страх.
Не просто испуг от неожиданности. Это была паника человека, который всю свою жизнь провел в ужасе перед неизбежным днем, когда стук прошлого разрушит его хрупкий иллюзорный мир.
Женщина на соседнем крыльце не произнесла ни слова. Она медленно развернулась и бесшумно скрылась в густой темноте своего дома, даже не зажигая свет в прихожей.
Отец провожал ее исчезающий силуэт тяжелым, неподвижным взглядом до тех пор, пока за ней не захлопнулась дверь. Затем он судорожно, почти дико оглядел пустую улицу, сглотнул подступивший к горлу ком и, сделав вид, что ничего не произошло, понес свою коробку в дом, спотыкаясь на первой же ступени.
Но меня уже было не обмануть. Сердце колотилось где-то в горлу, а внутренний голос отчетливо шептал: в этом тихом, идеальном городке всё изначально было не так. И наш очередной, бесконечный побег, похоже, только что потерпел крах, вступая в свою самую опасную и темную фазу.
Глава 2. Тени в пустом доме
Дом встретил нас тяжелым, густым запахом застоявшегося воздуха, сухой древесины, старого плесени и въевшейся в стены вековой пыли. Здесь явно давно никто не жил. Каждый наш с отцом шаг глухо отдавался гулким эхом в пустых комнатах, разгоняя замершее, казалось, застывшее здесь время.
Мы заносили коробки молча, сохраняя угрюмое, почти ритуальное спокойствие, давно ставшее привычной частью нашей жизни. Ни музыки, ни непринужденных шуток, которые обычно сопровождают новоселье в нормальных семьях. Каждая картонная упаковка глухо и тяжело опускалась на деревянный пол, оставляя четкие светлые прямоугольники на запыленных половицах.
Их действительно было катастрофически мало — вся наша шестнадцатилетняя жизнь легко помещалась в кузове старого пикапа. Никаких громоздких шкафов, никакой мягкой мебели, хранящей память о семейных праздниках, никаких детских рисунков или фотографий в рамках. Только самое необходимое: свернутые в рулоны потертые одеяла, немного спартанской посуды, пара сумок с одеждой и тяжелые деревянные ящики с инструментами отца. Мы всегда путешествовали налегке, будто в любой момент были готовы бросить всё за тридцать секунд и раствориться в предрассветной ночи.
Когда последняя коробка опустилась у подножия деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, я остановилась и обтерла взмокшие от жары ладони о джинсы.
Первый этаж представлял собой скромную гостиную, совмещенную с крошечной, явно давшей усадку кухней. Старая мебель, укрытая блеклыми простынями-чехлами, казалась застывшими призраками из прошлого. Я подошла к высокому окну, выходившему на фасад, и осторожно, едва касаясь пальцами, потянула за край выцветшей плотной шторы.
Отсюда идеально просматривалась вся улица, включая подъездную дорожку и поворот из тупика. Стратегически удобный обзор, — поймала я себя на автоматической мысли и тут же поморщилась.Черт. Я уже начинала думать точно так же, как мой отец. Везде искать укрытия, точки обстрела и пути отступления.
— Твоя комната наверху, справа по коридору, — раздался за моей спиной его низкий, глухой голос.
Отец стоял у кухонного острова, тяжело уперевшись обеими руками в потертую деревянную столешницу. Его широкие плечи были привычно напряжены, а голова опущена. В полумраке нежилой прихожей он казался значительно старше своих лет: глубокие морщины вокруг рта залегли еще сильнее, а в темных, спутавшихся волосах ярко, почти ослепительно серебрилась седина. Вспышка паники на улице, вызванная той рыжеволосой женщиной с соседнего крыльца, выпила из него последние силы.
— Спасибо, — тихо ответила я, подбирая с пола свой тяжелый рюкзак. Я помялась на месте, переминаясь с ноги на ногу, а затем, преодолевая страх перед его реакцией, все же спросила: — Ты знаешь ее?
Отец даже не поднял головы. Его пальцы лишь сильнее сжались на краю кухонного стола, пока костяшки снова не побелели.
— Кого? — слишком безучастно переспросил он.
— Женщину с соседнего крыльца. Рыжую. В темном платье.
Воздух между нами мгновенно натянулся, словно перекаленная стальная струна. Отец медленно распрямился, упорно избегая встретиться со мной взглядом, и достал из кармана потертую пачку дешевых сигарет.
— Нет, — сдержанно отрезал он, щелкнув дешевенькой пластиковой зажигалкой. Пламя на секунду выхватило из тьмы его заострившиеся черты лица. — Просто сумасбродная местная. Не обращай внимания... Лив. И... постарайся не привлекать к себе лишнего внимания. Завтра нужно будет уладить документы в твоей новой школе.
Лив. Он на мгновение запнулся перед моим именем, как делал всегда, когда мы меняли города. Я привыкла к имени «Лив», хотя еще пару лет назад была Эмили, а до этого — Софи. В тексте его мысли или в бумагах для школы я могла быть кем угодно, но глухая обида от этого не становилась меньше.
— Как всегда, — прошептала я с нескрываемой горечью, крепче сжимая лямку рюкзака.
Отец замер с сигаретой у губ, собираясь что-то добавить — возможно, еще одну неуклюжую полуправду или привычное успокаивающее обещание, которому давно никто не верил. Но в этот момент звенящую тишину пустого дома разрезал резкий, надрывный и мерзкий звук.
Зазвонил его телефон.
Это был не обычный современный смартфон, а древняя кнопочная «раскладушка» — один из тех одноразовых телефонов-«огурцов», которые отец покупал за наличные на заправках и менял каждые две-три недели, беспощадно разламывая старые пополам. Звук вызова в тишине прозвучал как громкий выстрел.
Отец мгновенно вытащил чипованный аппарат из кармана. Его взгляд упал на крошечный монохромный экран, и я своими глазами увидела, как уходит последняя краска с его лица: кожа мгновенно побледнела до синевы, а губы сжались в узкую бледную линию.
Он даже не подумал ответить при мне.
— Лив, поднимись наверх и запри дверь, — отрывисто, не терпящим никаких возражений тоном приказал он.
— Папа, кто это?.. Кто звонит на этот номер?
— Сделай, как я сказал! — неожиданно рявкнул он, заставив меня вздрогнуть. Но за этой жесткой грубостью проглядывала вовсе не злость — это была чистая, животная паника человека, чей тайный узел распутался.
Он с силой прижал телефон к уху, защелкнул крышку ответа и быстро зашагал к выходу, даже не накинув куртку. Тяжелая входная деревянная дверь с грохотом захлопнулась за ним, сглотнув тихий, отрывистый и яростный шепот, вырвавшийся у него на пороге: «Я же сказал тебе, больше никогда не звонить на этот номер...»
Снаружи взревел многолитровый мотор нашего «Форда». Спустя пару секунд гравий зашуршал под тяжело проворачивающимися колесами, и звук уезжающей на высокой скорости машины быстро растворился в вечерней тишине Милл-Крика.
Я осталась абсолютно одна.
Тишина, мгновенно обрушившаяся на незнакомый дом, была почти физически ощутимой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя судорожно всматриваться в густеющие угловатые тени по углам гостиной.
Я медленно, с трудом переставляя налившиеся свинцом ноги, поднялась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Моя новая спальня оказалась совсем крошечной и унылой: узкая односпальная кровать у окна, старый рассохшийся письменный стол и встроенный шкаф, деревянная дверца которого жалобно поскрипывала от малейшего сквозняка.
Я бросила рюкзак на пол, подошла к окну и прижалась лбом к прохладному стеклу. Внизу, за темным силуэтом исполинского клена, четко виднелось соседнее крыльцо. Окна того дома были абсолютно темны, в них не горел даже дежурный свет, но меня не покидало липкое, тошнотворное чувство, что за мной пристально наблюдают из-за тех плотных, тяжелых штор.
Я тяжело сглотнула подступивший к горлу сухой ком и опустилась на голый, пахнущий пылью матрас, крепко обняв колени руками.
Кто мы такие? От кого мы бежим уже шестнадцать лет? И почему прошлое отца всегда находит нас, в какой бы глухой провинциальной дыре мы ни пытались спрятаться?
Эти вопросы терзали меня столько, сколько я себя помнила. В глубоком детстве я искренне верила, что мы с папой играем в какую-то увлекательную и тайную шпионскую игру. Но мне давно уже не шесть лет. Никакой романтичной игры нет. Есть только бесконечный, парализующий страх, сломанная, искромсанная жизнь и полная, непроглядная неопределенность. Я не помнила имени своей матери, не помнила, где именно родилась, и даже имя, произносимое отцом, иногда казалось мне абсолютно чужим. Была ли я действительно Лив? Или это очередная маска, наспех вписанная в фальшивое метрическое свидетельство?
Темнота окончательно поглотила комнатку. Я не стала включать свет, боясь выдать свое присутствие. Лишь тусклый лунный луч пробивался сквозь густые ветви клена за окном, рисуя на белесом потолке причудливые, шевелящиеся тени, похожие на тянущиеся ко мне тонкие пальцы.
Я стянула пыльные кеды, легла на жесткую кровать прямо в одежде и укрылась захваченным снизу колючим шерстяным пледом. От него пахло старым матрасом, давним дымом и холодным ночным ветром.
Где-то далеко внизу, в траве у фундамента, снова оглушительно застрекотали цикады. Уютный Милл-Крик погружался в сон, убаюканный тишиной и провинциальным покоем. Но для меня эта тишина больше не несла никакого умиротворения. Она казалась лишь обманчивым, затишьем перед грядущей разрушительной бурей.
Крепко сжимая в кулаке край пледа и чутко прислушиваясь к каждому шороху на опустевшей улице в ожидании звука возвращающегося пикапа, я изо всех сил зажмурилась. Сон приходил тяжело, прорываясь сквозь лихорадочные, тревожные мысли, пока я окончательно не провалилась в тяжелую, бездонную и липкую темноту.
